- -
- 100%
- +
Если бы мне кто-нибудь сказал, что я умру в шестнадцать лет, то я бы, наверное, поспорила. Не потому что была особенно оптимистичной, а просто потому что шестнадцать лет — это тот возраст, когда смерть кажется чужой историей, которую рассказывают в новостях про других людей. Не про тебя. Никогда про тебя.
Никто мне ничего не сказал, поэтому в то утро я просто шла по улице в наушниках, наслаждалась тем, что учёба закончилась три часа назад, и думала примерно ни о чём. Это было хорошее состояние. Я его ценила.
Погода была хорошая. Солнце светило с той степенью интенсивности, когда тепло, но ещё не жарко, асфальт не раскалился, и идти было приятно. Я только что вышла из кафе, где мы с девчонками просидели дольше запланированного — Натка заказала третий латте и начала рассуждать о смысле жизни, что всегда затягивает. В наушниках как раз включился мой самый любимый трек, тот самый, под который я обычно ускоряю шаг и смотрю вперёд поверх голов, а не под ноги.
Именно поэтому я не заметила мазерати.
Вернее, заметила. Просто на полсекунды позже, чем следовало. Он летел по улице с такой скоростью, словно водитель заключил пари с физикой и очень хотел выиграть. Я успела подумать — вот идиот — и на этом мои светские мысли закончились. Удар был такой силы, что следующие секунды я провела в воздухе, что само по себе было бы занятным опытом при других обстоятельствах. Пятнадцать метров, если кто-то потрудился посчитать. Приземление вышло без аплодисментов.
Боли не было. Это меня удивило, я всегда предполагала, что умирать больно. Оказалось, нет, по крайней мере не сразу. Просто тишина внутри, хотя снаружи всё было наоборот: кто-то кричал, над головой мелькали лица, какая-то женщина прижимала руки к щекам с видом человека, увидевшего что-то принципиально невозможное. Мужчина в сером пиджаке тянул из кармана телефон, то ли звонить в скорую, то ли снимать. Может, хотел сделать фото для истории. Может, просто не знал, что делать, и телефон был первым рефлекторным движением. Я бы не осудила — я сама иногда так делаю.
Делала. В прошедшем времени, как выяснилось.
Я так и не поняла, что он там снимал. Не успела.
Свет появился раньше, чем я сообразила, что темнота уже наступила.
Тоннель существует — все возвращенцы с того света говорили правду, что приятно знать. Белый, тёплый, немного похожий на длинный переход в метро, только без запаха и рекламы ортопедических матрасов. Я пролетела по нему быстро и оказалась в месте, которое было полно света — не лампочного, не солнечного, а какого-то другого, без источника, просто везде сразу и нигде конкретно. В центре этого света стоял силуэт, яркий настолько, что смотреть на него можно было только вскользь, как на солнце.
Я подумала — бабушка. Она умерла три года назад, и если кто-то из моих близких мог оказаться по ту сторону, то только она. Но силуэт был слишком высоким и слишком официальным, что ли. Бабушка никогда не производила впечатления официального человека — она производила впечатление человека, который сейчас угостит тебя пирогами и расскажет что-нибудь смешное про соседку с третьего этажа.
Это была явно не она.
— Кто вы? — спросила я. — И где я нахожусь?
— Хм, — сказал силуэт, и голос у него оказался низким, чуть насмешливым — не злобно, скорее с интересом, как смотрят на неожиданно занятный экспонат. — Я Хель. Повелительница мира мёртвых. Забочусь о душах, не попавших в Вальхаллу. А в Вальхаллу ты, надо полагать, не особо и стремилась.
В школе я несколько лет увлекалась скандинавской мифологией — читала всё подряд, от академических пересказов до фанфиков сомнительного качества. Хель я знала: дочь Локи, правит Хельхеймом, наполовину живая наполовину мёртвая, просто выполняет работу и никого особо не обижает. В теории я была готова к такой встрече. На практике — нет, потому что никто никогда не бывает готов к такой встрече, и особенно в шестнадцать лет, стоя посреди безымянного света без источника после того, как тебя сбила машина на пешеходном переходе.
