Наблюдатели. Сосуды наших душ

– Подлетаем, сэр, – прервал череду воспоминаний пилот.

Николас лишь коротко кивнул. Он провёл ладонью по лицу, ощущая шершавую кожу и впадины под глазами. Без завтрака. Раздражение копилось в нём, как статическое электричество, готовое разрядиться в первого, кто посмотрит не так. Он до последнего надеялся, что авось пронесёт, что тела, для опознания которых его вызвали, окажутся кем угодно – заблудившимися туристами, неудачливыми контрабандистами, – только не ими. Не послами. Но надежда эта была по-детски ироничной. Он прекрасно знал: по меньшей мере двое послов Арлюминера, покинувших его границы, бесследно исчезли. И несколько кандидатов тоже канули в воду. Хотя с кандидатами всё сложнее – могли и не доехать, загулять, передумать. Но послы… Послы обязаны были выйти на связь. Во-первых, для граждан Арлюминера нет ничего важнее долга семьи. Во-вторых, передвижение арлюминеров без соответствующего предписания сурово карается. Мало кто из архонтов готов пожертвовать безбедной жизнью и силой ради призрачной свободы. Поэтому вариант «бегства» Николас даже не рассматривал.

Флайер с мягким шипением приземлился на залитой асфальтом площадке перед зданием из серого, голого бетона – главным моргом Меркатории. Над входом в грубый фасад была впечатана гигантская барельефная тень: скелет, обвитый змеями посоха Асклепия. Эмблема. Предупреждение. Memento mori для целого города. Территория была оцеплена. Блестящие на утреннем холоде шлемы стражей, тусклый блеск оградительных лент. Служащих, к его удовлетворению, убрали. Ещё не хватало, чтобы какая-нибудь газетная крыса пронюхала и разнесла весть о найденных телах.

Дверь отъехала, и в салон ворвался влажный, промозглый воздух, пахнущий ранним утром. Павервольт вышел, запахнув плащ. Его уже ждали.

– Николас Валерьянович, – молодой человек с открытым, слегка простоватым лицом и умными, быстро бегающими глазами сделал короткий, почти армейский кивок. Лев Векселеров. Его тень, его правая рука. Человек, которому он когда-то, в горниле валдарионской революции, вернул не только жизнь, но и само право дышать. С тех пор преданность Льва была слепой, почти собачьей, что временами раздражало, но чаще вызывало щемящее чувство где-то глубоко под рёбрами.

– Докладывай, – бросил Павервольт, направляясь к входу. Кожаные туфли гулко отстукивали по асфальту.

Лев засеменил рядом, доставая планшет.

– Ситуация по заменам, Николас Валерьянович. Как вы и распорядились, к кандидату Лили Стимс направлен Максим Озерской. К кандидату Рейнольдсу Никсону – соответственно мисс Сол, она замещает Ару Зоэрвал.

Знакомое имя заставило его резко остановиться.

В памяти всплыло бледное, упрямое лицо девушки на границе, её плечи, напряжённые под взглядом стражников. Серые глаза, серые волосы средней длины, мешковатая одежда, коренастая фигура – смотреть-то не на что. Серая моль. На границе Николас даже поймал себя на мысли, что не может запомнить, как она выглядит: казалось, стоит моргнуть – и образ в сознании рассеивался. Это заставляло вглядываться в каждую черту, каждую деталь её одежды. Он помнил усилия, которых ему это стоило.

Николас сам, раздражённый чередой исчезновений, вписал её имя в резерв на подмену, машинально, почти не глядя, и благополучно забыл.

– Сол… – протянул он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – Ну, Маргарет будет счастлива. Её тонкая натура просто не выдержит такого визита. Представляю, как она щурится, разглядывая эту… серую пыльцу из архива.

– Маргарет? – переспросил Лев, его лицо выразило искреннее непонимание. Николас с удивлением понял, что эту часть своей биографии помощнику он до сих пор не рассказывал.

– Никсон. Вдова моего покойного друга Алана, – пояснил Павервольт, снова трогаясь с места. – Иногда присматриваю за ней и за её сыном. Кандидатом. По которому, между нами, ремень давно плачет. Избалованный щенок с завышенной самооценкой и амбициями, превышающими способности.

Они прошли несколько метров по безликому коридору, и шаги эхом отдавались от голых стен. Павервольт молчал, и молчание становилось напряжённым, тяжёлым.

