- -
- 100%
- +
В Ташкенте меня называли «русской» из-за акцента, в Москве я — «узбечка» из-за паспорта. Своя среди чужих, чужая среди своих.
Москва… Когда-то она снилась мне каждую ночь. Я знала ее наизусть по глянцевым журналам, которые тетя Диляра привозила из командировок. Огни Тверской, зеркальные башни «Сити», черные лимузины у Большого театра. Я представляла, как выхожу из такой машины — в длинном платье и на шпильках, от которых ноют ступни, но я и виду не подаю.
Девчонка из Ташкента в московском пентхаусе. Звучало как анекдот, но я в него верила. Реальность оказалась совсем другим анекдотом.
Теперь я в Москве. Точнее, в Люберцах, и разница здесь примерно такая же, как между центром Ташкента и каким-нибудь Ахангараном. Но я все равно здесь. Мечта не выбирает, на каком пустыре ей сбываться.
— Ясмина!
— А? — Я вздрогнула, отрывая взгляд от жирных разводов на стойке. Мокрая тряпка в руке успела остыть, пока я витала в облаках.
Лицо Зухры расплылось в довольной улыбке. Она — моя лучшая подруга и, пожалуй, единственный человек в этом городе, которому я доверяю на все сто.
— Твоя очередь в мужском убирать, — говорит Зухра, на секунду перестав махать веником.
— Господи. Да знаю я, знаю, — мой голос звучит резче, чем хотелось бы.
Вот интересный факт о пивнушках в Люберцах: это обычные заведения, где собираются суровые мужчины. После нескольких литров пива они чувствуют себя хозяевами жизни. Названия этих мест могут звучать благородно, но состав посетителей везде одинаков.
Я обвела взглядом троих парней у стойки. Рабочая одежда в пыли — строители с соседней площадки. До дресс-кода тут никому нет дела; главное правило дяди Рустама — «чтобы без полиции». И то, подозреваю, это просто пожелание, а не закон.
Руслан, Жахонгир и Шерали — постоянные клиенты «Старой крепости» — крошечного люберецкого бара, где мы с Зухрой торчим последние три месяца. Славные ребята, всем под тридцать. Улыбаются мне, не скрывая симпатии. У каждого — по третьей кружке за вечер, и я знаю: в туалете они оставили мне «поле боя». Они знают, что я знаю, и это наш негласный договор.
Каждый вечер они сидят на одних и тех же табуретах. Никаких перемен: те же лица, те же напитки, те же разговоры.
Я вот одного не пойму: какой смысл был тащиться в Люберцы, если ты каждую ночь сидишь в такой же грязной пивнушке, с теми же земляками и пьешь то же самое дешевое пиво, что и дома?
Я не такая. Я хотела жить в Москве сколько себя помню. Не на этих пыльных окраинах, а в самом сердце. Чтобы вышагивать по Тверской на каблуках и ловить такси взмахом ухоженной руки.
В реальности же, с тех пор как мы переехали три месяца назад, девяносто пять процентов времени я провожу в баре у дяди Рустама. Ругаюсь с Зухрой из-за того, чья очередь менять кегу или травить тараканов. Ношу старые кроссовки, потому что «Лабутены» — это слово из красивой сказки, а не из моей зарплаты. Да и если бы я их каким-то чудом купила, то в местной грязи ходила бы в них как пингвин на льду.
Но остаются те самые пять процентов. Короткие мгновения, когда я краем глаза ловлю ту самую — настоящую, блестящую жизнь. Ту, ради которой все это затевалось. Она для меня бесценна.
Как, например, этот мужчина, который только что вошел в бар. По нему сразу видно — он из другого мира. Из тех пяти процентов.
На вид ему было явно за пятьдесят, одет в дорогой темно-синий костюм. В наших краях в пиджаках заходят либо на свадьбу, либо на похороны. Дядя Рустам позиционирует свое заведение как «европейское кафе», но на деле здесь нет никаких сомелье или винных карт в кожаных переплетах. Сам дядя Рустам родом из Ферганы, и «столичного ресторатора» он изображает из себя последние лет двадцать.
