Сын молодой луны
- -
- 100%
- +
— Скоро ваша жизнь наполнится другими людьми — и вы с легкостью отбросите мой образ, печально связанный с болезнью.
— Я справлюсь, просто... все это так для меня неожиданно. Мне нужно немного времени — успокоиться, как-то свыкнуться с мыслью, что я теперь совсем здорова.
Я осторожно взял ее руку и погладил своей теплой ладонью. Потом, взглянув на часы, сказал — насколько возможно легко, будто сдувая тяжелое настроение этой встречи.
— Более никаких разговоров, вы устали. Скоро придёт сестра — после лекарства вы сможете отдохнуть.
— Нет, нет, я не устала — в вашем присутствии мне хорошо.
— Софи, на сегодня мы закончили, — сказал я, вставая. — Мне нужно продолжить обход.
— О, прошу вас, доктор, побудьте со мной еще немного — мысль о том, что мы скоро расстанемся, мучительна.
— Вы знаете, Софи, ваше общество доставляет мне особую радость — но наше время закончилось, вы должны меня отпустить: меня ждут другие пациенты. Завтра мы продолжим наш разговор — прошу вас, не нужно больше печалиться. Сегодня у вас начинается новая история — вы можете сообщить отцу эту чудесную новость.
— Думаю, вы по праву должны сообщить ему сами — он вернется на днях. — Она посмотрела на меня медленно, точно втягивая в узкую черную глубину. — После того как вы появились в моей жизни, появилась надежда, — сказала Софи, вставая, чтобы проводить меня.
— Ваше выздоровление — лучшая награда для меня.
Она стояла спиной к окну на фоне жемчужно-оранжевого солнца, поджимая нежно-розовые губы. В выражении ее лица было что-то новое, ускользающее от моего понимания, — и наконец оно приняло страдальчески взволнованный вид, будто она решалась что-то сказать и искала на то силы, одновременно стараясь отдалить сколько возможно эту минуту. Губы ее дрожали — казалось, она боролась со своим нервным трепетом — и изредка взглядывала на меня, и ее чувства невольно сообщались мне.
Через мгновение она тихо подошла очень близко и быстро обняла легкой рукой за шею — я почувствовал тепло ее тела и мягкое, сладкое касание губ, и тут же, точно той же волной, что подтолкнула, отстранила ее назад.
Она стояла неподвижно — казалось, молодое свежее дыхание, распаленное страстью, невольно разгоралось; под сдержанностью скрывался жар, все теми же резкими волнами разливающийся по всему её телу.
— Вы дороги мне с первых дней. — Она посмотрела на меня открытым, решительным и вместе с тем нежным взглядом, и вдруг яркая краска стала выступать на ее лице, слезы смущения заблестели на глазах, губы взволнованно вздрагивали. — Всё, что вы помогли мне пережить в этих стенах, позволило еще глубже укрепить мою привязанность.
— Позвольте любить вас. — Голубые большие глаза наполнялись трепетным светом. — Мне стыдно, что я не могу больше скрывать своих чувств — но мое сердце разрывается от мысли, что скоро мы расстанемся, — продолжала она, решительно глядя мне в глаза и вся пылая багровым румянцем. — Я никогда никому не говорила таких слов. — Трепетно, так чисто и просто признавалась она.
Я взял ее дрожащие руки, чувствуя, как волнительно у неё на душе. Она подняла лицо и робко улыбнулась. Глядя в ее голубые глаза, пристально смотревшие на меня, я чувствовал все то чистое, прекрасное, что в ней происходит.
Ожидание во внимательном взгляде наполняло ее нестерпимым жаром, делая еще красивее — внимательный взор задрожал, зажегся ожиданием. что, точно одинокая волна в неспокойном море, неустанно бились о пустынный берег надежды.
— В один прекрасный день вы проснетесь и скажете себе, что совсем здоровы, и почувствуете невыразимое счастье — и все возможности свободной жизни! Вы обязательно полюбите того, кто достоин вашей чистоты. — Я видел, как глаза туманятся, как она бледнеет от моих слов. Это было не то, чего она ожидала. Лицо ее сделалось печальным и неподвижным. — Я никогда не осмелюсь обмануть вас — вы дороги мне, Софи.
