- -
- 100%
- +
– Да простит меня папа и вся Италия, но этой ночью мне снился отнюдь не Рим или Сицилия. – мрачно ответил дон. На его лице появилась печальная улыбка. Кажется, она была вызвана тем, насколько неудачно развернулся диалог с человеком, которого Данте был так рад видеть изначально. Теперь же положительные эмоции от вкусного завтрака поутихли, а холодный, монотонный смех прямиком из кошмара вновь мучал беднягу.
– Ох, твоя любовь к этой стране с её Голливудом и дерьмовыми книжками с картинками совсем сбили меня с мысли. Я ведь не рассказал тебе о вчерашнем вечере до самого конца. Тебе понравится финал истории! – со всей энергичностью заговорил Матео, пытаясь поскорее обрадовать друга, заметив, как тот лишился последней капли радости. – Я приехал вчера вечером домой, ничего так и не предприняв на месте. Но я запомнил номер машины! – капо не забыл вновь посмеяться в момент, когда Данте так резко вытаращил глаза на собеседника, словно его прошибло током. – Вернувшись домой, я всё-таки позвонил кому надо и сегодня водитель того «Форда» уже найден! Лука, мой солдат, я говорил с ним, когда ты вошёл. Он с минуты на минуту должен привезти этого одноглазого со склада своего дяди. Мы обо всём успели договориться.
– Матео! – Данте вскочил с дивана. Глаза его стали влажными и он даже не пытался этого скрыть. – Ты… ты серьёзно? Он уже здесь? Он… – дон выдохнул, и это был не просто выдох, а будто груз с плеч, который он нёс всю ночь. – Спасибо. Я не знаю, что бы я делал, если бы… Если бы не ты.
Данте был готов прямо сейчас расцеловать друга, уже выходя из-за стола, как вдруг заметил взгляд капо, застывший на барной стойке. Очевидно, Матео не желал, чтобы Чарли слышал возгласы дона.
– Присядь, Данте, прошу тебя. – говорил Матео заметно тише прежнего. Его лицо пыталось примирить молодого дона. Жестом руки он показал, мол: «Не нужно суетиться, присядь на место, юный друг». Следующие слова капо произнёс с какой-то заботливой осторожностью. Он смотрел на Данте, как учитель на ученика, который имеет потенциал, но никак не возьмётся за голову и не выучит уроки. – Чарли хороший малый, но зачем же ты, дон, показываешь при нём такую эмоциональность? Ты же знаешь, стоит стать овцой и волк тут как тут!
– Ой! Да к чёрту пословицы, Матео! – дон с грохотом опустил руки, которыми хотел обнять друга. Он не заметил того, что в момент его слов Матео явно проглотил раздражение от пренебрежения им итальянской культуры. Голос Данте срывался от волны эмоций, хотя он старался говорить шёпотом. Дон наклонился к своему капо всем корпусом. Матео легко мог рассмотреть глаза друга, которые поблёскивали от сдерживаемого желания заплакать и горели в огне благодарности и вечного долга за оказание помощи. Эти чёрные глаза ещё минуту назад были мертвы, без капли света они смотрели на Матео всю беседу, но сейчас в них жизнь, наконец, бьёт ключом. – Посмотри на Чарли! Какой же он волк? Кстати, напомни мне выделить парню на Рождество деньги на квартиру!
– Хм, ладно. Конечно напомню, дело твоё. Но я ведь вовсе не о нашем бармене говорю, друг. – лицо Матео приобрело строгий и взволнованный вид. – Я говорю о волке… норвежского происхождения.
– Ох, да что говорить об этом волке? – Данте со вздохом плюхнулся на своё место. Его вздох уже не выражал усталость или грусть. Он был вызван, скорее всего, раздражением от того, какое пристальное внимание уделяет Матео кучке жестоких, восхитительно жестоких, но очень незначительных психопатов. Дон продолжил говорить, растягивая свои слова, будто смакуя их и, получая удовольствие от того, что всё будет именно так, как он хочет. – Сегодня они придут ко мне. И либо я убью их после их работы, либо до. Пусть они устроят расправу у меня на глазах, а потом… – дон задумчиво добавил, вспоминая лицо главаря «Стаи».