– Это странно, – тихо, скорее для себя, повторил он.

Лев моментально среагировал:

– Что именно, Николас Валерьянович?

– Ты знаешь, кто такой Карл Розенберг?

– Обижаете, я же из Валдариона… Карл Всеволодович был настоящей звездой. Я помню, его фамильный герб даже на юбилейных банкнотах напечатали после того, как он одержал победу под Змеиным курганом и вернул больше трёхсот человек с той стороны…

– Да… Этот инцидент дал ему билет в благополучную жизнь – переезд в Арлюминер, сохранение титула под защитой Палаты. Старый хитрый лис… – Павервольт задумался. – Я только одного не могу понять. У него был доступ к лучшим умам Арлюминера, к потомственным семьям с безупречной родословной. Он мог выбрать кого угодно в протеже. А взял… её. Почему?

Лев пожал плечами.

– Не знаю, Николас Валерьянович. Нужно навести справки? Может, у неё какие-то скрытые таланты? Или… родство?

Павервольт махнул рукой, словно отмахиваясь от мухи.

– Нет, не надо. Не трать время. Так, пустой интерес. Просто… не сходится пазл. Розенберг – человек, чья личная сила и интеллект всегда вызывали уважение. Он не из тех, кто берёт под крыло первого встречного недоучку. Должно быть что-то. Что-то, что не видно с первого взгляда.

Он снова представил её лицо. Это было на удивление сложно. Обычное. Серьёзное. Испуганное, но не сломленное. В глазах – не заискивание, а упрямая, почти звериная готовность выстоять. Будто за этой невзрачностью скрывалась стальная пружина, сжатая до предела.

– Может, Розенберг просто сжалился? – предположил Лев простодушно. – Подобрал на улице, как котёнка?

– Карл? – Павервольт фыркнул коротким, сухим, безрадостным звуком. – Он не из тех, кто собирает бездомных животных. Скорее из тех – кто их топит. У него на всё была причина. Всегда.

– Люди меняются к старости…

Николас откровенно рассмеялся и покачал головой, отгоняя мысли. Какое ему, в сущности, дело до какой-то штатной архивистки? Карьера шла в гору, Смотрины были на носу, нужно было решать вопрос своего брака, ипостаси, а он размышлял о мотивах старого больного человека. Павервольт мысленно отложил образ Теи Сол в дальний угол сознания, как откладывают странную монету, найденную на дороге. Но ощущение, что эта монета может оказаться древней и ценной, поселилось в нём глубоко и стало тихо, настойчиво зудеть.

Они продолжили путь, спустились в подвал. Местные стражи после досмотра пропустили их вглубь. Их встретила гробовая тишина, пахнущая хлоркой и чем-то сладковато-приторным, отчего свело желудок. Флуоресцентные лампы бросали на стены мертвенный, синеватый свет. Льва, казалось, не смущала обстановка, он чётко докладывал о подготовке к Смотринам.

– И последнее, – пролистал экран Лев. – Единственный кандидат, оставшийся без посла на данный момент, – Ся Линь Вэй. Из Алмаранта.

Павервольт хмыкнул без веселья.

– Блестяще. Просто идеально. – Голос его был низким, нарочито спокойным, но в нём, как стальная струна в толще льда, чувствовалось напряжение. – Царство Алмарант уже стянуло дивизии к проценторианским рубежам. Они ухватятся за это, как голодный пёс за кость. Обвинят Проценториум в преднамеренном саботаже. Эту ситуацию нужно обрубить на корню. Немедленно.

– Но наша политика… мы традиционно не вмешиваемся во внутренние дела суверенных держав. Разве не так? – Лев произнёс это не в виде возражения, а скорее как проверку почвы под ногами.

– Да. Пока причина конфликта – не мы, – отрезал Павервольт с едкой, саморазъедающей иронией. – А сейчас причина, похоже, именно мы. Или то, за что мы отвечаем.

Они остановились перед массивной дверью из матового сплава. Надпись «ПРОЗЕКТОРСКАЯ» была вытравлена кислотно-холодным шрифтом. Выше, под потолком, тускло пульсировал аварийный фонарь. Его грязно-красный свет, словно запёкшаяся кровь, мерно бился в такт тишине – пульс умирающего помещения.