Мужчина был из тех, от кого моя мама пришла бы в восторг. И бабушка Ойша тоже. Не знаю, неужели усы и зачесанная набок лысина начинают казаться привлекательными в определенном возрасте? Можете считать меня поверхностной, но это совсем не то, что я хотела бы видеть рядом с собой в постели.
Я прямо физически почувствовала момент, когда запах скисшего пива и застарелого мужского пота ударил ему в ноздри.
Зухра перестала мести пол и уставилась на гостя, а потом обернулась ко мне с круглыми, как блюдца, глазами. Я только закатила глаза, когда она торопливо шмыгнула за стойку. Если бы он орал на весь зал: «Угощаю всех!», и то ее заинтересованность не была бы такой явной.
Он брезгливо оглядел наш «интерьер»: шарфы «Спартака» и ЦСКА на стенах, узбекские тюбетейки вперемешку с какими-то дешевыми картинками разных видов страны, дорожные указатели, сообщающие, сколько километров до Ташкента и до Красной площади. Это была фишка дяди Рустама: забить каждый сантиметр напоминаниями о двух родинах сразу.
— Девушка, — обратился он ко мне, подходя к стойке и внимательно следя за тем, чтобы его дорогие рукава не коснулись липкой поверхности.
Я натянула свою самую профессиональную улыбку. Тратить ее на Руслана, Жахонгира или Шерали было бесполезно, а тут — случай особый.
— Здравствуйте. Что будете заказывать?
— Какое у вас есть вино?
— Красное, — я сделала паузу, — или белое.
Он замер, видимо, решив, что я шучу.
— У нас по одному виду каждого. Домашнее, в графинах. Понимаете, у нас тут не винный бутик, — добавила я с легким вызовом в голосе. Коснулась взглядом Зухры, ища поддержки. А он чего ожидал в Люберцах?
— Простите.
— Зато у нас отличное разливное! Есть свежее темное, прямо как в лучших домах! — вклинилась Зухра с диким преувеличением. Мы обе прекрасно знали, что у нас на кранах всего пара видов самого обычного лагера.
Господин Костюм тяжело вздохнул, его пухлые щеки смешно раздулись.
— Тогда… темного. Большой бокал.
— Сию минуту!
Я достала с полки высокий бокал, наклонила его под краном и краем глаза продолжала следить за гостем. Что он тут забыл? Видимо, день выдался совсем паршивый, раз он так хочет выпить, что не может дотерпеть до Садового кольца и нормального ресторана в центре.
Не то чтобы в Люберцах не водилось хорошего вина, но дядю Рустама гурманы не интересовали. Его «бистро» поило пивом мужиков, которые смотрят футбол и спорят о ценах на арматуру. Вино здесь заказывали только в одном случае — если хотели быстро и надежно забыться.
Я называю Рустама дядей, потому что мы с Зухрой дружим с пеленок. Наши матери вместе сидели в очереди в ташкентскую поликлинику, когда мы были еще грудными.
— Тяжелый день? — спросила я, стараясь не пялиться, пока тянула рычаг крана.
Мужчина только что-то неопределенно промычал в ответ.
Я понимающе улыбнулась. Это наш барменский код: «В душу не лезу».
Мы помолчали, пока осела пена. Я долила бокал до краев и аккуратно поставила перед ним.
— Прошу. Свежее, холодное.
На самом деле бармен из меня так себе. В Ташкенте я на мебельной фабрике шкафы собирала, а не пиво разливала.
— Благодарю, — в награду я получила сухую улыбку и платиновую карту с золотым тиснением.
Забрав бокал, Господин Костюм еще раз оглядел компанию работяг у стойки и ушел к самому дальнему, пустому столику у окна. Зухра разочарованно надула губы. Сидеть у стойки — значит быть готовым к разговору, а уйти в угол — это как повесить табличку «Не беспокоить».
— Как думаешь, что такого важного дядю занесло в нашу дыру? — шепотом спросила она.
Мой взгляд снова скользит к незнакомцу. Нога на ногу, лодыжка на колено. Темные брови сведены, он хмуро смотрит в телефон, лежащий на бедре.
— Родственников навещает в Люберцах? — предполагаю я шепотом.
Зухра с сомнением тянет:
— Может, любовница в Люберцах.
Я усмехаюсь:
— Может, ищет любовницу в Люберцах.