Но паниковать было некогда, поэтому я не паниковала.
— Очень приятно, — сказала я, потому что вежливость в критических ситуациях — это последнее, что у нас остаётся. — Я Кристина. Хотя вы, наверное, уже знаете.
— Знаю, — подтвердила Хель. — И знаю, что ты не из тех, кто долго тратит время на растерянность. Поэтому перейдём сразу к делу. У тебя есть возможность продолжить существование. Не здесь — живой, в теле, в мире.
— Снова родиться? — Я представила себя орущим младенцем в роддоме, потом себя в первом классе с бантами, потом снова в шестнадцати годах с нуля, и внутренне поморщилась. — С самого начала, со всем этим?
— Это один из вариантов. Но не единственный. — Хель сделала что-то неуловимое — не жест, скорее намерение жеста. — Можно воплотиться в уже существующего человека. Чьё тело свободно или вот-вот освободится. Сейчас... — пауза, будто она листала что-то мысленное. — Секундочку.
Ожидание вышло неловким. Я стояла, богиня смерти проверяла свой список, и я успела подумать, что загробный мир устроен примерно как отдел кадров — только с хуже прописанными вакансиями и без чая на собеседовании. И судя по всему, с одним менеджером на весь поток.
— Итак, — сказала наконец Хель. — На сегодня две позиции. Первая: молодой охотник, средневековье, умирает прямо сейчас от тяжёлой болезни. До недавнего времени крепкий и здоровый. Жена, изба и лес прилагаются. Душа его уже почти ушла, тело освобождается. Жизнь простая, понятная — охота, костёр, зима девять месяцев в году.
— И жена, — добавила я.
— И жена, — согласилась Хель без какой-либо интонации. Совсем без какой-либо.
— Понятно. А вторая позиция?
— Другой мир. Не твой. Молодая женщина, двадцать два года, в коме. — Она помедлила. — Попала туда после того, как её избил муж. Её душа тоже уходит. Тело будет свободно. Но я обязана предупредить: мир там тяжёлый. Тоталитарный. Женщины там юридически бесправны — не как красивая фигура речи, а буквально, по закону, с документами и печатями. Одно неверное слово, один взгляд не в ту сторону, любое отступление от нормы — последствия будут очень серьёзными. Это не метафора.
Я помолчала, прокручивая оба варианта.
— Значит, выбор такой, — произнесла я медленно. — Средневековый охотник, который каждый день убивает безобидных зверушек, чтобы не умереть с голоду, а по ночам развлекается с женой, которую я в глаза не видела. Или молодая женщина в государстве, где меня могут повесить за косой взгляд. Это всё, что есть в наличии?
— В целом, — сказала Хель.
— Богатый выбор. Прямо Жанна д'Арк из параллельного мира или неандерталец со стажем.
— Жизнь охотника объективно безопаснее, — заметила богиня, и в её голосе мне почудилась осторожность — аккуратная, профессиональная, как у врача, который говорит правду, но не хочет пугать раньше времени. — Там нет системы, специально выстроенной против тебя. Там просто природа, холод и необходимость добывать еду. Это честнее.
— Зато скучнее.
Хель промолчала. Это было очень красноречивое молчание — из тех, которые говорят «я не буду это комментировать, но ты права».
— Подождите, — сказала я. — А мои знания? Я туда отправляюсь пустая или нет? Языки, программирование, музыка. Бразильское джиу-джитсу вместе с рукопашным. Всё это исчезнет как утренний туман?
— Если считаешь, что они тебе нужны — они останутся, — ответила Хель. — Но учти: тело другое. Навыки в голове есть, а мышечная память и физические возможности — другие. Придётся нарабатывать заново. Это не быстро и не просто.
— Но знания в голове остаются.
— Остаются.
Я подумала про языки — пять более или менее уверенных, ещё два в процессе. Про программирование, которое учителя называли талантом, а я называла здравым смыслом и упрямством. Про музыку. Про книги, которые я читала и помнила целыми кусками. Про песни — сотни песен в голове, от классики до того, что выходило в прошлом месяце.
