Попади в моё Кокоро

— Я немного совсем, - говорю, замечая прибавившиеся к карамели “с морской солью”, зеленым M&M's и смутно знакомым Твиксам с явно необычным вкусом еще горсть разноцветных драже.

Подвигает одну порцию ко мне, кивнув. Ставит кофе, оказавшийся, кажется, простым американо, и отворачивается, выбирая напиток себе.

Решаю, что сейчас самое время схватить одну дражешку, раз он все равно будет настаивать.

Из этой горы выбираю самую безобидную - самую маленькую и розовую. Заталкиваю ее к себе в рот, кладу на язык…

— Ай-я-яй… - вскакиваю со стула и пробую выплюнуть в ладошки, но это орудие пыток уже растворилось, успев выжечь мне всё. Кажется, у меня немеют язык и нижняя губа, пугая меня до жути.

Я округляю глаза, пытаясь не промычать и показывая на свое лицо, смотря, как Вадим еле сдерживает смех. Выдыхает и, вдруг достав из своей пиалы такую же “безобидную” конфету, спрашивает:

— Эту выбрала? - Получает кивок и мои стекающие непроизвольные слезы. - О, это одна из самых жестких.

А потом вдруг кладет ее к себе в рот и поднимает к потолку взгляд, замирая. Терпит? Как это можно терпеть!?

Сглатывает и смотрит на меня, поморщившись, но пытаясь держать лицо. И теперь уже я смеюсь, когда в уголках его светло-карих глаз проступают слезы. Странный... резко вцепляется в край стола и закрывает второй ладонью рот, вызывая во мне приступ смеха.

— О! Я снова могу чувствовать губы… - с трудом произношу.

Тот кивает, явно ожидая, когда это постигнет и его. Зачем тогда съел? Забавный…

Или он съест всё, что попробую я? Так дико, но хочется проверить. Отпиваю глоток кофе без сахара, снова наслаждаясь запахами и вкусами, смешавшимися воедино. Кажется, к нему в кружку сейчас льется такой же.

Касаюсь пиалы, смотря, как он наблюдает за мной, и вытаскиваю первую попавшуюся, показав ему.

Фиолетовое драже. Даже боюсь представить, что там за вкус, но всё же открываю рот и, зажмурившись, кладу это неизвестное за зубы.

— Ммм… - даже улыбнулась.

Мой некогда строгий босс находит себе такую же и съедает ее, улыбнувшись в ответ.

— Виноград?

— С солью, - уточняет, получая мой слабый кивок.

— Но по-странному вкусно.

И он вдруг прищуривается, облизнув верхнюю губу, но тут же мотает головой, следом отворачиваясь к налитому кофе.

— Может, посмотрим фильм, Ален?

Только бы не свел это все к просмотрам кино с последствиями…

— Это будет твое задание на сегодня. А фотосессию посмотрим в следующий раз, хорошо?

Едва ли у меня есть выбор.

— А какое задание?

В ответ улыбается, указывая взглядом на кофе.

— Бери с собой и пойдем, я расскажу.

Приходится слушать.

— Так… - говорит, выходя со своим напитком из кухни.

Мне даже немного жаль, что мы не взяли с собой те странные конфеты. Я иду за ним прямо до дивана и соглашаюсь сесть на указанную взглядом середину.

— Так ты работаешь у нас, потому что любишь литературу? - Улыбнувшись, берет пульт. - Прочитал вчера в резюме.

И я бы поежилась, но сама лично писала это своей рукой три месяца назад, так что… ничего удивительного! В конце концов, он и не такое обо мне знает.

— Да, - наконец отвечаю кратко.

— А что ты любишь?

— Нон-фикшн и публицистику…

— А биографии?

Кивнув, решаю даже улыбнуться.

— Люблю.

— О, отлично, - отвечает взаимной улыбкой и вдруг разворачивается, падая на диван по левую руку от меня, - тогда у тебя, еще раз скажу, задание, пока мы смотрим фильм, подумай…

Уже копается в поиске, вводя буквы, складывающиеся в незнакомое мне имя.

— Смогла бы ты убедить эту мадам написать и издать у нас свою биографическую драму. Потом ответишь, что там надумаешь.

Открывает обложку единственно появившегося фильма, заставляя меня всмотреться в профиль задумавшейся пожилой женщины, держащей в пальцах зажженную сигарету.