– Хотелось бы Бьёрна лично вскрыть, чтобы понять, человек ли он вообще? Я в этом сомневался, Матео. Не раз. Глядя ему в глаза, я… – Данте подпёр подбородок. – Я действительно усомнился.
– Вскроешь! Лично вскроешь, пока рядом стоять буду я! – решительно заявил Матео. – Этот водитель «Форда»: тот, который осмелился навредить твоей спутнице жизни, он русский, Данте. Рус-ский! – повторил капо по слогам. Его речь была быстрой и эмоциональной – даже итальянский акцент вылез пуще прежнего. – Я абсолютно не удивлюсь, если это дружок того Владимира или как там его. Они осмелились нанести тебе такой удар, который даже ветераны нашего дела не применяют. В них слишком много уверенности. – Матео всё возмущался и возмущался, смотря на своего собеседника.
Наконец, закончив высказывать своё мнение, он опустил глаза в тарелку после того, как его вилка издала пронзительный звук, столкнувшись с пустой тарелкой. У обоих друзей кончился пирог и капо, будто вспомнив что-то посмотрел в окно рядом с собой и продолжил.
– Я вижу наконец Луку. Вернее, я вижу его машину, а он… – Матео перевёл взгляд в сторону дверного проёма. Оттуда как раз кто-то заходил внутрь. – Вот он! Ха-ха!
Лука был солдатом в команде Матео. Ему едва исполнилось девятнадцать, но в семью его взяли ещё до совершеннолетия и вовсе не за боевые заслуги, как он сам наивно полагал (драться парень умел только по его собственному убеждению). Матео тогда убеждал Данте: «Парня нужно взять, у его дяди несколько складов с мясом по всему городу. Удобно будет прятать… всякое». Данте согласился: спорил с другом он редко, да и тот часто приводил хорошие аргументы в свою пользу. Сам же Лука выглядел неподходяще для мафиози: худощавый, веснушчатый, с голубыми глазами, которые вечно горели при любом поручении. Ему доставалась роль водителя: возил со склада подозрительных ребят, иногда был водителем для важных клиентов. Он брался за любую работу с таким энтузиазмом, будто каждый раз спасал мир.
Наконец, ему доверили что-то действительно важное и, когда он вошёл в бар, то выглядел очень забавно. В особенности потому, что одежда пыталась придать ему строгости. Он был одет ровно как Матео: шляпа, пальто, брюки, туфли, и из всего этого белым была разве что рубашка, выглядывавшая из-под верхней одежды. Но из-за того, что его давняя мечта, – выполнить важное поручение, – была исполнена, вся его ещё не зрелая натура вышла наружу: он еле сдерживался, чтобы не идти вприпрыжку или не начать плакать от радости.
– Босс, я так рад! Так рад! – юноша начал пожимать руку Матео со всей радостью. Он подлетел к месту, где сидел капо быстрее, чем электричество доходит до лампочки. Да и светился юноша не хуже, а может быть и намного сильнее. – Спасибо Вам, спасибо!
– Держи себя в руках, когда стоишь в метре от дона! – со всей строгостью сказал капо, не отрывая глаз от Данте.
– От дона? – Лука несколько раз моргнул, глядя на Данте. Он не мог поверить своим глазам. Было заметно, как к его горлу подступает смех, а юноша разрывается в попытках не выпустить его наружу. – Ахах, господин Кортезио, ах-ха-ха… разрешите поцеловать вашу руку!
– Да, конечно-конечно. – Данте не сразу вспомнил юношу. Он вообще отменил этот обычай год назад – целовать руки дона, – но Лука уже навис над ним с таким сияющим лицом, что отказать ему не повернулся язык. Дон позволил.
