Дизраэли

Глава 1. Гость, которому нет покоя

Утро в Гластонбери-Тауэрс начиналось с серебра.

Серебряные крышки поднимались над блюдами, ложечки касались тонкого фарфора, и лакей, прошедший через восьмиугольную комнату, нёс свежий номер «Таймс» на подносе, словно газета была ещё одним кушаньем, которое следовало подать прежде, чем оно остынет.

Из столовой доносился голос герцога. Тяжёлая дверь приглушала слова, но не уверенность, с которой они произносились. Герцог говорил так, будто собеседнику оставалось только согласиться; если согласия не следовало, он повторял свою мысль громче.

Лакей положил газету на стол, расправил загнувшийся угол и отступил. Сквозь открытые французские окна тянуло садовой прохладой. Ночной дождь оставил на гравии тёмные пятна; за подстриженными кустами лежала крокетная площадка, и влажная трава казалась почти чёрной там, где её ещё не коснулось солнце. В комнате пахло кофе, розами и воском, которым натирали паркет. Здесь не было вещи, доставшейся случайно, и даже утренний воздух словно допускали внутрь с разрешения хозяйки.

Герцогиня вышла из столовой первой.

Она опустилась на круглый диван посреди комнаты, взяла оставленное накануне рукоделие и осмотрела шов. Присутствие гостей ничего не меняло в порядке её дня. Напротив, гости должны были принять этот порядок и тем самым доказать, что достойны приглашения.

За нею появились старшая дочь, леди Кадворт, и её муж Адольфус.

— Так мы едем осенью в Балморал, герцогиня? — спросил он.

— Дорогая королева выразила желание видеть нас в октябре.

Леди Кадворт тотчас повернулась к мужу:

— Долли, мне понадобится тысяча фунтов на платья.

Он остановился, будто на ковре неожиданно обнаружилась ступенька.

— Тысяча? Жаль, что я вообще заговорил об этом.

— Эрминтруда, спина, — сказала герцогиня.

— Да, мама.

Дочь выпрямилась. Адольфус взглянул на неё с покорностью человека, который уже понял, что ни путешествия, ни расходов избежать не удастся.

Из соседней гостиной вошла леди Брук. Поцеловав мать, она спросила, все ли позавтракали.

— Я закончила, — ответила герцогиня. — Твой отец ещё ест или разговаривает.

— Он идёт сюда. С Дифордом.

— Значит, разговаривает. Одно из двух.

Двери распахнулись, и герцог вошёл с молодым человеком, чья утренняя безукоризненность не уступала порядку в комнате. Чарльзу, виконту Дифорду, было двадцать один год. Он уже привык к тому, что его внимательно слушают, и пока не находил причин сомневаться в собственном праве поучать людей значительно старше себя.

— Вы виг, Дифорд! — объявил герцог, продолжая спор, начатый за завтраком.

— Я намерен строить образцовые дома для работников, — ответил Чарльз. — В конце концов, благополучное крестьянство — опора Англии.

При этих словах он слегка приподнял подбородок. Мысль была серьёзная и заслуживала соответствующей осанки.

— Знаете, что сделают ваши благополучные крестьяне? Продадут свинцовые трубы на лом, пустят лестницу на дрова и заведут свиней в кладовой.

— Тогда я их выселю.

— И прослывёте жестоким землевладельцем.

Чарльз пожал плечами и отошёл к окну. Разговор представлялся ему законченным: герцог упорствовал в старых предрассудках, а спорить с предрассудками до полудня было утомительно. Тем более что из окна можно было видеть дорожку, по которой должна была вернуться Кларисса.

Леди Брук наклонилась к матери.

— Как ты думаешь, он сегодня поговорит с ней?

— Хильдегарда! Он ещё не обращался ко мне.

— А она согласится? — спросила леди Кадворт.

— Разумеется.

— Не знаю, мама. Она такая странная.

Герцогиня подняла глаза от рукоделия.

— Надеюсь, никто из моих детей никогда не был странным.

Сёстры переглянулись. Обсуждать Клариссу в присутствии Чарльза было неосторожно, но он смотрел в сад и старательно делал вид, что не слышит. Его молчание казалось герцогине вполне деликатным. Она снова принялась за шов.

— Кто-нибудь знает, как сегодня леди Биконсфилд? — спросила Эрминтруда.

— Я послала миссис Трэверс справиться. Она совершенно здорова.

— Тогда мне не придётся подниматься к ней. Как хорошо. Терпеть не могу лестницы.

— Вчера она упала в обморок как раз тогда, когда я читала вслух, — сказала Хильдегарда с обидой, словно больная выбрала минуту намеренно.