Павервольт толкнул дверь плечом. Та распахнулась беззвучно, выпустив навстречу волну вымороженного, стерильного воздуха.

Пять столов. Пять неровных холмов под чёрным полимерным полотном. Ткань неловко, кощунственно обрисовывала силуэты, и именно в этой обрисовке крылся ужас. Не было привычной тяжести человеческого тела. Была зловещая лёгкость, будто под тканью лежали не люди, а пустые, смятые коконы.

У дальней стены, будто желая раствориться в штукатурке, замер судебно-медицинский эксперт. Его халат был безупречно белым на фоне серых стен, а лицо – того же пепельного оттенка, что и плитка на полу. Он не кивнул, не сделал шага навстречу. Он был немым, бледным свидетелем того, что не поддавалось ни протоколу, ни пониманию.

Павервольт подошёл к первому столу и сдёрнул покрывало. То, что он увидел, заставило его замереть. Тело было обуглено, но не как после пожара – оно было словно высушено, испито досуха. Кожа, почерневшая и потрескавшаяся, обтягивала кости так плотно, что казалось, под ней не осталось ни плоти, ни влаги. Мумия, созданная не временем, а чьей-то адской, непостижимой волей. От тел не пахло тлением, лишь слабым запахом гари.

– Все пятеро в таком состоянии, – тихо прошептал эксперт. – Никаких следов внешнего воздействия, кроме… этого. Как будто из них высосали всю од-энергию. Эфир, если хотите.

Павервольт медленно обвёл взглядом все пять столов. Надежда окончательно испарилась, оставив после себя лишь холодную, тяжёлую уверенность.

– Всем вон, – его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что эксперт и двое санитаров бросились к выходу. Он повернулся к Льву. – И ты. Жди за дверью. Никого не впускать.

Когда дверь захлопнулась, он остался один. В центре этого храма смерти, под безжалостным светом ламп, взирая на пять истлевших оболочек.

Нужно открыть Сеть.

Он знал, что такое подключение к Сети душ Арлюминера. Это был соблазн и проклятие. Можно было потерять себя в океане чужого сознания, можно было подсесть на поток чужой силы, как на наркотик.

По углам прозекторской стояли стационарные блоки моделирования, массивные, как сейфы. Но он не был уверен, что они выдержат. Одно дело – использование од-энергии рядовым сенсетивом, другое – мощь архонта.

Он расстегнул плащ, сбросил его на стул. Пальцы нашли в кармане жилета три небольших холодных шара. Его личные, портативные блоки. Левитирующие сферы – интерфейс между волей и бездной.

Щелчок. Браслеты-резервуары на запястьях наполнились энергией. Тусклая вспышка – и стальные лит-панели на висках замерцали холодным сиянием.

Шары в руках заурчали, завибрировали и, оттолкнувшись, взмыли вверх. Три точки, расположенные в вершинах равностороннего треугольника, зависли в воздухе. Из них хлынул серебристый, призрачный свет, заливая помещение. Морг преобразился, став похож на алтарь.

Николас встал в центр треугольника, твердо упираясь ногами в кафельный пол. Закрыл глаза. Глубокий, медленный вдох. Это был прыжок с обрыва.

– Кириэль-ве… – его шёпот повис в ледяном воздухе.

Выдох.

Из его полуоткрытых губ выпорхнуло солнце. Крошечный, пульсирующий сгусток яркого света. Сфера. Искра его души. Ключ к коллективному сознанию од. Нить его сферы была яркой, толстой, сильной – признак принадлежности, статуса и несгибаемой воли.

Сфера зависла перед ним. Николас протянул к ней руку, не касаясь, лишь направляя. И тогда блоки моделирования вспыхнули.

Это был не звук. Взрыв безмолвного света.

Из его сферы, из обугленных тел на столах, из самих шаров-интерфейсов изверглись мириады световых рек. Они сплетались, извивались, создавая непостижимо сложную, пульсирующую карту мира. Это была сама суть бытия: бурлящие реки од-энергии, океаны потенциала, галактики связей.

Четыре истинных света переливались перед ним. Алая артерия кровных уз. Тёплый, медовый золотой поток наречённого родства и дружбы. Холодные серебряные цепи формальных договоров. И глубинная, пугающая синяя бездна – непостижимые потоки архонтов. Пепельными призраками вились эхо угасших жизней, шёпот неотмщённых душ и литан.