– Молодец, Лука! Прямо как я тебе говорил. Молодец! – сказал Матео. Юноша же поцеловал левую руку дона со всей любовью. Он уж было хотел что-то спросить: тысячи вопросов таились в его юной голове, но капо перебил. – Деньги я тебе в ближайшие дни передам, не переживай.
– Да нет, нет же! – немного постояв на месте, Лука осмелился нагнуться к уху своего босса и робко, но сгорая от любопытства шептал. – Это же насколько важное дело, что я дона увидел! А вы будете пытать того русского? Вы его убьёте? А что он сделал? Вы будете отрезать ему язык? А голову?
– Да я сейчас тебе сначала язык отрежу, а потом голову! – тихо погрозил Матео солдату. Он вздохнул и заботливо, с натянутой улыбкой сказал. – Ты сделал дело, сынок. Оставь машину и иди, ладно? А мне с доном, – капо с гордостью посмотрел на Данте, – нужно ещё кое-какую информацию обсудить. Ступай, Лука. Ты молодец.
– А для меня будут ещё такие дела? – сверкая от надежды спросил юноша. Сегодня явно был лучший день в его жизни.
– Будут-будут, сынок. – скороговоркой говорил Матео. – Иди же! Иди!
– Я отменил поцелуи рук в семье. Я был против этого изначально! Это глупо! – возмутился дон только юноша вышел из бара.
– Ты отменил, правда? – с недюжинным удивлением спросил капо. – Я и забыл. Нет, правда забыл. Но ничего, сейчас ведь не об этом нужно говорить. Я хочу тебе сказать кое-какую важную вещь, дорогой мой друг!
– Неужели ты решил стать всё-таки моим консильери?! – спросил Данте. Лицо его в этот момент чем-то отдалённо напоминало лицо Луки. – Давай же, ну! Устроим тебе проверку, ты её без проблем пройдёшь. Та можно и без всяких проверок! Ты же столько лет положил в наше дело. Ты стал капо ещё при Алессандро и всё сидишь на одном месте!
– Нет, я совсем не об этом! Совсем не об этом… Я говорил тебе, я не могу! – Матео потерял контроль. Лицо его на миг стало печальным, взволнованным. – Ты же знаешь, что случилось с Алессандро. Его убил собственный консильери. Я видел это, Данте. Я был там. Не заставляй меня… – он замолк, провёл рукой по лицу, словно стирая воспоминание. Несколько секунд смотрел в тарелку, на остатки сиропа, и когда поднял глаза, в них уже не было той лёгкости. – Я очень дорожу тобой. Ты как племянник мне. Я редко вижусь с тобой, к тому же, в последние годы мы редко беседуем… но сегодня ночью ты против «Стаи» и того русского не пойдёшь. С тобой буду я. Твой дядя, – он криво усмехнулся своим же словам, будто они звучали глупо, но он не знал, как иначе сказать. – Я буду рядом.
– Ну, вот и отлично. – сказал Данте так, будто устал слушать долгую речь и наконец может встать и уйти. – Стало быть, допью ту бутылку, что Чарли открыл, и поедем домой. Отосплюсь и будем ждать! – Дон потёр ладони в ожидании вечернего приёма гостей.
Наконец-то итальянцы собрались выходить из бара. Они встали, поблагодарили Чарли за пирог, и вот уже почти открыли дверь, чтобы оказаться на улице, как взгляд Данте, а затем и его рука потянулись за той самой бутылкой, что Чарли открыл для него. Это была та самая, первая попавшаяся бутылка виски, от одного рокса с которым, Данте заметно больше стал похож на мертвеца. И сейчас дон стоял напротив Чарли, который, выпучил глаза, будто был готов к тому, что сейчас произойдёт что-то ужасное. И он оказался прав.