Она выпрямилась при этих словах и, как будто оробев, подняла голову — удивленная, убрала свою руку и отстранилась. Лицо выражало глубокое отчаяние. На миг в глазах ее мелькнула яркая вспышка — и она быстро опустила взгляд, пряча блеск под густыми ресницами; слезы покатились по бледным щекам. Вдруг она вскипела гордостью — лицо озарилось какой-то внезапной строгостью. Никогда не видел я ее такой — казалось, мысли уносили ее далеко от этой жизни, в какую-то другую, несбыточную, — и она сказала с обидой в голосе, глядя резким, пронизывающим взглядом, от которого мне стало не по себе.
— Но я люблю вас. — Она взяла меня за руку и, не спуская глаз, прямо и смело смотрела, сдерживая дыхание — отыскивая в мыслях, чтобы сказать, и в ответ услышать совсем другие слова.
— Нет, вы не можете любить меня, Софи. Я знаю — не обманывайтесь: но это не может быть правдой. — Я изо всех сил старался приглушить колющую боль от моих слов.
— Перестаньте обращаться со мной как с ребенком, — не выдержала Софи. Выражение ее лица заметно изменилось — волнение и детскость исчезли, и выступило холодное, и даже, несколько суровое выражение. Слеза катилась по ее щекам.
— Не пытайтесь уверить меня, что я ошиблась? — говорила она быстро. — Я знаю, я люблю и умираю от любви к вам? Не хочу я этой жалости и притворства! Вы должны любить меня — разве может все кончиться иначе?
— Не гневайтесь на меня, Софи — после всего, что мы прошли вместе, я испытываю к вам привязанность и нежность, которая непозволительна врачу.
— Ах, прекратите! — вскрикнула Софи. — Почему вы уберегли меня тогда? Лучше бы я умерла!
И ярко, точно молния, поразившая метким ударом сердце, вспомнилось ее тогдашнее лицо, и ее чувства, и слова.
Она мрачно посмотрела на меня из глубины темных глаз и тихо сказала:
— Я для вас только работа. Все притворство — ваши чувства принадлежат другой женщине. Когда вы разговариваете со мной, ваши мысли где-то далеко. В наших встречах всегда, всегда есть она.
Губы ее чуть дрогнули. Она вдруг замерла. Возникла долгая мучительная пауза.
— От вас ничего не ускользает, Софи. — Я постарался улыбнуться, но вышло как-то глупо. — Но это не то, что вам кажется. Я вовсе не хотел отнестись к вам бездушно — вы должны меня извинить, если я обидел вас. Если бы вы знали меня лучше, вы бы и не подумали влюбляться. Ваша юная чистая душа не должна наполняться любовью к такому человеку, как я.
— Я люблю вас, кем бы вы ни были.
— Софи, это невозможно…
— Не говорите! Пожалуйста, не говорите больше! Ни слова — уйдите! Прошу вас. — Она резко встала и подошла к окну.
Я стоял и смотрел на нее, чувствуя беспомощность. Она вдруг представилась мне чем-то вроде большой прекрасной птицы — такой трепетной, робкой и нежной, что малейшее грубое прикосновение сомнет и оскорбит красоту ее души.
— Прошу вас, Софи — не ускользайте.
Я подошёл и нежно обнял её — как самого близкого друга. Она покорилась. И тут все впечатления разом прихлынули к моему ослабевшему сердцу — я чуть не заплакал, понимая ее боль.
— Я прошу вас, я умоляю, — вдруг совсем другим, искренним и нежным тоном сказала она. — Мне ужасно неловко — это ранит. Уходите. Ни слова больше.
Мы долго молчали. Затем я медленно развернулся и почувствовал, как в окно влетел легкий ветер и, точно сочувствуя ей, стал прогонять меня, подталкивая прочь.
Я хотел еще что-то сказать — и не мог. Она повернулась, и лицо ее приняло странное выражение холодного отчаяния — глаза наполнились слезами, она опустилась в кресло и закрыла лицо руками.
Я смотрел на ее образ — полный сочувствия — на фоне плотных лучей яркого солнца, пробивающихся сквозь окно в надежде утешить и приласкать своим теплом.
Молодой покалеченный цветок, зажатый в тиски обстоятельств. Но скоро все изменится — она вернется к жизни и распустится. Я закрываю глаза, и в полной тишине мне тошно от собственных слов — я сам в них не верю.Мои разумные, честные, совершенно ей не нужные слова к ее чувствам невольно обернулись болью для нас обоих.