А потом я подумала вот о чём: в мире, где история пошла иначе, очень многого из всего этого попросту не существует. Ни книг, которые я знаю. Ни песен. Ни изобретений, ни фильмов, ни целых пластов того, что у меня в голове и что мне кажется само собой разумеющимся.
Это была неожиданно интересная мысль. Очень неожиданно интересная — особенно для человека, который пять минут назад был сбит машиной и технически мёртв.
— Решено, — сказала я. — Беру тоталитаризм.
Я сказала это уверенно, и уверенность была настоящей. Только где-то на краю, почти незаметно, мелькнула мысль о маме, как она будет искать меня взглядом в толпе ещё долго после того, как перестанет это делать сознательно. Эту мысль я убрала. Не потому что она не имела значения. А потому что если её не убрать, то всё остальное развалиться.
Хель помолчала чуть дольше, чем нужно для простого подтверждения.
— Ты понимаешь, что это не приключение? — спросила она, и голос у неё был совершенно ровный, без нажима и без осуждения. Просто вопрос. — Там по-настоящему опасно. И по-настоящему несправедливо, не в смысле красивой сюжетной несправедливости, которая разрешается в финале, а в смысле каждодневной, бытовой, встроенной в каждую мелочь.
— Понимаю, — сказала я.
— И всё равно?
— Я шестнадцатилетняя девчонка, которую только что сбила машина на пешеходном переходе, — ответила я. — Моя способность взвешивать риски в данный момент, возможно, немного пострадала. Но да. Всё равно.
Хель помолчала ещё секунду. Мне почудилось, что она почти улыбается — хотя разглядеть в этом свете что-либо было невозможно.
— Да будет так, — сказала она.
Свет начал гаснуть медленно, как будто кто-то поворачивал регулятор. Я успела подумать, что надо было спросить хоть что-нибудь конкретное про новое тело — имя, возраст, как зовут этого самого мужа, который так обращается с людьми, есть ли там хоть какая-то еда, которую я смогу есть. Но потом свет исчез совсем, и думать стало нечем.
Последнее, что осталось от той жизни — запах асфальта и чей-то голос, кричащий «вызовите скорую». Кто-то всё-таки догадался.
Поздно. Но приятно.
---
Первое, что я услышала в новой жизни — это чужой голос, говоривший о моей стоимости.
— ...восстановление прошло лучше прогнозируемого, — произносил кто-то негромко, явно не обращаясь ко мне. Мужчина, судя по голосу. Привычный к тому, чтобы его слушали, и к тому, что его слушают именно так —
внимательно и без возражений. — Но окончательное заключение по функциональности даётся только после полного выхода. Владелец уведомлён?
— Уведомлён, — ответил второй голос, женский, ровный. — Интересовался сроками.
— Скажите: состояние удовлетворительное. Динамика положительная. Если так продолжится, то через двое суток выпишем.
Шаги. Потом первый голос добавил, чуть тише:
— Повреждения, не связанные с основной травмой, зафиксированы в карте. Все.
Повисло недолгое молчание. Такое, когда оба всё понимают и оба молчат именно поэтому.
— Все, — повторил он ещё раз, и в этом втором «все» не было ничего, кроме точки в конце предложения. Просто точка. Просто факт.
Я лежала с закрытыми глазами и не двигалась. Не потому что не могла — просто инстинкт сработал раньше разума: сначала понять обстановку, потом давать знать, что понял. Это базовое правило, которому учат на занятиях по рукопашному бою. Надо же, пригодилось. Жаль, что именно так.
Потолок был белый — я это знала, не открывая глаз, потому что свет сквозь веки шёл ровный, без теней. Пахло чем-то дезинфицирующим и сухим, с лёгким химическим привкусом — больница, это однозначно. Справа равномерно капала капельница. Под простынёй к руке тянулась трубка, которую я чувствовала кожей.
Голоса ещё немного поговорили про документы, которые нужно было оформить до вечера, — потом шаги, дверь, тишина. Почти тишина: осталось чьё-то дыхание, ровное и терпеливое, и звук перелистываемых страниц.
Я подождала минуту. Потом открыла глаза.