– Сзади Вас туалет, сэр. – очень виноватым тоном сказал бармен, заметив, как ноги Данте стали подкашиваться в тот момент, как он допивал напиток. Когда дон молнией ринулся в уборную, он открыл дверь и чудом успел наклониться к унитазу в самый последний момент. Под звуки тошноты, что издавал итальянец, Чарли держался за голову дрожащими руками, закрыв ими глаза и очень-очень тихо, задыхаясь от волнения говорил. – Ирландский виски… я забыл… он не пьёт ирландский… он не пьёт… Мамочка прости! Тебе снова нужно будет иметь соседей…
– Ирландский виски?! – взревел Матео смотря на этикетку из-под пустой бутылки, которая выпала из рук дона, когда тот начал бежать к туалету. – Да как ты мог! Как посмел!
– Простите! Простите! Я забыл, я поздно вспомнил! – слёзы одна за другой начали катиться с глаз Чарли. – Мне очень жаль! Если господин Кортезио захочет, я могу работать месяцы без зарплаты, только пусть не выгоняет меня! Я не хочу на улицу снова! – юноша разревелся, не в силах больше сказать хоть слово.
– Ты не виноват в том, что эти уроды виски делать не умеют, Чарли. – с заметным усилием произнёс Данте. Он вышел из туалета, вытирая рот, и попытался натянуть улыбку, пусть и жалкую, – чтобы парень не волновался за свою работу. – Чёртовы ирландцы… ненавижу ирландцев… не дай мне Бог быть знакомым хоть с кем-то из этих лепреконов!
Глава V: Quello è mio zio che vuole il bene mio
Едва наступила ночь, как город зажёгся второй жизнью. Вывески и гирлянды вспыхнули на входах кафетериев, обвивая окна, – владельцы готовились к приёму гостей, даже если те ещё не пришли. На улице начали активно появляться пьяницы, которые с детской радостью, несмотря на их зрелость, пели песенки про Рождество и были рады действительно весомому поводу выпить. В Койот Сити по обоюдному согласию всех донов города было установлено правило: за пару недель до такого важного праздника как Рождество, немного умерить свой пыл и не ввязываться в громкие дела. Чтобы обычный народ, имея поразительно короткую память, за время зимних праздников забыл об абсолютной блеклости, бесконечной опасности и ненадёжности своих никчёмных будней. Алкоголь, от которого в этом городке всегда ломились полки, здорово помогал итало-американской мафии в их миссии спустить давление. Так было из года в год и, казалось, что так оно и будет до самого конца существования нашей вселенной.
Да только народ совсем успел отвыкнуть от громких преступлений за три года почти полной тишины. В это время, казалось, всё было под полным контролем. При всяком желании обычный житель не мог прознать даже о неприметной драке в баре, что случайным образом, а каким же ещё, заимела летальный исход. Все молчали: купленная полиция, свидетели, вдруг резко получившие несколько зарплат разом, и наконец выплатившие кредит. Держал рот на замке и мэр, чьи штаны могли служить парашютом сразу для двух взрослых людей. Все молчали, ибо «крёстные отцы» были в этом заинтересованы и стабильно выделяли на это дело свои средства, пусть и мизерные по сравнению с их доходами. Больше всех прочих, естественно, выделял средства, да и сам был не прочь выделиться, Данте.
Раз в некоторое время он становился героем своего города, тратя вечнозелёные на благотворительность. И плевать все хотели на вопрос: откуда же, чёрт возьми, столько денег у человека в городе, где грузчики получают по тридцать центов за час работы – а за часы и даже минуты простоя, когда разгружать было нечего, труженик получал дырку от бублика! Поразительно, как тысяч пятьдесят долларов, половину из которых Данте возвращает себе, способны изменить мнение о такого рода меценате.