Я почувствовал, что что-то поднимается к горлу, сворачиваясь омерзительным тугим узлом, щиплет нос — я втянул ее сладкий воздух, и почувствовал как подступают слезы. Я так долго сражался, я почти вытянул ее на свет— и в последний момент упустил. Я виновен в ее слезах, и что-то еще скользнуло в мыслях: я сделал что-то непоправимое, случится какая-то трагическая жестокость.
Я вышел, прикрыв за собой дверь, чувствуя взгляд, провожающий меня. Она осталась одна — со слезами на бледных щеках.
В тишине пустого коридора, в беспокойной, бессвязной толкотне мыслей, я почувствовал, как гадок сам себе.
Готовясь ко встрече с Софи, я допустил ошибку — не мог предположить, что ее чувства окажутся иными, что я не отвечу взаимностью и она не поймет, и этот отказ очень скоро откроется мне во всей своей разрушительной силе.
Я бросил взгляд на больничные карты, сжав зубы до боли, и подошел к следующей двери.
Глава 2. Марго.
На мой престол взошла звезда— звезда пленительного счастья. Яожил. Точно теплота, коснувшись,показала, где разливаютсяморя, где золотистые просторныелуга, где бесконечные чистейшиеснега, где забавляется средивершин широкая река, где слышеншепот озорного ветерка, где уприроды щедрой - любой способенбрать блага. И я прозрел — дляжизни, для любви, для высоты…Норазве вправе я? Тут место длятакого, как она. Но я посмел — ирасщепилась красота. Я виноват, яне хотел, но так была пленительназвезда.Через несколько часов, когда день клонился к закату, большие настенные часы пробили семь, огненное солнце неторопливо поползло за горизонт, и фиолетовые сумерки плотным покрывалом ложились на суетный мир, растягивая его звучание мягким матовым свечением, я простился с последним пациентом и вышел в тишину пустого коридора.
Пройдя несколько шагов, точно сдавленный какой-то скрытой пружиной, я круто развернулся и, жадно глотая воздух, поспешил в обратную сторону.
Зрительный образ с каждым шагом с удивительной точностью собирался в моем сознании, перенося к началу дня — в тишину комнаты, где так одиноко стояла она, обожженная порывом нежных чувств, точно лучами палящего солнца, с каким-то странным отпечатком неизбежности на юном лице.
Она молчит, тщетно стараясь сделать усилие над собой и справиться с чувствами, что точно волны в неспокойном море, одна за другой бьются о пустынный берег надежды. Побелевшие губы, пробуя улыбнуться, слегка вздрагивают, точно преграждая путь словам, что бессвязно скопились в один большой ком в искреннем непонимании, как дать себе свободу; опущенные худые руки с дрожащими пальцами перебирают на острых коленях бледные складки скромного платья только затем чтобы скрыть этот предательский трепет. Большие блестящие глаза, исполненные юной любви, медленно гаснут, утрачивая в моем холодном взгляде надежду — робкую искру, что позволила бы беречь в чистом сердце мечту. Во всем этом есть что-то прекрасное, вызывающее тихое романтическое блаженство души, и в то же время потаенно страшное, рожденное где-то в глубине, под сбивчивый ритм раненого сердца, опутанного ясным пониманием конечности каждого пути.
Тяжелые мысли, лишая душевного равновесия, разрастались в сознании как раковая опухоль до размеров, более не подвластных моей воле, рождая чувство, похожее на вину, за отстраненность и одновременное ощущение какой-то недозволенной привязанности к юной Софи. Я словно блуждал в полной темноте, гонимый порывами колючего ветра, не в силах принять верного решения, не зная, где найти правильный путь. От этого малодушного, непозволительного состояния мыслей я вновь стал себе гадок. И хотелось бежать, бежать от самого себя.
Через секунду, пристыженный собственным терзанием, я сделал глубокий выдох, остановился и в нерешительности замер — подошел к окну и несколько секунд молча смотрел немигающим взглядом вниз, на пустой тенистый ковер старого парка, засыпающего под издыхание долгого дня. На небе высоко плыли длинные серебристые облака.
Все выглядело безупречно очерченным, атласно гладким, словно одно верное мягкое скольжение, и от этого становилось не по себе: мир так не существует, противореча всем законам мироздания. От этого ощущения неправильности приходило мрачное понимание приближающейся беды, полного крушения плоской устроенности больничной жизни — чего-то настолько дурного, что в одно мгновение приведет эту застывшую идиллию в неизбежное равновесие.