Руслан прочищает горло.
— Еще одну, Ясмина. Когда будет удобно.
Его голос звучит с нарочитой хрипотцой. Ловит мой взгляд и смотрит не мигая.
Это дурацкое напряжение — все потому, что Руслан видел меня голой. Ну, не совсем голой, но все, что нужно, — точно. Пару недель после переезда у меня случилась овуляция, гормоны перли, он показался неплохой идеей. Теперь, когда я смотрю на Руслана, я вижу этот блеск в глазах: он хочет на мне жениться и сделать десять детей. И даже если, прищурившись, он отдаленно напоминает нового Супергероя — я знаю, что меня ждет пожизненная миссионерская позиция.
Вот уж нет.
— Сию минуту, — обрываю его томный взгляд. Хватаю бокал, тяну рычаг и наслаждаюсь тишиной. Через час паб набьется под завязку.
— Рад, что ты остаешься, — хрипло говорит он. Руслан из Ташкента, как и я, его говор мягче, тягучее, чем мой. Когда-то это придавало его стонам особый шарм.
В груди поднимается паника, сердце отбивает чечетку.
Остаюсь ли я?
Вчера мой мир рухнул. «Узбекский сервис по трудоустройству» сообщил: семья Каримовых, узбеки третьего поколения, во мне больше не нуждается. Я должна была стать гувернанткой их дочери-подростка — прививать девочке любовь к корням.
Оказалось, агентство из Таджикистана предложило цену ниже. Родные корни против экономии — экономия победила. Каримовы были моим билетом в легальную Москву.
Узбекское везение, чтоб ему пусто было.
— У меня билет в Ташкент на следующей неделе, — говорю я упавшим голосом.
Руслан ерзает на барном стуле, ножки со скрежетом царапают пол. Выглядит почти так же убито, как я себя чувствую.
Через семь дней моя московская мечта закончится. Регистрация купила мне девяносто дней, и мои песочные часы пусты. Мы с Зухрой нахально устроились сюда за наличные, чтобы продержаться.
Позиция гувернантки была единственной возможностью получить разрешение на работу и остаться в Москве легально.
— Э, — морщится он. — Да мы все в одной лодке. Ни у кого из нас нет регистрации. Нормально все будет. Не обязательно уезжать.
Я не хочу быть как ты, Руслан.
— Да ладно, Рустам тебе сколько угодно работы даст, — встревает Жахонгир, тоже из Ташкента, глядит на меня с легким укором. — И у тебя же эта… растяжка по субботам в парке. Чего еще надо?
Я не хочу, чтобы единственным вариантом была уборка сортиров в «Старой крепости». И да, я люблю вести свою маленькую йога-группу по субботам в Измайловском парке, но это хобби, а не работа. Пара тысяч «на чай» от состоятельных дам — не в счет.
«Йога с Ясминой». Звучит восточно-загадочно. Люди ждут от меня мантр и веганских рецептов, а получают ташкентский говорок и умение стоять на голове после пяти лет тренировок.
Если я останусь нелегалкой — это будет мой потолок.
Но… я не могу уехать. И я не уеду.
Смотрю на крошки от кренделей, рассыпанные по футболке Жахонгира, и делаю глубокий вдох. Потом натягиваю улыбку. Говорят, если улыбаться — мозг обманывается и начинает верить, что все хорошо.
— Ничего страшного. Читала в интернете: к две тысячи тридцатому году из-за глобального потепления Ташкент будет лучшим городом для жизни в Средней Азии.
— Кончай эту чушь. Ты снова в листе ожидания в агентстве, — обрывает меня Зухра. — Найдется работа.
Зухра зарывает голову в песок. Если честно, я тоже. Омоновцам придется тащить меня в аэропорт в смирительной рубашке — я не собираюсь покидать московскую землю добровольно.
У Зухры — золотые гены. Хотя она выросла рядом со мной в Ташкенте, у нее есть тетка в Москве, прописавшая ее в своей квартире. Это позволяет ей оставаться легально. Никогда в жизни я так не ненавидела свою никчемную, вечно отсутствующую, узбекскую родню без московской прописки.