Лорд Брук опустил газету.

— Зато ты перестала читать.

— Брук! — произнесла герцогиня.

Он снова укрылся за печатным листом.

— Миссис Трэверс сказала, что я напоминаю ей Сару Бернар, — добавила Хильдегарда.

— Агата всегда умеет сказать то, что следует.

— И на семи языках, — заметил Адольфус. — Подумать только.

— Очаровательная женщина, — отозвался герцог. — Очаровательная маленькая… гм.

Он не успел закончить: миссис Трэверс появилась в дверях гостиной.

Она приветствовала каждого так, будто именно его была особенно рада видеть. Лёгкий веер лежал в её руке; платье сидело без единой складки, которую не предусмотрел бы портной. На фоне тяжёлой мебели, глубоких кресел и плотных штор Агата казалась удивительно подвижной. Она умела оказаться рядом прежде, чем человек замечал, что ему требуется собеседник.

— Ах, миссис Трэверс, мы как раз говорили о вас, — сказала герцогиня. — Как там… жена мистера Дизраэли? Совершенно здорова, я уверена.

— Я заглянула к ней. Леди Биконсфилд говорит, что сегодня ей гораздо лучше.

— Совершенно здорова. Я так и сказала.

Агата не стала поправлять хозяйку.

— Дорогая герцогиня, вы так заботливы. И уже за своим художественным трудом!

— Это помогает мне думать.

— О чём же вы думаете?

— Ни о чём.

Веер едва заметно дрогнул.

— Какая безмятежность! Впрочем, с таким количеством гостей у вас и без того довольно забот.

— У нас только две старшие дочери с мужьями, Чарльз и сэр Майкл Проберт.

— Управляющий Банком Англии, — произнесла Агата. — Вы забыли мистера Дизраэли и его супругу.

— Они не мои друзья.

Герцог опустил «Таймс».

— Белинда, они наши гости.

— Да. Я всё ещё пытаюсь понять почему.

Лакей вошёл с письмами, и на несколько мгновений разговор прервался. Один конверт предназначался Эрминтруде, другой — миссис Трэверс. Агата посмотрела на адрес, но вскрывать письмо сразу не стала.

Чарльз оторвался от окна.

— Неужели мы не увидим сегодня леди Клариссу?

Выяснилось, что младшая дочь выпила чай в восемь часов и отправилась гулять по парку с премьер-министром.

Чарльз почувствовал досаду. Он прибыл в Гластонбери-Тауэрс с определённым намерением, и было неприятно обнаружить, что девушка, ради которой он приехал, распоряжается утром без всякого учёта его планов.

— А миссис Дизраэли… простите, леди Биконсфилд?

— Ещё не спускалась, — ответила Агата.

Она подняла глаза от письма. Улыбка была безупречно вежливой; всё же Чарльз почему-то ощутил, что ею отметили именно его раздражение.

— Кларисса любит ранние прогулки, — поспешила сказать герцогиня. — Когда мы одни, она каждое утро ходит к викарию и обратно.

— Две мили! Какое усердие.

— Она читает с ним по-гречески.

— Не уверен, что молодой девушке следует читать по-гречески.

Это замечание удовлетворило герцогиню. Впрочем, она предпочла сменить предмет разговора: греческий язык оставался одним из тех странных увлечений дочери, которые пока не удавалось искоренить.

Агата тем временем сообщила, что муж её по-прежнему болен и переезжает из Карлсбада в Киссинген. Все воды ему не подходят; на каждом курорте появляются новые симптомы, и приходится ехать дальше.

— Я должна была бы находиться рядом, — сказала она. — Но мы так ужасно бедны.

— Полноте, — засмеялся Чарльз. — Эти великолепные бриллианты вчера вечером…

Газета в руках герцога зашуршала.

— Фамильные драгоценности, — ответила Агата без малейшего замешательства. — Мы бедны, но у нас есть предки.

Она проследила за взглядом Чарльза и чуть повернулась, позволив ему рассмотреть платье.

— А это мне ничего не стоило. Ворт знает, в каких кругах я бываю, и считает меня лучшей рекламой. Вот теперь, герцогиня, вы станете меня презирать.

— Вздор, Агата. В хорошей фигуре нет ничего постыдного.

— Совершенно верно, — поспешил вставить герцог.

Жена посмотрела на него, и он снова занялся газетой.

В эту минуту вошёл дворецкий. На подносе лежали телеграммы.

— Мне? — спросила герцогиня.

— Мистеру Дизраэли, ваша светлость.