Время мягко таяло, как догорающая свеча, погружаясь в тишину, стараясь сбежать от моего мутного настроения, замедляя механический бег, текло неспешно, плавно разливаясь приятным вязким потоком усталости, лениво потягиваясь и зевая на каждом шагу, погружаясь в сладостную красоту теплого вечера. Казалось, весь мир замедлил свой ход под сладкий шепот деревьев, в мягком поглаживании ветра.
Вечерняя прохлада разгоняла последние солнечные отголоски, сгущались тени в бледном свете засыпающего дня, и созревало темно-синее полотно неба, затягивая в себя, точно в черную бесконечную темноту. Тускло загорались множество толпящихся звезд — словно собирались гости в ожидании положенного часа, дрожали в приятном возбуждении; вот-вот, закончив последние штрихи вечернего туалета, из-за горизонта появится виновница торжества, чтобы осветить ночной мир своим чарующим холодным томлением.
Вглядываясь в пустой сумрак парка, касаясь ладонями гладкой холодной поверхности стекла, я желал растопить это равнодушное наблюдение, протянуть руки, коснуться трепета — живого, вибрирующего, теплого волнения жизни, вдохнуть всю эту многоликую красоту свободно, довериться и плыть куда позволит взгляд, окунуться в водоворот взлетов и падений, отпустить старые связи, забыть обязательства, умыться душой, отбросить прошлое и вновь стать никем. Но с тоской понимал: это только минутная слабость, рожденная красотой природы. Выбор сделан много лет назад — места для возможных перемен уже, верно, никогда не будет. Я продолжу свой ежедневный бег, двигаясь по знакомым указателям. От этой мысли стало нестерпимо одиноко, как человеку, что идет по чужой дороге в поисках своего счастья.
Внезапно, в водовороте растрепанных чувств, я ощутил весь холод своего отказа, увидел ее глазами жестокость, о которую ударилась ее чистота. В выражении ее лица, с которым были сказаны последние слова, было что-то до того неотразимо скорбное — я захотел бежать к ней, взглянуть на нее еще только раз, разъяснить, утешить, увидеть мягкую приветливость, прогнать дурные навязчивые мысли — ощущение, будто расстался с ней навсегда. Какая-то невидимая сила тянула меня, но я понимал, что не смею — у меня нет права возвращаться: мое появление она расценила бы как желание, закованное в рамки профессиональной этики, но все же желание, дающее почву для слабой надежды. Я крепко сжал зубы и и закрыл глаза. Мысли быстро и беспорядочно закружились в голове, точно в какой-то горячке, поочередно пугая и успокаивая, подбирая единственно верное решение.
Сегодня ей больно, но завтра, верилось, она изменится в своих чувствах, она уже не будет прежней хрупкой девочкой, она непременно станет сильной молодой женщиной, расцветшей для любых, даже самых крутых поворотов судьбы.
— Завтра! Завтра, — промолвил я вслух, — все будет завтра.
Я сделал глубокий выдох, ощущая приятное мягкое расслабление. Всюду кружило особенное настроение — мир задышал тишиной, приглашая продолжить слепое скольжение. Я соглашаюсь, делая шаг все же в слабой надежде, что что-то войдет в мою жизнь и изменит ее правильный механический ход.
Вдруг в глубине парка что-то тронуло мое внимание. Расплывчатая темная фигура высокого человека в неприметном пальто медленно двигалась в полукруге горбатых деревьев, внимательно вглядываясь в окна больницы. Я прищурился в желании разобрать образ. Худое, бледное как полотно лицо, черные с частой сединой волосы, тонкий орлиный нос, угрюмый взгляд из-под густых нависших бровей. И в то мгновение, как размытая темная фигура обрела знакомые черты, я ощутил тяжесть, о которой говорила Софи, — ожидания, что возлагались, мгновенно легли на плечи.
— Роберт! — не доверяя увиденному, проговорил я сам себе. — Зачем ему прятаться темноте?
Все складывалось настолько нереально, что я почти поверил: мне это только чудится, подсознание посылает усиленное чувство тревоги в образе ее отца. Должно быть, враждебная часть меня пытается еще больше ранить, наказать возбуждая воображение пугающими видениями — и я перестал управлять собой ускользая вместе с сегодняшним днем, теряя здравый рассудок.
Я закрыл глаза и медленно втянул длинную прохладу в царивший внутри хаос, в надежде, что, открыв глаза, увижу трезвый, расставленный по своим местам, четко управляемый мир.