— Вряд ли. — Я вздыхаю, досыпая крендельки в миску. — Они не найдут другую семью за такой срок. Я им сказала: буду нянчить самого дьявола за десять тысяч, лишь бы получить работу в ближайшие семь дней.
Я в полной жопе, мягко говоря. Я названиваю в агентство так часто, что они уже наверняка подумывают о заявлении в полицию. Но это мой единственный шанс.
— Все пучком будет, Ясмина, — тянет заплетающимся языком Шерали, скалясь в улыбке. — Без паники.
«Все пучком» — такое же бесполезное выражение, как моя узбекская прописка в Москве. Если я не сяду в тот самолет в понедельник, меня ждет депортация и жизнь в бегах от полиции.
Ни хрена себе пучком!
Эти парни не понимают. Они живут нелегально годами и ни разу не попались. Но они же сидят в собственной московской тюрьме. Или то, или другое. Узбекистан или Россия. Если они сядут на самолет домой — обратного пути не будет, на границе поставят штамп и больше не впустят.
Вот почему все, что они делают, — говорят о том, что происходит в Ташкенте.
Я не хочу такой московской мечты.
— Если так паришься, сделай как все, кто хочет легализацию, — говорит Жахонгир, запихивая в рот крендельки и жуя с открытым ртом. — Найди кого-нибудь, кто женится. Ты красивая девушка, без проблем найдешь.
Улыбка Жахонгира становится шире, он поворачивается на сто восемьдесят градусов на своем стуле.
Господин Костюм ловит его взгляд и поднимает бровь.
Я каменею. Нет, Жахонгир. Не начинай эту игру.
— Э, дядя! — орет Жахонгир через весь паб. — Не ищете молодую узбекскую жену? Она очень гибкая, очень...
— Жахонгир! — Я дергаю его за рукав. Руслан рычит, приказывая заткнуться.
Мой взгляд встречается с Господином Костюмом, и щеки вспыхивают.
— Не обращайте внимания.
Он выглядит раздраженным.
— Если бы я искал жену, этот паб был бы последним местом в Москве, где я стал бы ее искать.
Хамло.
— Все хорошо. — Улыбаюсь тонко, а внутри все переворачивается. Я бы за тебя тоже не пошла, приятель.
Господин Костюм отвечает тенью улыбки и возвращается к телефону.
— Назовем брак со случайным мужиком планом «Цэ», — говорит Зухра с нарочитой бодростью. — Найдем другой вариант.
Я глотаю ком в горле, стараюсь не разреветься. Это только Зухру расстроит. У меня нет вариантов. Все яйца лежали в корзине «Узбекского сервиса».
Мы с Зухрой перебрали все, но жизнеспособных решений не нашли.
А) Заявить, что мой отец — какой-нибудь мертвый москвич.
Б) Украсть паспорт покойника.
В) Выйти замуж за москвича. Желательно не за лысеющего дядьку с зачесом.
— Буду пить паршивое пиво дяди Рустама ближайшие семь дней, чтобы забыть о своем отъезде, — говорю я, пытаясь обратить все в шутку.
— Нет! — заходится она. — Ненавижу этот план. Парни правы. Ты можешь остаться. Тут полно нелегалов.
Я устало вздыхаю, отвожу глаза. Мне надоело ходить по кругу с одними и теми же разговорами. Остаться нелегалкой — значит всю жизнь оглядываться через плечо. А бабушке Ойше уже под восемьдесят, хоть она и утверждает, что ей сорок два. Я себе не прощу, если не смогу вернуться… если потеряю ее.
— Еще бокал темного пива, пожалуйста. — Сухой голос из угла застает меня врасплох.
— Сию минуту.
Наливаю вторую кружку Господину Костюму, а Зухра выходит из-за стойки — переставлять стулья. Когда мало посетителей, она как ребенок, которому нечем заняться.
Подхожу к его столику, ставлю бокал.
— О боже, — шепчет Зухра, припадая носом к стеклу. — Ясмина! ФСБ!
— Что? — Я заглядываю через ее плечо, щурясь от солнца.
— Может, братва! — Зухра аж подпрыгивает от возбуждения.
— Это водители, — раздается низкий голос. — Мои водители.
Я вскидываю глаза на столик в углу. Господин Костюм чуть заметно усмехается.