Само собой, стоило поклоннику радио и телевизора выйти на улицу – он не мог ощутить положительных сдвигов. Жизнь его описывалась тёмными, блеклыми тонами. Идёшь по улице и наблюдаешь картину, как некто чёрный по принадлежности видит человека серого по состоянию и предлагает нечто белое. Но белое – не значит светлое. Такие «цветовые диссонансы» в своё время стали одной из причин возникновения слухов. Они куда надёжнее. К тому же, позволяют тебе стать частью чего-то большего, – рупором очередной байки. Кто-то что-то увидел, будучи слегка пьяным, немного приукрасил свою историю, таким образом укротив своё давнее желание быть сочинителем романов, и вот, получили историю об Оборотне и его «Стае».
Предположим, какой-то Том сказал какому-нибудь Дику, что видел человека, который был весь в крови и стоял над трупом, при этом одетый в волчий мех. А затем обернулся, заметив, как Том кричит, ведь с детства тот был очень пугливым, так как его дедушка пересказывал ему на ночь историю о Джеке Потрошителе и делал это регулярно. А Дик, будучи, видимо, фанатом ужастиков и городских легенд, сказал бармену по имени Джерри, что лично видел, как какой-то человек стоял над трупом и пожирал его сердце. Благодаря таким Тому, Дику и Джерри по всему городу прокатывается легенда об «Оборотне». А чему верить, если не слухам? Ведь в газетах таких интересных персонажей не возвышают. Их считают психами, недостойными внимания. Но народ не всегда бывает столь глуп, как думают некоторые высокие чины, журналисты и «крёстные отцы». Со временем в бедном квартале начало появляться всё больше и больше трупов наркоторговцев.
– Тот козёл продавал наркотики моему старшему сыну, пока я был на работе. Сегодня он мне сознался из страха, что его тоже могут освежевать! – рассказывал какой-то рабочий бармену, попивая пиво в маленьком кабаке. Ему в ответ такой же мужик отвечал: – Нет, ну я согласен! Это варварство! Вопиющее варварство, дружище! Но если продажа наркотиков детям – это не варварство, то я не знаю во что теперь мне верить. Сколько себя знаю, всем плевать было на мой район! Всегда он был рассадником наркотиков и преступности! Так пусть хоть кто-то решает эту проблему, если полиции и властям плевать! Разве я не верно говорю?
Такого же мнения придерживались тысячи. Они были помножены феноменальной способностью барменов поддерживать разговоры и распространять слухи. Вот как «Стая» обрела статус героев среди весомого числа людей. Пока что их стыдились, стеснялись, побаивались, и говорили о своём уважении к ним только в близком кругу. Конечно же, народные мстители обрели и нескольких таинственных помощников, которые не называли своих имён, но были рады навести Оборотня на нужный след. Гансу, Владимиру, Ивару такая слава была по душе: они считали, что помощь в их делах лишней не будет. И только Бьёрн был против хоть какой-то известности.
Он оказался прав как никогда, ибо именно из-за одного человека, который представился Гансу «помощником» пару дней назад, сейчас друзья были вынуждены идти к дому Данте Кортезио, самого влиятельного человека в городе, будучи в крайне плачевном положении, надеясь, что их всё-таки выслушают. Четверо брюнетов, четверо старых, как этот мир, пальто, топтали землю не менее старыми сапогами. Так бедно одетые, но такие видные бывшие военные, пережившие настоящий ад: их глаза полны боли от суровых уроков жизни. Вот они – Стая!
– Мне не нравится эта идея! Ох как не нравится! Она бы мне понравилась только в том случае, если бы нам налили перед смертью! – ворчал Владимир. Своими типичными шутками он пытался развеселить и как-то приукрасить обстановку, которая была напряжённой. – И какого чёрта?! Какого, собственно, хрена мы топаем своими ногами к этому мальцу? Почему мы не высадились рядом с домом, как в прошлый раз?
– Мы высадились за километр от Данте, чтобы обычный таксист… – Ганс вздохнул. – чтобы обычный таксист не пострадал в случае нашего расстрела, Володя.
