Заварушка в Койот Сити

Данте, казалось, не испытывал такого отвращения к «Стае». Дон с самого начала воспринимал эту историю как игру. Игру, коих за последние годы у него совсем не было. В конце концов, в детстве у парня совсем не было игрушек: он лишь читал да музыку слушал. Сейчас же, хоть и детские годы прошли, однако игрушки появились. Как и те, с кем можно поиграть.

На лице Ганса разыгралось целое представление: его мозг будто за секунду до ожидаемого выстрела обработал всевозможную информацию разом и всё это находило отражение в его лице. Он смотрел на Матео и выглядел так, словно хочет сказать что-то невероятно важное – настолько важное, что могло бы всё изменить. Но затем, он будто отбросил все свои догадки – выкинул, посчитав бессмыслицей, – и, всё-таки, принял свою смерть. Он уже понял, что ничего не успеет сказать и собирался опустить руку на плечо Володи.

Неизвестно почему, но лицо Бьёрна стало отдавать игривостью в тот момент, пока кто-то прощался с жизнью. Оскал Оборотня в момент украсил его дикое лицо, ибо Матео своими словами и выражением жуткого презрения восхищал главаря. Ивар даже не обратил внимание на резкую перемену: его брат ведь улыбнулся, а такое происходило крайне редко. Младший братец считал старшего слегка безумным и не всегда замечал за ним иные странности. Да и занят был Рагнарссон-младший – единственный, кто был готов атаковать хоть голыми руками.

– Постой-постой, друг! – говорил Данте, чувствуя себя словно император, размышляющий о жизни: казнить раба или помиловать. Всё это лишь для того, чтобы в последний раз увидеть свет в глазах, а потом потушить его столь же легко. Чтобы убедиться в своей власти, в возможности давать и отнимать. – Мне надоело, что мы постоянно убивали без лишних слов. В конце концов, сейчас убьём их, и ещё года на три наша жизнь станет рутиной. А тут… за последние два дня столько случилось, что я успел даже первое дело вспомнить! – дон, всё это время не сводивший глаз с Ганса, наконец, украдкой взглянул на Владимира. – Ты посчитаешь, будто я идиот… Но мне запали в душу эти парни

– Любой человек сказал бы тебе, что твоё решение слишком странное и легкомысленное. Я не хочу быть исключением, – с непониманием и разочарованием на лице прошептал капо, смотря, как Данте уже повернулся спиной к врагу и максимально беспечно, без всякой осторожности, прячет пистолет за пояс и садится в своё кресло. Матео очень нехотя последовал примеру босса. В тот миг казалось, что капо даже пожелал ругнуться, причём так, как только мог позволить ему родной язык. Но, возможно, от этого сдерживала та самая музыка, что играла в доме. Она действительно успокаивала и даже, в какой-то степени, пробуждала аппетит. Не говоря уж о донельзя высоком уровне милосердия.

Матео меньше всего на свете хотел подрывать репутацию босса в глазах кого бы то ни было. Хотя, несмотря на все его старания в этом плане, кажется, Бьёрна уже было не переубедить: Данте он считал мальчишкой и полным идиотом, а вот его помощник одним своим взглядом и парой фраз показал, кто в действительности дон. Или мог бы им стать, если бы не уважал Кортезио больше себя и своих интересов.

– Что же вы стоите, как дикари! – Данте рассмеялся. Он смотрел на «Стаю», а затем кивнул в сторону дивана. Конечно же, он не забыл разлить всем виски и, подняв свой рокс перед тем, как осушить, дон, взглядом полным любви вперемешку с печалью глянул на граммофон, что стоял над камином и играл всё ту же композицию. В ней до сих пор не прозвучало ни единого слова. Данте был уверен, что она нравится всем. Ровно с тем же рвением он бы поспорил, что никто не знал названия композиции. – «За твою музыку, отец. Она столь же полна жизни, но невероятно спокойна, каким и ты был однажды. Даже музыку успевал писать! Чего ты только не делал…» – Итальянец поднял рокс, будто бы желая выпить вместе со своим давно покинувшим мир близким, и сделал это, сразу же восполнив сосуд.

Из всех приёмов гостей в доме Данте, текущий, без всяких споров и сомнений был самым необычным: странным и даже нелепым. По крайней мере, так казалось из-за Оборотня и членов его банды, которые были в неописуемом замешательстве. Каждый молчал: даже Ганс и Владимир не знали, стоит ли им хоть что-то говорить. Несмотря на то, что прямо перед ликом смерти немца распирало от желания сказать нечто очень важное, стоило опасности исчезнуть, как его память резко стала барахлить. Он молчал ещё и потому, что полностью погрузился в мысли: уж очень хотел понять, что стояло за тем озарением, которое так легко прошло.

«Не могу вспомнить… не могу! Что же я чувствовал? Всё встало на места, всё было ясно, как божий день. Я вроде как что-то понял. Что-то очень важное. Но что? Надеюсь, другие заметили что-то подобное и у себя. Нужно будет поговорить с Бьёрном. Он сто процентов что-то понял», – неустанно рассуждал Ганс у себя в голове, исключительно ради приличия выпив один рокс виски, не обращая никакого внимания на вкус напитка и воспринимая его как пустую формальность.

Судя по выражению лица, догадки не были беспочвенны. Они могли бы даже к чему-то привести, если бы Данте не прервал угнетающее молчание, своим не менее гнетущим странным решением.