— А. — Зачем кому-то два водителя? На случай, если одного подстрелят? — Э-э… Кем вы работаете?
— Я работаю на Кирилла и Константина Ветровых.
Я смотрю на него непонимающе.
Одна бровь ползет вверх — его забавляет мое невежество.
— Братья Ветровы. Крупнейшая сеть отелей в России. «Отели Ветровых».
Ах, вот оно что.
Киваю, перехватываю взгляд Зухры. Мы скорее на Марс слетаем, чем поселимся в одном из этих отелей. Однажды я забежала в туалет в их отеле на Тверской. Общественные уборные были такими роскошными — я чувствовала себя как в спа.
— Откуда вы?
— Из Узбекистана, — отвечаем с Зухрой хором.
— Из Ташкента, — уточняю я. — Там, где плов пахнет так, что с ума сойти.
— И как давно вы в Москве?
— Почти три месяца.
— Я тоже! — встревает Зухра рядом.
Теперь он оглядывает меня с ног до головы.
— Насколько я понимаю, вы работаете нелегально, без патента.
— Н-нет, — заикаюсь я, скрещивая руки на груди. — Это была шутка.
— Расслабьтесь. Мне все равно.
Я выдавливаю нервный смешок. Он слышал весь наш разговор, какой смысл отрицать.
— У вас есть парень?
Я деревенею, прищуриваюсь.
— Я не ищу московского мужа ради регистрации.
Или ищу?
Он поджимает губы.
— Вы мне не интересны, дорогуша. — Пауза, и снова оценивающий взгляд. — У меня может быть для вас работа. Ясмина, верно? — Он указывает на стул напротив. — Я Марк. Присядьте.
Глава 2
— Очень приятно, Марк.
Я пожала протянутую руку, не сводя с него настороженного взгляда, и опустилась на стул напротив.
— Так что там за работа? — перешла я сразу к делу.
Он откинулся на спинку стула, поправил безупречный галстук и лениво улыбнулся.
— Прошу прощения за спешку. Еще раз — очень приятно, Ясмина. Расскажите немного о себе.
Я невольно сжала челюсти. Терпеть не могу откровенничать с незнакомцами, но если есть хоть мизерный шанс, что у этого типа есть реальное предложение… придется подыграть.
Я мельком оглянулась на парней и Зухру. Она уже вернулась за стойку и изо всех сил изображала бурную деятельность, хотя по ушам было видно — ловит каждое слово. Руслан из-за своего столика сверлил меня взглядом, мрачнее тучи.
Я снова посмотрела на Марка. Что ж, Марк. Мне почти двадцать пять. В моем багаже — прогоревший бизнес в Ташкенте, депортация родителей и полное отсутствие веры в принцев на белых «Мерседесах».
— Да рассказывать особо нечего, — я пожала плечами. На собеседованиях я всегда чувствовала себя как на допросе. — Подрабатываю здесь в кафе, пока пытаюсь легализоваться в Москве. Вообще-то по специальности я столяр-краснодеревщик. В Ташкенте работала на мебельной фабрике, потом делала столы и шкафы на заказ. Перед отъездом у меня даже была своя небольшая мастерская.
Его брови удивленно поползли вверх.
— Столяр? Ни за что бы не подумал.
Я криво усмехнулась. У меня нет диплома МГУ, и я не могу похвастаться знанием пяти языков, но я горжусь тем, что умею делать руками. И спина у меня прямая не от хорошей жизни, а от привычки таскать доски.
— Кому в Москве нужна регистрация для столяра из Узбекистана? — горько добавила я. — Здесь своих мастеров хватает.
— Но я слышал, вы искали место няни или помощницы по дому?
— Да. — Я кивнула. — В московских семьях часто ищут помощниц из Средней Азии. Так проще договориться о патенте и проживании. Это мой единственный способ получить нормальное разрешение на работу.
Я тяжело выдохнула. В этой стране я не мастер по дереву. Я — «рабочая сила».
— Вы с детьми ладите? — продолжал он свой допрос.
— Думаю, да. У меня три младших брата, я их практически на ноги поставила. Мама вечно была на двух работах, отец ушел, когда я еще в школу ходила. Так что готовить, стирать и следить за порядком я умею с детства.
Марк удовлетворенно кивнул. Похоже, ответ ему понравился.