– Никого сегодня не расстреляют, брат. – привычно для себя проговорил Бьёрн, не отрывая стеклянного взгляда от своего пути. – Неужели вы, ребята, до сих пор не увидели его? Он – мальчишка. Я сомневаюсь, что он вообще стрелять умеет.
– Ну, он может и не умеет. – мягко согласился немец. – Но нужно ли ему уметь, когда, по слухам, у него самое большое количество людей в городе.
– Нам ли не знать, насколько приукрашены бывают слухи? Моего брата этот город вообще записал в список дикарей. Хотя, так ли они не правы? – шёпотом говорил Ивар Гансу, с ухмылкой смотря на старшего брата.
Юноша посчитал нужным поднять боевой дух банды и продолжил так, чтобы все его услышали. – Бьёрн абсолютно прав! Я тоже считаю этого Данте придурком! Вполне возможно, что тот «помощник» просто блефовал.
«Сомневаюсь, сомневаюсь, Ивар», – беспокойно подумал немец. – «Знал бы он про Эмилию и хватило бы у него смелости, не будь он уверен, что всё будет по его сценарию… Я думаю, что нет».
– Надо же, я уже вижу дом парнишки, а мы всё ещё стоим на ногах. Ха-ха! – заметил Владимир, взбодрившись. Его тон стал веселей. – Я говорил, всё будет отлично, а вы раскисали тут как девчонки! Ни единой пушки на ближайший километр! Ни единого выстрела! Тихо ровно так же, как и в той комнате фрицев, когда мы ночью горло им всем перерезали, да, Ганс? – Владимир рассмеялся, смотря на друга и будто ожидая застать на его лице какое-то неприятное чувство. Но тот лишь улыбнулся и одобрительно замычал. Казалось, что и его настроение начало потихоньку приходить в норму по мере того, как «Стая» подходила к порогу особняка.
Вскоре раздались сильные и частые удары: все члены банды одновременно стучали в дверь к Данте, рассчитывая, может быть, что так он быстрее им откроет. В действительности не прошло и полминуты, как дверь медленно и со скрипом открылась. На друзей мигом упал свет, что в ту ночь широким ручьём лился из гостиной дона. Повеяло теплом. Не только от камина, который полыхал так здорово, что, казалось, будто он будет гореть вечно, не теряя своей силы ни на мгновение. Но ещё и от чудеснейшего сочетания саксофона и лёгкого аккомпанемента ударным инструментом, который далеко не всегда было отчётливо слышно, но он, безусловно, добавлял композиции уюта и жизни: желания не отрываться от прослушивания сего шедевра. Столь чудеснейшая мелодия расслабила умы «Стаи», хоть они и старались всегда быть начеку. В особенности сегодня им стоило бы быть повнимательнее, ибо Владимир и Ганс, идущие впереди в момент, когда дверь маняще распахнулась, лишь зайдя внутрь заметили пушку: любимый пистолет Данте, М1911, который он держал, вытянув руку, а на лице его, как обычно сияла ухмылка, от которой вся «Стая» порядком подустала.
«Ни одной пушки на целый километр… да, Володя?» – расстроенно припоминал Ганс, будто бы виня друга за преждевременный позитив. Владимир, видимо, и сам понял свою ошибку. Во время того, как все начали робко поднимать руки вверх на уровне головы, он хрипло вздохнул, словно медведь, и не сводил печального взгляда с мушки пистолета. Почему-то, даже в такой ситуации, он казался со стороны забавным. Владимир опустил взгляд на дуло и буркнул себе под нос: «Ни виски, ни жизни... Ну и денёк».
– Я думаю, было бы неразумно сразу стрелять, чтобы не оказаться жертвами обмана или недоразумения. – начал Ганс. Прежде всего он начал говорить именно с той целью, чтобы речь Владимира осталась незамеченной. К тому же, Данте, видимо, как раз ждал, чтобы немец решился на первые слова.