— Его здесь нет.

— Нет, ваша светлость.

Дворецкий остался стоять. Слуги в Гластонбери-Тауэрс хорошо знали, что любую заминку следовало устранить прежде, чем хозяйка обратит на неё внимание; но адресата телеграмм нельзя было ни вызвать звонком, ни найти в отведённых ему комнатах.

— Кажется, я могла бы его разыскать, — сказала Агата.

Она уже протянула руку к подносу.

— Ни в коем случае, Агата. Оставьте их у себя, — распорядилась герцогиня, обращаясь к дворецкому.

Агата убрала руку и раскрыла веер.

Дверь закрылась.

— Депеши, послания, телеграммы! С этим человеком в доме нет покоя.

— Ну, Белинда…

— Нет покоя, — повторила она.

За окнами ударил крокетный шар. Солнечное пятно медленно передвигалось по паркету. Чарльз снова смотрел на дорожку, а миссис Трэверс обмахивалась веером, хотя утро было прохладным.

Имя Дизраэли произносили здесь с неудовольствием, надеждой, насмешкой или любопытством. Самого его всё ещё не было в комнате, однако разговор то и дело возвращался к нему. Герцогиня пыталась удержать утро в привычных пределах. Телеграммы, приходившие одна за другой, уже нарушали этот порядок.

Глава 2. Цветы для Мэри Энн

Хильдегарда вернулась из сада, удерживая мужа за локоть. Он шёл с выражением человека, которому обещали прогулку, а вместо неё назначили урок. В свободной руке леди Брук держала раскрытую книгу.

Она читала ещё до того, как переступила порог. Стихи о музыке и внезапно найденном созвучии наполнили комнату; Хильдегарда подняла лицо, ожидая, что кто-нибудь разделит её чувство.

— Сама божественная Сара! — воскликнула миссис Трэверс.

— Поразительно, — сказал Брук.

Он осторожно высвободил локоть и снова вышел на лужайку.

Герцогиня спросила, не Суинберн ли это. Имя прозвучало как название неблагонадёжного общества, к которому одна из дочерей могла по недосмотру примкнуть.

— Нет, мама. Милая Аделаида Энн Проктер.

— Я не позволяю дочерям читать Суинберна, — объяснила герцогиня Чарльзу.

Он почтительно наклонил голову. Надзор за чтением молодых женщин представлялся ему разумной предосторожностью. Кларисса, например, уже читала по-гречески; трудно было сказать, к чему это приведёт, если никто не вмешается.

Агата подошла к герцогу, скрывая улыбку веером. Он что-то пробормотал о строгости Белинды и чистоте домашнего очага. Миссис Трэверс ответила тихо, так что Чарльз не разобрал слов, но герцог рассмеялся.

Эрминтруда посмотрела на них, затем на мать.

— Как папа любит хорошенькие лица.

Герцогиня положила рукоделие на колени.

— Чарльз, покажите миссис Трэверс розарий. Возможно, вы встретите Клариссу.

Чарльз замешкался.

— Я хотел бы поговорить с вами, герцогиня.

— О чём?

— Если возможно, наедине.

На лице хозяйки впервые за утро появилось довольное выражение. Она посмотрела на старших дочерей, и те сразу вспомнили о делах в саду.

— Вернитесь через несколько минут, — сказала она Чарльзу.

Тот предложил Агате пройтись и пообещал рассказать о своих образцовых домах. Она приняла приглашение с такой живостью, будто всю неделю ждала случая услышать о новых водостоках.

Когда они отошли от окна, герцог отложил газету.

— Белинда, я был бы благодарен, если бы ты перестала так говорить о мистере Дизраэли. Я объяснял: он приглашён по политическим причинам.

Она выбрала новый оттенок нити.

— Кажется, в Сомерсете агитирует некий Джозеф Арч. Весьма достойный сельскохозяйственный работник. Ты собираешься пригласить и его? По политическим причинам?

— Как ты можешь сравнивать!

— Сравнение будет в пользу мистера Арча. Доброе саксонское имя. Возможно, его род древнее твоего. Кроме того, он христианин.

— Дизраэли тоже…

— Бенджамин Дизраэли? Звучит неубедительно.

Герцог посмотрел на жену. Он знал этот тон: поправки лишь укрепляли её уверенность. Там, где она усматривала нарушение установленного порядка, факты мало помогали.

— Он ум нашей партии.

— Ум не заменяет происхождения.

— Он достиг высокого положения.

— Атласными жилетами и женитьбой на пожилой женщине ради её денег.

— Белинда! Ты ведь не собираешься дурно отзываться о леди Биконсфилд?