– Честно говоря, мне плевать на ваши будущие объяснения. Я лишь не хотел от вас так быстро избавиться. Прошу прощения за столь ужасный обман. Хотел бы представить вам сегодня того самого, кто стал виновником нашей новой встречи, господа. – последнее слово дон выдавил из себя с особой надменностью.

Он будто бы намеренно не оставлял банду с мыслями наедине и постоянно напоминал о себе и своём превосходстве. Повезло дону, что никто не видел его счастливого лица в ту секунду, когда он нашёл номер «Стаи» на обратной стороне фотографии. Складывалось впечатление, что и сам он уже запамятовал об этом вполне свежем моменте из своей жизни. Данте, как всегда, старался выглядеть уверенно. Кто ещё, помимо него, мог быть настолько озабочен тем, не проскачет ли на его лице толика волнения? – Разве что, президент сверхдержавы, во время оправдания ядерного удара по капитулирующей стране.

Вполне вероятно, что именно из-за повышенного внимания к себе, дон и не заметил, как взгляды всех гостей были сосредоточены вовсе не на нём, а на Матео. «Стая» ждала от капо опасности, смерти. Только он из двух итальянцев не переставал смотреть на банду как на сборище ничтожеств. Ивар, будучи самым неопытным и самым эмоциональным, представлял во всех красках, в большинстве своём бордовых, как Матео вынимает пистолет и расстреливает каждого из сидящих на диване, а от выстрелов из мощного револьвера диван из чёрной кожи становится похож на мебель прямиком из бара Данте.

– А почему это Ваш подчинённый, мистер Кортезио, смотрит на нас как на грязных крыс, хотя Вы нас приняли и относитесь к нам со всем уважением? – говорил Бьёрн, нарочито громко кашлянув. Он не сводил взгляда с капо с тех самых пор как увидел его. Матео же, поняв, что его мысли были прочитаны, мигом сменил выражение лица с презрительного на нейтрально строгое. – Он не уважает Вас? Не уважает Ваше желание принять нас как гостей?

– Закрой свой рот, бешеная собака! – сквозь зубы процедил Матео. В следующую секунду в его руке снова был пистолет, направленный на Бьёрна. Того, кажется, это совсем не расстроило, а только сильнее раззадорило. Он широко улыбнулся, показав зубы. Что-то в его выражении лица и правда напоминало дикого пса или волка, который показывал клыки как предупреждение, чтобы враг вовремя прекратил идти на хищника.

– Эх! Вечно вам, итальянцам, без войны не сидится! – воодушевлённо прокричал Владимир, с грохотом поставив на стол только что опустошённый стакан. Смелости сейчас этому весельчаку было не занимать. Матео заметней вышел из себя, его дыхание начало слышаться всем. Капо перевёл ствол на русского и в ту же секунду растерялся: на нём уже был прицел пистолета Бьёрна, который тот достал из-под пальто. Владимир усмехнулся. – Всегда пожалуйста, товарищ Рагнарссон! Всегда пожалуйста!

– Я просил же, Бьёрн. – разочарованно вздохнул Ганс. Сейчас он понял, что главарь с самого начала не собирался исполнять его просьбы. – Я просил прийти без оружия, неужели не ясно, как нужно идти на такого рода встречи? Мы же не виноваты! А теперь-то кто поверит, а?

– Ага, просил он! Конечно! – прохрипел Владимир. – Если бы мы поверили тебе, фрицу-миротворцу, где бы ты сейчас был? Ты был бы уже в небе! Ловил бы птичек для своего пива!

Теперь-то обе стороны были в одинаковых условиях: лицемерие и театральность могли быть крайне неуместны, в особенности, когда пистолет в руках Бьёрна. На лицах Ивара и Данте одинаково застыло удивление и, конечно же, Рагнарссон-младший был восхищён братом, всей своей юной, почти отчаявшейся душой.

– Либо ты позволишь рассказать нам всё как есть, очистить наши имена, либо мозги твоего дружка упадут прямо на твои дорогие брюки. Точно уверен, что оно того стоит? – говорил Бьёрн, в то время как Матео, кажется, был готов взорваться от злости и своими вздохами уже напоминал быка.

– В том и дело, Бьёрн. – говорил Данте с таким видом, будто вот-вот раскроет свой козырь. Он весь светился. В частности, Данте был рад тому развитию событий, к которому привело его желание «поиграть». Он был так этим одержим, что, казалось, и забыл о лучшем друге на прицеле у психопата, но, немного погодя, продолжил. – Мою жену искалечил человек, который знает вас, господа. Я надеюсь, Бьёрн, ты позволишь Матео привести его сюда и поговорить? Насколько я понял, он очень по вам скучал.

Оборотень опустил пистолет, но не убрал. Он смотрел на дона так, будто ждал повода передумать. Ему и самому стало крайне интересно узнать, о каком это человеке идёт речь. Матео в ответ на действия норвежца посмотрел на него ещё хуже прежнего и пошёл к двери маленького кабинета Данте – того самого, где они виделись несколько дней назад. Спустя минуту капо вёл под руку человека с мешком на голове, который покорно перебирал ногами в вынужденном направлении. Этот человек был высок, одет в пальто из чёрной кожи, которое выглядело в разы лучше, чем пальто любого из «Стаи». Бежевые брюки на пару с коричневыми сапогами укрывали его ноги. По лицам членов банды было в