Белый потолок, белые стены с тёмно-серой полосой у самого пола — видно, кто-то решил, что это и есть дизайн. Слева окно с мутноватым стеклом, за которым угадывалось серое небо и какое-то казённое здание, явно из той же архитектурной школы «главное чтобы стояло». У стены сидела женщина в тёмной форме с папкой на коленях и читала что-то, демонстративно не глядя в мою сторону.
Я попробовала пошевелить пальцами. Они послушались — медленно, будто спросонья, но послушались. Рука была чужая. Не онемевшая, не отёкшая — именно чужая. Другие пропорции, другой оттенок кожи, другая длина пальцев. Я смотрела на неё с тем странным чувством, с каким смотришь на случайно надетую чужую куртку: всё застёгнуто правильно, всё на месте, но что-то фундаментально не то.
Ну что ж. Получилось, значит. Я здесь, в теле, в мире, всё как договаривались. Хель не соврала, приятно иметь дело с честными богинями. Занесу в список людей, которым можно доверять. Список пока маленький, но хоть что-то.
— Очнулась, — сказала женщина у стены. Не вопрос — констатация. Она сделала пометку в папке, встала и подошла ближе. Лицо усталое и профессиональное одновременно, как бывает у людей, которые видели много всего и давно научились не брать лишнего домой. — Как тебя зовут?
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Мира, — сказала я.
Мира. В мире. Ну да, совпадение века.
Имя пришло само, раньше чем я успела подумать. Просто всплыло — как будто оно уже было здесь, где-то на краю этого сознания, ждало. Может, какой-то след от прежней хозяйки тела. Может, просто то, что называют мышечной памятью, только не мышечной, а какой-то другой. В любом случае имя вышло уверенно, без запинки, и это было хорошо. Значит, врать я здесь смогу убедительно. Тоже полезный навык.
Женщина кивнула и снова сделала пометку.
— Мира Дорр, — произнесла она тем же ровным голосом. — Охраняемое лицо. Речь внятная, реакция адекватная. Это хороший знак. Владелец будет уведомлён об улучшении.
Я смотрела в потолок и думала о слове «владелец».
Мира Дорр, охраняемое кем-то лицо, у которого есть владелец. Чувствую себя каким-то домашним питомцем. Хорошим, ухоженным, но всё же питомцем, которого лечат, потому что он стоит денег, и о выздоровлении которого уведомляют хозяина.
Хель предупреждала честно и я сама выбрала, претензий нет. Но одно дело слышать «тоталитарный мир, женщины бесправны» в разговоре с богиней смерти, стоя посреди загробного света. Совсем другое лежать на больничной койке с чужой рукой и чужим именем и слышать, как незнакомая женщина произносит слово «владелец» голосом человека, зачитывающего инвентарный номер на складе. Как иногда пара слов может сказать о месте больше, чем целая энциклопедия.
Потому что здесь это и было просто обычное рабочее слово. Никакого особого веса, никакой неловкости — примерно как сказать «стол» или «окно».
— Вам нужно что-нибудь? — спросила женщина. — Воды?
— Пожалуйста, — сказала я.
Она принесла стакан. Небольшой, металлический, с загнутым краем. Вода была чуть тепловатой, не холодной и не горячей, просто комнатной температуры. Я пила маленькими глотками и боковым зрением изучала комнату.
На стене у двери висел лист в деревянной рамке под стеклом — прямо как в поликлинике дома, только вместо расписания врачей что-то с нумерованными пунктами. Отсюда я могла разобрать только верхние строчки: что-то про обязанности, что-то про уведомление, и в третьем пункте — про взгляд, который должен быть направлен не выше чего-то там.
Регламент, который засунули аж в рамочку под стекло, как какую-то реликвию. Интересно, в какой момент кому-то пришло в голову, что правила поведения в больничной палате нуждаются в особой торжественности оформления.
Буквы, впрочем, были знакомые, и язык, судя по ритму, тоже близкий к тому, что я знала. Это было приятно. Первая по-настоящему хорошая новость с момента пробуждения.
Женщина забрала стакан, сделала ещё одну пометку и закрыла папку.
— Завтра придёт врач, — сказала она. — Осмотр, вопросы по состоянию. Стандартная процедура. И, вероятно, ещё кое-кто.