Николас стоял в эпицентре этого шторма. Его лицо исказила гримаса, в которой агония смешалась с экстазом. Его руки двигались с жестокой, отточенной грацией, выдёргивая из сверкающего хаоса нужные потоки – те, что вели к пяти ледяным телам.

Экстаз сменялся болью. Каждое прикосновение к нити умершего било током последнего вопля – в мозгу вспыхивали снопы искр: чей-то ужас, чьё-то отчаяние. Он хватал эти нити и искал в этой буре отзвуки алых артерий, эхо золотых потоков. Мёртвые отдавали ему своё эхо – эхо истины, смешанное с ядом, разъедающим душу.

Минуты, показавшиеся вечностью, прошли. Наконец, он разжал пальцы. Световые реки схлынули. Шары-интерфейсы погасли и с тихим стуком упали на пол. Его собственная сфера медленно вернулась в него, оставив во рту вкус горечи.

Николас открыл глаза. Мир плыл. Он пошатнулся и прислонился к металлическому столу. В висках стучало, сердце бешено колотилось.

Он сделал несколько глубоких вдохов, собрал волю в кулак, накинул пальто и крикнул хрипло:

– Векселеров!

Дверь распахнулась, впустив бледного, испуганного Льва.

– Николас Валерьянович? Вы в порядке?

– Двое, – перебил Павервольт, с силой выпрямляясь. Он указал на первый и третий столы. – Вейл Коэр. Ара Зоэрвал. Надежды не оправдались. Остальные трое… не наши. Не архонты.

Он подошёл к раковине, с силой включил воду и умыл лицо, пытаясь смыть липкую пелену чужих смертей.

– Отправь запросы по кандидатам, что не подтвердили прибытие. Пусть местные стражи съездят, постучат. Все оставшиеся обязаны прибыть в Меркаторию через несколько дней. Выясни, все ли на месте. И приготовь мне развёрнутый доклад по Коэру и Зоэрвалу: связи, контакты, маршруты.

– Слушаюсь, – Лев засеменил, делая пометки. – И… Николас Валерьянович? Насчёт Ся Линь Вэй? Без посла…

– Найди кого-нибудь! – рявкнул Павервольт, оборачиваясь. Нервы были натянуты до предела. – Любого свободного с допуском из резерва! Или убеди кого-то из действующих взять второго кандидата!

Он снова глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Плечи обвисли.

– Договорись о встрече с Кассиусом Вэнсом. Срочно. Теперь это не частный инцидент, а международный. Президент Проценториума должен быть в курсе, что на его территории кого-то превращают в… в это, – он мотнул головой в сторону столов.

Лев кивнул.

– А глава Палаты правления? Нужно ли сообщать?

Павервольт закрыл глаза. Да, старый паук в своей паутине в Арлюминере должен знать всё. Всегда.

– Да, – тихо сказал он. – Сам сообщу. Нужно держать его в курсе. Тем более он прибудет к Смотринам. Пусть знает, что в его идеально отлаженном мире завелась моль. И поставь встречу с Амалией, порядок организации Смотрин нужно изменить, в связи с этим… инцидентом.

Глава 5. Сделка и долг

«1. Ипостась признаётся пожизненной энергодуховной связью, учреждаемой между двумя лицами противоположного или комплементарного энергетического регистра через санкционированный Ритуал Кровного Единения.

2. Основная правовая цель ипостаси – создание стабильного симбиотического контура женской и мужской энергий для взаимной энергостабилизации, профилактики диссоциативных состояний (включая «Безумие Архонтов») и повышения социально-экономической полезности.»

– Ст. 5. Определение и статус. Указ об энергетический устоях и статусе сокровенных связей. Арлюминер. 50 год

Николас Павервольт не обсуждал личную жизнь. Не потому, что её не существовало – женщины в ней, конечно, присутствовали. Он просто методично вытравливал из себя всё, что отдавало сантиментами, а уж о любви и говорить не приходилось. Зачем? Любовь – пелена на глазах, сладкий яд, парализующий волю. Ему же требовались ясность, хватка, власть. Всё, что можно было вырвать у этого мира клыками и когтями, он вырывал.