— Готовить умеете?
— На кулинарную премию не претендую, но голодным никто не останется. Плов, самса, супы… Ну и обычную русскую кухню освоила.
— Наркотики? Алкоголь?
Я фыркнула, уже не скрывая раздражения. Этот мужик издевается или всерьез?
— Нет. Я работаю по двенадцать часов в сутки, мне некогда расслабляться.
— Сколько пьете в неделю?
— Слушайте, хватит допросов. Говорите уже, что за работа.
Мой новый знакомый улыбнулся — на этот раз шире.
— Моему нанимателю нужна помощница по хозяйству с функциями няни. Жилой дом в хорошем районе.
Я нахмурилась.
— И что конкретно нужно делать?
— Присматривать за дочерью в его отсутствие, готовить, убирать, выполнять мелкие поручения по дому. Позиция временная, на несколько месяцев, но нужно приступить немедленно.
То есть все-таки прислуга.
— Горничная, значит? — уточнила я. — Няня-горничная в одном флаконе?
Он неопределенно повел плечом.
— В каком-то смысле — да.
Я с сомнением покачала головой.
— С чего вы взяли, что я справлюсь? Вы ведь меня совсем не знаете.
Улыбка Марка стала почти сочувственной. Его совершенно не пугал мой колючий тон.
— Потому что вы отнесетесь к этой работе максимально серьезно. У меня на таких людей чутье.
Я поняла его без слов. Перевод был простой: «Я вижу, что ты в отчаянии. Тебе так сильно нужно зацепиться в Москве, что ты будешь в лепешку разбиваться, лишь бы не потерять это место».
И он был прав.
— К тому же у него слабость к узбечкам. Он сам наполовину узбек. — Марк задумчиво меня разглядывает. — Вообще-то, это, наверное, его единственная слабость.
Чудесно.
Он косится на парней.
— И вы, похоже, умеете держать людей в узде.
— У вас все хорошо, Ясмина? — доносится грубый голос Руслана.
— Да, Руслан. — Поворачиваю голову, успокаивающе киваю.
Когда я оборачиваюсь, Марк уже достает из пиджака маленький блокнот. Черкает что-то и пододвигает ко мне.
Я смотрю на бумагу. Легкая паника подкатывает к горлу, как всегда, когда нужно читать что-то под давлением. Радости дислексии.
— Это что?
— Зарплата. В месяц.
У меня перехватывает дыхание. Я перечитываю цифру. Два раза.
— Запятая не в том месте?
Он усмехается, отпивает пиво.
— Это работа с проживанием в центре Москвы и ненормированным графиком. Мой работодатель хочет это компенсировать.
— Абсолютно исключено. — Я с отвращением отодвигаю бумагу обратно. — Я не собираюсь обслуживать какого-то богатого старого извращенца.
— Ваши опасения понятны, но в должности нет ничего неприличного. Вы будете няней… — Пауза. — Помощницей в его доме и не более того.
— Голой няней, — фыркаю я. В голове проносятся картинки: я укачиваю мужика в памперсе, а он припадает к моей груди.
Он сдерживает улыбку и повторяет мои же слова:
— Абсолютно исключено. А вы циничны.
Я сощурилась, не веря своим ушам. В голове сразу пронеслись нехорошие мысли: а вдруг у этого богатого начальника какой-то специфический интерес к восточным девушкам? Может, в мои обязанности будет входить пение узбекских колыбельных, пока я укачиваю какого-нибудь престарелого дедулю?
— Если вы воспользуетесь этим шансом, — он усмехнулся, — а вы были бы дурой, если бы не воспользовались, учитывая ваше положение, — то будете работать на Ветровых. Завтра сможете задать любые вопросы отделу кадров, чтобы убедиться: все официально. Просто будьте готовы приехать в офис, подписать контракт и подать документы на регистрацию.
— На регистрацию? — переспросила я, едва не поперхнувшись. Мой новый знакомый либо очень жестоко пошутил, либо предлагал мне спасательный круг.
— Да, Ясмина. — Он склонил голову, дописывая что-то в своем блокноте. Он видел: я заглотила наживку. Вместе с крючком и грузилом. — Кадры свяжутся с вами завтра и назначат время.