— Кто именно? — спросила я.
Она посмотрела на меня. Не удивлённо — оценивающе, взвешивая что-то своё.
— Достопочтенный Дорр, — произнесла она наконец. — Ваш владелец. Дал знать, что хочет лично удостовериться в состоянии. Это нормально, не волнуйся.
Последние два слова прозвучали странно, не потому что были плохими, а потому что она явно произнесла их автоматически, как говорят что-то привычное и необязательное. «Не волнуйся» в адрес человека, которого завтра придёт осматривать мужчина, отправивший её в больницу. Нормально. Всё нормально, просто придёт посмотреть на имущество.
Я кивнула.
— Хорошо, — сказала я.
Женщина вернулась к своему стулу. Снова открыла папку и снова начала читать. Жизнь продолжалась в обычном режиме, для неё, во всяком случае.
Я закрыла глаза, не чтобы спать, а чтобы думать, не показывая, что думаю.
Итак. Меня зовут Мира Дорр. Охраняемое лицо, то есть кто-то меня охраняет, и этот кто-то называется владельцем. Причём охраняет, судя по всему, от всего на свете, включая собственного мнения и права смотреть людям в глаза. Который завтра приедет лично удостовериться в состоянии своего имущества. И которому, судя по всему, объяснять, что именно зафиксировано в карте, не было никакой необходимости — он знал.
Нормально. Не волнуйся.
Я медленно сжала пальцы — пальцы Миры, которые теперь были моими и почувствовала, что кулак вышел крепкий. Приятная новость. Первое, что в этом теле оказалось именно таким, каким нужно.
В голове крутилась одна мысль, которую я пока не формулировала вслух даже для себя, но которая ощущалась как что-то важное: у меня в памяти есть целый мир, которого здесь нет. Книги, музыка, технологии, события — всё то, что для меня было само собой разумеющимся, а здесь не существует, потому что история пошла иначе. Это был ресурс. Пока неясно какой именно, но реальный. И пока что только мой.
А ещё завтра придёт Дорр. Строить планы до того, как я его увижу, было бессмысленно — живой человек всегда сложнее своей репутации, в обе стороны. Может, он окажется кем-то, с кем можно как-то работать. Может нет. Это завтра.
Сегодня задача была попроще: привыкнуть к тому, что рука — чужая, тело — чужое, имя — чужое, и при этом всё это теперь моё. Кристина Соколова умерла сегодня на пешеходном переходе под любимую песню. Мира Дорр лежит в казённой кровати под казённым потолком и смотрит на регламент в рамке.
Добро пожаловать.
За окном было темно. Женщина у стены перевернула страницу, капельница справа методично отсчитывала капли, и в этой тишине я лежала, смотрела в потолок и думала о завтрашнем дне.
Крис внутри добавила под конец: и, пожалуйста, пусть этот Дорр окажется хотя бы предсказуемым идиотом. С умными всегда сложнее.
Глава 2. Распорядок дня
Утро началось с того, что я обнаружила себя в состоянии, которое медицина называет «пациент в сознании», а я бы назвала «лежу и пытаюсь не думать слишком много сразу».
Женщина в форме за ночь сменилась — теперь у стены сидела другая, чуть помоложе, с таким же профессионально-непроницаемым лицом и такой же папкой. Видимо, это была должностная инструкция: сидеть, читать, не смотреть на пациента без необходимости. Я бы сказала, что это неплохая работа, если бы не место действия.
Капельницу ночью убрали, рука теперь была перебинтована в локтевом сгибе и двигалась нормально, хотя сгибать её было неприятно. Я потихоньку её разработала, пока новая дежурная не смотрела, и заодно провела первую нормальную инвентаризацию нового тела — не в смысле списка, а в смысле понять, что вообще работает и как.
Работало всё. Чуть хуже, чем хотелось бы, чуть иначе, чем я привыкла, — но работало. Левая рука слушалась хуже правой, и не из-за укола, а просто так, похоже, была устроена. Ноги затекли за ночь быстрее, чем затекли бы мои собственные — значит, привычка к долгому лежанию у Миры отсутствовала, что в целом хороший знак. Спортом не занималась, но и лежебокой не была. Есть с чем работать.