Его друг, покойный Алан Никсон, являл собой полную противоположность: муж, отец, служака. Алан свято верил, что Николас сгинет в своём ледяном одиночестве, и потому с завидным упрямством пытался «пристроить» его – отыскать «ту самую», правильную женщину.

Бесполезно.

Их вкусы расходились столь же радикально, как и взгляды на жизнь. Алан ценил в дамах красоту, безупречный лоск, умение быть украшением на руке мужа и лицом семьи. Николас же не имел никаких предпочтений. Вообще. Это и выводило Алана из себя: как подбирать ключ, если замка не существует?

«Такое равнодушие к собственному будущему до добра не доведёт, Николас», – ворчал он.

И оказался чертовски прав. Холостяцкий статус сделался ржавой, скрежещущей шестернёй в карьерных часах Павервольта, отсрочив его вхождение в аппарат Палаты правления на несколько лет. Так что в главном Алан угадал.

Но в выборе женщин… Здесь у Николаса всегда таилось сомнение. Алан был падок на статусных, холодных, дистанцированных красавиц. Именно такую – Маргарет – он и повёл под венец. Светская акула. Расчётливая, отполированная, беспринципная.

И вот эта самая Маргарет Никсон уже три часа неподвижно ждала в его приёмной.

Три часа ожидания.

Цифры на часах, встроенных в массивный дубовый стол, налились свинцом. Три часа, проведённые Маргарет в его приёмной, были не просто свидетельством её настойчивости. Они являлись молчаливым ультиматумом, вызовом, брошенным в аккуратно выстроенный мир его расписания. В хаосе последних суток – подготовка Смотрин, пять обугленных тел, нервный срыв Ся Линь Вэй, давящая необходимость доклада Добролюбову и Вэнсу – вдова Никсон опустилась на самый низ его списка приоритетов, в туманную область «когда-нибудь, если выдастся минута».

Минута не выдалась. Вместо этого вдова Никсон явилась сама и позволила себе ждать его целых три часа. Это значило, что дело пахло либо крупными деньгами, либо серьёзной проблемой. А с Маргарет проблемы всегда были особенными – оправленными в золото интриг и опутанными паутиной светских условностей, в которой он чувствовал себя слоном в посудной лавке.

Николас не любил пустых разговоров, а ещё больше – когда на него перекладывают ответственность за чужие затруднения. Поэтому, в отличие от Алана, всех вопрошателей он имел привычку отправлять восвояси, не удостаивая вниманием. В его философии, если человек с головой на плечах и всеми конечностями на месте – у него есть всё, чтобы решить вопрос самостоятельно. Но и у этой философии имелись пределы. Пределы, заключавшиеся в чувстве долга, тяготевшего над его душой по отношению к вдове погибшего друга. Именно это чувство не позволило ему отдать приказ и выставить её за дверь. Несколько часов он оттягивал момент встречи, сознавая, что от неё он больше потеряет, чем приобретёт. От Маргарет ему ничего не было нужно, а вот наоборот…

Сидя в кресле, он мысленно перебрал возможные причины визита. Дела в «Ауре»? Но с её финансовыми отчётами он помог разобраться и без её присутствия. Рейнольдс? Возможно, она проведала о вчерашнем… инциденте в морге? Нет, информация была запечатана печатью Арлюминера и Проценториума, выше не бывает.

Чувство, знакомое до тошноты, – тяжёлая, вязкая смесь напряжения, усталости и той особой тоски, что возникала всякий раз, когда он сталкивался с призраком Алана. Долг чести, который он платил по частям. Старый школьный друг, гениальный чудак, который когда-то, в далёкие, пропахшие пылью школьные годы, протянул ему руку. Не Павервольту-архонту, а Нику – худому, злому пацану с промозглых окраин, которого все обходили стороной. Алан не обошёл. Он поделился бутербродом, а потом – схемами, знаниями, верой. Помог выбиться в люди. И теперь Николас был обязан. Не по закону, не по контракту. По долгу чести, пусть и не кровному, что для него как для архонта являлось наивысшей ценностью.

С глухим стуком он опустил ноги с подставки на пол. Оттягивание лишь усугубляло неизбежную пытку светской беседой.

– Лев, – его голос прозвучал в системе связи кабинета. – Впусти миссис Никсон.

Одним лёгким движением он одёрнул рукава рубашки, спрятав несколько булавок – активаторов его управляющего элемента. Того единственного, что он в детстве смог сохранить в бедных кварталах Меркатории.