— Мне кажется, я схожу с ума — сухо и бесцветно звучало в моей голове, точно издалека, объясняя живое безумие мыслей, что витали повсюду.
— Маркус! — плотный, сильный голос звучно разнесся по пустому коридору и ворвался в беспокойные мысли, вернув меня в ускользающую действительность.
В мою сторону быстрым упругим шагом шел Александр — высокий, стройный, осанистый мужчина с зачесанными назад блестящими прядями черных волос, правильными, даже красивыми чертами лица, жесткими темными глазами из-под чуть выступающих надбровных дуг, с сильной, чисто выбритой челюстью и легким напылением надменной уверенности. Врач женского отделения. Мой коллега и лучший друг еще со студенческой скамьи.
В его манере держаться было столько нескрываемой гордости, столько свободы — такая глубокая, неукротимая решимость билась сквозь оболочку физической красоты, что всегда вызывала во мне невольную зависть.
— Я искал тебя, — он радушно улыбнулся, обнажив крупные белые зубы. Широкая ровная улыбка шла его отточенному лицу, делая его образ добродушно-веселым.
— Ты испугал меня. — Я сделал несколько шагов ему навстречу и крепко пожал протянутую руку. Он какое-то время внимательно скользил оценивающим взглядом, насмешливо покачивая головой, будто лишая значимости все те волнения, что толпились в моей душе.
— В чем дело, старина? — весело спросил он. — У тебя такой вид, будто увидел призрака.
— Вернее не скажешь! — я невольно повернул взгляд: знакомая фигуры исчезла в густой нависшей темноте. — Так показалось, — тихо сказал я. — Впрочем, не важно. Трудный день.
— Постой, — он поднял широкую ладонь, как бы преграждая словам дорогу, — не говори ни слова, позволь мне самому. — Он пристально, словно следователь, заскользил по мне острым взглядом. — Кто-то из пациентов всецело завладел твоими мыслями и нашел доступ к сердцу?
Сам же Алекс был одним из тех людей, кто не подвергался такому риску. Мне вдруг стало неловко за его отношение к нашей работе. Для него больница была местом исключительно функциональным, с четкими ровными границами. Пациентов он не любил, что не мешало ему мастерски диагностировать их болезни, без всякого сострадания выводить демонов на свет и публично, упиваясь собственным профессиональным величием, сжигать их под ликующие аплодисменты, оставляя на месте наспех зашитую пустоту, с которой его пациентам предстояло учиться жить,
По мне, Алексу не хватало доброты, сострадания и искреннего интереса к личной истории пациентов, что нередко позволяет понять истинную, глубинную причину болезни, которую человек носит под темной пеленой молчания, скрывая порой даже от самого себя. И только в тесном контакте можно увидеть это зерно, и излечить пациента по-настоящему. Доброе, сердечное отношение делает хорошего врача истинным спасителем человеческой души. Но я также понимал: человек не может дать того, чего у него нет. Хотя Алекс был не так упруг, как хотел казаться, в нескольких местах можно было проникнуть под его холодный панцирь и коснуться чувствительной струны, скрытой в самом центре его души.
— Завладел мыслями, — шутливо повторил я, не глядя ему в глаза. — Уверяю, ты ошибаешься.
— Не пытайся обыграть меня — я знаю тебя много лет, и к тому же я отличный врач. Если на чистоту — много лучше тебя, лишенный всей этой бессмысленной душевной шелухи. — Он мягко, сочувственно улыбнулся.
— Будь ты лучше меня, мой старый добрый друг, на дверях заведующего отделением было бы твое имя, — вспыхнул я неожиданно для самого себя в ответ на его добродушную дерзость.
Он усмехнулся, похлопав меня по спине. — Согласен, но держу пари — со временем эта случайность будет исправлена, дай срок.
— Ты думаешь занять мое место? — я не сводил с него глаз и видел удовольствие, разливающееся по его лицу, находившее полное отражение в его жестах, в его движениях.
— Не делай столь глупого вида, будто тебе это неизвестно — я говорю это, глядя в твои глаза, сохраняя многолетнюю дружбу между нами. Довольно, скидывай свою напыщенную маску и выкладывай, что произошло.
— Не спрашивай меня, я не могу сказать всего.
Его глаза испытующе следили за выражением моего лица, исследуя, казалось, каждое его движение, каждое изменение.