Лицо я пока не видела. Зеркала в палате не было, а специально искать я не торопилась — одно дело разбираться с руками и ногами, другое дело смотреть на чужое лицо и понимать, что теперь это твоё. Это я отложила на потом. Утро и так было насыщенным.
Где-то около восьми — я определила по тому, как изменился свет за окном и по звукам коридора, которые стали оживлённее, — дежурная поднялась, подошла к кровати и молча поставила рядом небольшой поднос. Стакан воды, что-то в маленькой тарелке, похожее на кашу, и две таблетки на отдельном блюдечке.
— Завтрак и утренний приём, — сказала она, кивнув на таблетки. — Выпить при мне.
Я посмотрела на таблетки. Круглые, белые, без маркировки — ну или маркировка была, но слишком мелкая.
— Что это? — спросила я.
Дежурная чуть приподняла бровь — не удивлённо, скорее с тем выражением, которое бывает у людей, когда им задают вопрос, которого они не ожидали.
— Плановый приём, — повторила она. — Назначено лечащим врачом.
— Да, но что именно?
Она на секунду зависла. Чуть дольше, чем нужно.
— Поддерживающая терапия, — сказала она наконец тоном, который давал понять, что это исчерпывающий ответ.
Я смотрела на таблетки и думала. Поддерживающая терапия. Очень информативно. В моём старом мире я бы полезла в интернет, нашла бы название, прочитала состав и противопоказания, и потом уже решала — пить или нет. Здесь интернета не было, названия я не знала, а дежурная смотрела на меня с терпеливым ожиданием человека, у которого ещё полпалаты таких же.
Я взяла таблетки и положила в рот. Запила водой.
Дежурная кивнула, сделала пометку и вернулась к своему стулу.
Таблетки я не проглотила. Подержала под языком, пока она отворачивалась, потом аккуратно вынула и спрятала под подушку. Может, это была обычная витаминка. Может — нет. Но я лежала в учреждении, где меня называли охраняемым лицом и где информацию о моём собственном здоровье выдавали не мне, а владельцу. В таких условиях глотать что попало без понимания зачем — это, мягко говоря, самонадеянно.
Паранойя? Возможно. Но паранойя — это когда угрозы нет. А тут она точно была, просто я пока не знала, с какой стороны.
Каша оказалась несладкой и без соли — примерно никакой на вкус, зато горячей. Я съела половину и отставила, не потому что не было аппетита, а потому что в этот момент наконец смогла нормально рассмотреть лист на стене.
Утренний свет падал иначе, чем вечером, и теперь было видно весь текст до последней строчки.
Называлось это «Порядок пребывания охраняемых лиц в учреждениях медицинского попечения». И дальше шли пункты.
Я читала медленно, вдумчиво, с той степенью внимания, которой заслуживает документ, определяющий правила твоего существования.
Пункт первый: охраняемое лицо обязано незамедлительно сообщать дежурному персоналу об изменениях в самочувствии. Ладно, это разумно, это я бы и сама сделала.
Пункт второй: охраняемое лицо принимает назначенные препараты в установленное время в присутствии дежурного персонала. Угу. Вот почему она стояла и смотрела.
Пункт третий: охраняемое лицо обращается к персоналу мужского пола исключительно после того, как персонал инициировал контакт.
Я перечитала. Потом ещё раз.
Значит, если в палату зайдёт мужчина и я захочу что-то сказать — мне нужно ждать, пока он сам со мной заговорит. А если не заговорит — молчать. Потому что так написано в пункте третьем. В документе. В рамочке. На стене.
Я мысленно поаплодировала тому человеку, который это придумал, записал, согласовал, распечатал и повесил на стену медицинского учреждения. Это была большая работа. Целеустремлённый был человек.
Пункт четвёртый: при обращении к персоналу охраняемое лицо использует установленные формы вежливости согласно Своду норм речевого этикета, параграф семь.
Параграфа семь у меня не было, что делало этот пункт декоративным, но угрожающим. Надо будет раздобыть этот Свод. Желательно до того, как я скажу что-нибудь не то.