Вскоре дверь открылась бесшумно. И на пороге возникла она. Маргарет Никсон. Как всегда, безупречная. Платье из плотного шёлка, скроенное так, чтобы подчёркивать не броскость, а дороговизну. Жемчужное ожерелье – единственное украшение, но такое, что стоило годового содержания всего его штата. Каждая прядь волос была уложена в строгую, безукоризненную геометрию; ни один волосок не смел выбиться из строя, словно и они страшились нарушить хрупкий порядок её мира.

Ирония судьбы висела на ней незримым саваном. Владелица «Ауры», технологического колосса, – и при этом с тех самых пор, как од-выброс унёс жизнь Алана, она панически боялась приближаться к портативным источникам энергии. Её запястья и виски были пусты, лишены привычных браслетов и лит-панелей – словно ампутированы. Она управляла империей энергии, не смея прикасаться к её источнику, как прокажённая. Николас знал: для неё, женщины, чья душа лежала к музыке и поэзии, «Аура» была не призванием, а тяжким крестом, возложенным на неё любовью к мужу-чудаку и чувством долга перед его наследием. Она носила эту компанию, как траурное платье, – потому что должна, а не потому, что желала.

Но была одна деталь, малая, почти неприметная трещина в этом фасаде из фарфора и стали, что заставила Николаса внутренне насторожиться. Её осанка. Обычно – прямой, как клинок, позвоночник аристократки, воспитанной держать спину даже под градом пуль. Сейчас… едва уловимый, но для него кричащий изгиб в плечах, сломленная линия, выдававшая тяжесть, которую она несла. И тень в глазах. Не просто усталость, а та самая, глубинная тень растерянности, что не смывалась ни дорогим тональным кремом, ни светской улыбкой. Тень загнанного в угол зверя, пытающегося сохранить видимость достоинства.

Это было ново.

– Маргарет, – он сделал несколько шагов навстречу, голос настроил на частоту вежливого, нейтрального участия. – Прошу прощения за ожидание. Непредвиденные обстоятельства.

– Николас, – она протянула ему руку. Её пальцы в тонких перчатках были холодными. Рукопожатие – быстрым, как всегда. – Я прекрасно понимаю. Твоё время на вес золота. Я бы не побеспокоила, если бы не… крайняя необходимость.

Он жестом, коротким и точным, указал на кресло напротив. Она опустилась с той же безупречной, вымуштрованной грацией, что и двадцать лет назад. Молчание, опустившееся между ними, было не пустым – оно было густым, тяжёлым, как неостывший асфальт после летнего дождя.

– Чай, сэр? – в дверях, как тень, возник секретарь.

– Для миссис Никсон – эрл грей, с лимоном, без сахара, – отчеканил Павервольт не задумываясь. Он помнил. Помнил все эти мелочи, как помнит тактико-технические характеристики оружия. Это была не вежливость, а часть его службы. Его долга. – Мне – чёрный кофе. Двойной эспрессо. Без всего.

Маргарет кивнула, и слабая, натянутая улыбка, похожая на трещину в глазури, тронула её губы.

– Ты всегда так внимателен к деталям, Николас.

– Внимание к деталям – это то, что отделяет порядок от хаоса, – он опустился в своё кресло, сложив руки на столе в замок. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, уставился на неё, словно скальпель, готовый к вскрытию. – Итак, Маргарет. Чем обязан визиту?

Он видел, как она внутренне сжалась, но внешне лишь провела ладонью по безупречной складке платья, сглаживая несуществующую морщинку.

– Хотела выразить свои искренние поздравления с назначением. Руководитель Смотрин… это весомая ступень. Большая честь.

Он отмахнулся, словно смахивая назойливую мошку, чьё жужжание мешало сосредоточиться.

– Честь? – В его голосе прозвучала короткая, сухая усмешка. – Не унижай нас обоих, Маргарет. Это не честь. Это – функционал. Очередной рычаг в машине, которая ведёт к единственному, что имеет значение. К настоящей власти. К постоянному месту в Палате. Всё остальное – либо ресурс, либо помеха.

– И всё же… ты до сих пор не обрёл ипостась, – мягко, но настойчиво заметила она. – А ведь наличие супруги – обязательное условие для получения того самого «билета в Свет», как мы когда-то в шутку называли Палату.