– Вы считаете, Ганс, ранение моей жены недоразумением? – В Данте было заметно возмущение, но он не стремился жать на курок. Почувствовав, что может расправиться с врагом в любой момент, дон начал играть с загнанной в угол добычей. В каждом слове чувствовалась зашкаливающая уверенность. – Да почему же я не могу перестрелять вас всех прямо у моего порога? Что мне мешает? Есть предложения?
– Нас больше! – крикнул Ивар из-за спины русского. Из-за роста Владимира, его было плохо видно, но он смог показаться Данте на глаза, как только дал о себе знать. Юноша старался звучать уверенно и даже пытался угрожать. Но, в силу своей неопытности в таких вопросах, со стороны он выглядел как школьник, который придумывает ответ на ходу, запинаясь при каждом слове. – Нас намного больше! Допустим, стрельнете в одного, а с остальными что делать будете? Мы мигом свои пушки в дело пустим!
– Но у вас ведь нет пушек, верно? – с интересом спрашивал чей-то голос. Затем его обладатель показался банде на глаза. Всё это время Матео стоял внутри дома, спрятавшись за дверью. Его уверенный смех раскатился по комнате, когда помимо пистолета Данте, на Владимира был наставлен ещё и «Магнум» Матео. – Вы бы не пришли с целью оправдаться, имея при себе оружие, не так ли?
«Да как он!» – на миг в лице Ганса сверкнула злоба и желание броситься на незнакомца с кулаками. Он быстро смог сам себя усмирить. – «Не полные идиоты в его окружении… или это мы сами идиоты…».
– У нас даже холодного оружия нет? – шептал Ивар. Бьёрн фыркнул. Видимо, он сейчас был недоволен тем, как его брат теряет боевой дух. Главарь «Стаи» всё ещё считал, что Данте и даже его друг не представляют никакой угрозы. По крайней мере, его лицо, не изменяя традиции, выглядело абсолютно спокойным.
– Даже холодного нет, Ивар… – Так же шёпотом ответил Ганс, вздыхая и, видимо, виня себя глубоко в душе за идею пойти без оружия.
Затем Ганс перешёл на более громкий тон, вновь обращаясь к Данте. – Даже холодного оружия у нас нет, так как мы не воевать пришли, господин Кортезио. Мы пришли сказать Вам, что знаем, кто это сделал и можем всё объяснить и уже вместе, без всякой вражды, найти и наказать виновных.
– Ma che peccato, miei non cari amici! (Ну надо же, какая жалость, мои НЕ дорогие друзья!)– выпалил Матео, едва дав немцу договорить, будто заранее знал, каждое слово. Даже дон, не ожидая от друга никакой реплики, хотел было что-то ответить Гансу в театральной манере, но эта мысль его покинула.
Теперь он желал на какое-то время побыть зрителем в театре, нежели его главным актёром, коим Данте себя возомнил.
– Неужели вы думали, что сможете обмануть нас? Найти мерзавца быстрее? Быстрее чем МЫ? Да он уже сегодня утром был у меня в багажнике без сознания, а пока вы волочили свои тушки сюда, так трясясь за свои жизни, я… – Матео украдкой взглянул на Данте. – Мой босс вместе со мной уже успел переговорить с ублюдком и всё выяснить! – капо со вздохом и иронией изобразил жалобную гримасу. – Так что, господа, боюсь, мы вынуждены отказаться от вашей помощи.
Матео ненадолго застыл. В этот столь незначительный промежуток времени на его лице сверкала самая яркая улыбка из всех возможных. Даже все улыбки Данте, которые с его лица прямо-таки почти никогда не сходили, не были настолько приторными. Лицо капо всеми мышцами показывало одну лишь мысль: «Насколько же ничтожны эти мыши! Эта мелочь, эта грязь из-под ногтя! Благодарите Бога за наше милосердие! Ведь вам позволено ступить своими грязными, никчёмными конечностями на порог этого дома! И то, лишь перед самой гибелью! Даже молиться не посмею за ваши души. Вы – никто, вы – уже мертвы!».