— Ханна Арендт*… а кто это? - Тихо спрашиваю, пока тот опускает курсор ниже.

Улыбнувшись, нажимает на “Play”.

— Узнаешь, - говорит, погасив весь искусственный свет одним лишь хлопком в его огромном зале.

И хорошо, что здесь не зашторены окна, а то стало бы очень странно оставаться с ним один на один в темноте. Впрочем, не в первый раз.

Отгоняю мысли, решая погрузиться в фильм.

Всё начинается с лекционного зала, стекая из сцены в сцену. И передо мной растекается история, которая почему-то уже царапает изнутри. Я пытаюсь отвести взгляд и не смотреть на намёки отношений девчонки с одним слишком статным и старым философом, притягивая хоть какие-нибудь оправдания не вникать в первый посыл.

Чувствую, как он рядом откидываеься на спинку и хмыкает, явно заметив, что я смутилась.

Это всё пока что не для меня, но создаёт иллюзию, словно та, о которой снят этот фильм, своим чарующим голосом шепчет свою историю, не давая шанса не слушать, не слышать и, к сожалению, не понимать.

Девочка вырастает в умную, взрослую женщину, решившую написать о страшном.

Здесь даже воспроизвели сцены из здания суда в Израиле, заседание, которое та и решилась освещать, приехав из светлых Штатов.

— Какой это год? - Спрашиваю, подавшись вперёд к экрану и упираю локти в колени, положив голову на ладошки.

— Шестьдесят первый, Ален. - Отвечает Вадим, не меняя позу.

Я слежу и начинаю сопереживать Ханне, решившейся опубликовать работу, которую не принимает никто. От нее отворачиваются даже некогда дорогие, а она не сдается, хотя даже ее издательство пытается на нее надавить. За то, что Ханна впервые решилась назвать всё своими именами, назвав осужденного - ничего не понимающим винтиком в этой огромной жестокой системе нацизма, пугающей и умерщвляющий… на неё сыпятся обвинения, сейчас даже кажется, что все считают её пособницей, сумасшедшей.

Только именно в этот напряженный момент я вдруг чувствую, как Вадим, каким-то чудом оказавшийся рядом, поворачивает голову, приблизившись. Замирает и с медленным шумным ломаным вдохом заставляет всё оборвать, просто вытягиаая некогда мой воздух, ускользающий и не добирающийся до легких.

Тук… тук… тук…

Сцены фильма продолжают сменяться, но я замираю, сжавшись и уже повернув голову к нему. Его губы оказываются слишком близко, здесь нет и пяти сантиментов.

— Отодвинь…тесь…

Он отвечает тем же, не отстраняясь:

— Просто посиди… пожалуйста.

Нет. Это… это неправильно. Замираю, боясь двинуться и шевельнуться. Из последних сил мотаю головой, разрывая жутко давящее ощущение его присутствия, и отворачиваю голову, отсаживаясь подальше.

Мне надо уйти. Нужно уйти! Срочно встать и прекратить. Это не смешно. Это не работа. Это… выдыхаю, вдруг ощутив себя переломанной, будто он только что сделал то, на что с Ханной решился всеми признанный гений**.

Я не могу оправдать и понять… это убивает.

Зато Вадим Денисович встаёт и отходит, справляясь с ситуацией явно лучше моего мнимого участия. Просто уходит куда-то, оставляя меня здесь одну досматривать это кино.

Слишком страшное, личное и пугающее.

-----

* Ханна Арендт (1906-1975) - немецко-американский философ еврейского происхождения, политический теоретик и политический историк.

Алена и Вадим смотрят одноименный фильм 2013 года, снятый о 3 годах её жизни. В тот период, еще служившая корреспондентом в газете The New Yorker Арендт отправляется освещать процесс над одним из организаторов Холокоста Адольфом Эйхманом. Под пером исследовательницы возникла картина, которая совершенно не укладывалась в сложившиеся рамки, это вызвало огромную волну возмущения и поделило многих на её сторонников и противников - примерно так появилась (в свое время зацепившая вашего автора) книга "Банальность зла...".

** всеми признанный гений - речь о четырехлетнем романе еще студентки Ханны и философа Мартина Хайдеггера, который преподавал у неё в Марбурге (и был женат). Ясное дело, невинную Алену эти отношения пугают. Особенно на фоне замашек Вадима.