—Ты позволил им врываться в собственные чувства. Ты врач — это недопустимо, и в первую очередь для тебя самого. Ты знаешь это не хуже меня.
— Софи, — пристыженно сдался я.
Казалось, он ожидал этого ответа. Лицо его не выразило никакой перемены — сохраняло все то же внимательное участие с легкой игривой усмешкой.
— Это милое дитя не покидает твоих мыслей даже после сеансов — ты к ней привязался, и надо сказать, совершенно напрасно. Не стоит подпускать даже особенных для сердца пациентов так близко, что нельзя расстаться с ними, закрывая за собой дверь.
— Она поцеловала меня, — тяжело добавил я, невольно опустив взгляд.
— И что же ты сделал? — Он радушно засмеялся тем же сдержанным смехом терпеливого добродушия.
— В том-то и дело, что, кажется, ничего из того, что следовало, — с раздражением на самого себя выпалил я, взглянув честно на истинную причину своего профессионального самобичевания.
— Влюбленная пациентка — обычное дело. Уж ты-то со своим заботливым, обволакивающим настроем должен привыкнуть к такому. Не стоит волноваться — она прощается с тобой и хочет сохранить нежное воспоминание, перечеркнуть одним мгновением весь тот ужас, что удержал ее все эти годы.
— Конечно, ты прав, но я не могу избавится от чувства, что должен что-то исправить.
— Отбрось эту бессмыслицу — вскоре она забудет о тебе. Молодая богатая девушка — весь мир отец положит к ее ногам. А для тебя это прекрасная возможность подняться выше. Это была долгая и очень хорошая работа, которой ты, уверен, и сам доволен. Я нисколько не удивлен и очень рад твоему успеху. Прими мои искренние поздравления! Отбрось все, что мешает насладиться победой.
Мне было крайне приятно высокое мнение такого честолюбивого человека — оно заставило взглянуть на себя и внутренне улыбнуться, признавая свой успех. Алекс был несомненно прав. Выздоровление Софи открывало для меня профессиональные возможности, прокладывая уверенным шагом дорогу на пост главного врача больницы.
— Согласен — пора выбираться из этой бессмысленной толкотни мыслей.
Он одобрительно улыбнулся, затем резко перевел внимание с моего лица и пробежал вопросительным блестящим взглядом, словно заметил то, что необъяснимо ускользало от его интереса весь наш разговор.
— Отличный костюм! — Он прищурился, делая шаг назад, — Ты, конечно, безнадежен, но даже для тебя это слишком. Надеюсь, не выздоровление Софи заставило тебя так блистать?
— Годовщина! — коротко объяснил я, невольно опустив глаза.
Повисла долгая, холодная, как острие бритвы, пауза, что медленно отделяла нас друг от друга.
— Конечно, как я мог забыть. — Мне показалось, что последнее слово он произносил натянуто — скорее даже обманчиво. — Поздравляю, тебя друг мой!
— Но только тебя. Никак не пойму: как такая роскошная женщина, как Марго, могла серьезно увлечься тобой? — Глаза сохраняли спокойное выражение, но все лицо дрожало нервическим оживлением каждого мускула.
Я смутился проваливаясь в воспоминания, но постарался не подать виду.
— Не понимаю, чему ты удивляешься, я богат, умен, успешен на твердом пути блестящей карьеры и вообще просто хороший человек. Нельзя ничего лучшего и желать — шутливо постарался разрядить я тяжелую атмосферу, что назревала в душе сгущаясь в темные тучи в ожидании грозы.
— И еще ты принадлежишь всем пациентам нашей больницы — а это не скучная кампания, требующая твоего постоянного внимания. Скажи, это не нарушает вашего семейного благополучия? — он язвительно усмехнулся, приглаживая свои чернильные волосы.
— Знаешь, каждый раз возвращаясь за полночь, я вижу, как она уже спит. В другое время подолгу молчит, обижается. А потом не выдерживает — требует, нет, не словами: смотрит на меня, а во взгляде я читаю это требование принять какое-то решение — решение, очень мучительное для меня: выбрать, кто для меня важнее.
— И кто же тебе важнее? — холодная улыбка полоснула мои растревоженные чувства. — Я бы поставил на наших любимых психов, тебе кажется, что они без тебя пропадут, заблудятся в собственной непроглядной темноте. Не жалеешь ни сил, ни времени, стирая свой талант об их пошлые истории, которые они плетут для тебя, придавая хоть какой-то вес своим жалким жизням.