— Я могу сказать против неё только одно.

— Что же?

— Она вышла за мистера Дизраэли.

Герцог встал. За окном Брук делал вид, что выбирает подходящий молоток для крокета. Присоединиться к нему было куда приятнее, чем продолжать разговор.

У дверей снова появился дворецкий. Ещё одна телеграмма. Кроме того, какой-то газетчик спрашивал премьер-министра.

— Я уже говорила: мистера Дизраэли нет дома.

Слуга поклонился и исчез. Герцогиня с досадой отложила иглу. Человека ещё не видели этим утром, а он успел занять весь дом: прихожую, садовые дорожки, разговоры гостей. Даже её собственная комната постепенно превращалась в приёмную.

Чарльз вернулся один.

— Вы одни? — спросил Чарльз.

— Да. Но я не в духе, — ответила герцогиня.

Он улыбнулся, полагая, что это приглашение проявить участие.

— Мистер Дизраэли превращает дом в проходной двор, — сказала она. — Теперь ещё газетчик пытается сюда попасть.

— Прикажете мне его удалить?

— Нет, нет. Итак, Чарльз?

Она села, и молодой человек остановился перед нею. Он заранее обдумал этот разговор. Следовало показать серьёзность намерений, уважение к семье и понимание обязанностей, которые налагал его будущий титул. От неожиданностей он себя, как ему казалось, обезопасил.

— Полагаю, вы догадываетесь.

— Возможно. Но предположим, что нет.

— Принимая ваше любезное приглашение, я преследовал определённую цель. В последнее время я много размышлял и пришёл к выводу, что обязан жениться.

Герцогиня одобрительно смотрела на него.

— Сколько вам лет?

— Двадцать один.

— Очень мало.

— Я думаю прежде всего о будущей жене. Вскоре на неё могут лечь значительные обязанности. Нужно заранее подготовиться.

— Ваш отец, надеюсь, здоров?

— Совершенно. Однако его образ жизни не позволяет рассчитывать на исключительное долголетие.

Он произнёс это спокойно. Герцогиня не нашла в его словах ничего неуместного: речь шла о будущем семьи, а семейные дела требовали предусмотрительности.

— Словом, я прошу позволения предложить руку леди Клариссе. Могу ли я надеяться на ваше согласие и согласие герцога?

— Если согласна я, согласится и герцог. Но Клариссе едва двадцать.

— Тем легче будет направить её характер.

Это было удачно сказано. Герцогиня чувствовала, что Чарльз понимает трудность, с которой ей приходилось сталкиваться ежедневно.

— Она своенравна. И слишком оригинальна. Совершенно не интересуется вышиванием. Оставила уроки Арабеллы Годдард. Знаете почему? Сказала, что слишком музыкальна, а мисс Годдард — недостаточно.

Чарльз снисходительно рассмеялся.

— Эти милые причуды меня не тревожат. Не забывайте, она постоянно будет в моём обществе.

— Да. Это должно её отрезвить.

Он воспринял ответ как похвалу.

— Значит, вы согласны?

— С радостью, Чарльз. С радостью. Я буду счастлива услышать, что она вас приняла.

— Вы услышите об этом сегодня.

Он наклонился и поцеловал протянутую руку. Лишь теперь у него немного участился пульс. Главное препятствие было преодолено; оставалось объяснить всё самой Клариссе.

В саду послышались шаги. Герцог сопровождал к дому леди Биконсфилд, а следом шла миссис Трэверс.

Чарльз посторонился. Увидев пожилую даму вблизи, он невольно вспомнил вчерашний обморок. Усталость ещё угадывалась в её лице, и через порог она переступила осторожно. Но улыбка её была такой открытой, что формальные приветствия на мгновение показались ему излишними.

— Вот леди Биконсфилд, Белинда, — сказал герцог.

— Доброе утро. Рада слышать, что вам гораздо лучше.

— Благодарю. Я ищу своего непутёвого мужа.

— Кажется, он в парке с Клариссой.

— Никогда не встречала человека с таким чутьём на молодость и красоту.

Герцогиня подняла брови.

— В самом деле?

Леди Биконсфилд рассмеялась.

— Я понимаю ваше «в самом деле». Вы удивляетесь, почему это чутьё подвело его, когда он женился на мне.

— Уверяю вас…

— Ничуть не обижаюсь. Величайший человек на свете — мой муж. А как и почему это случилось, мне уже неважно.

Герцогиня не знала, что ответить. Против такого простодушия обычная светская холодность была бесполезна: её либо не замечали, либо встречали смехом.

— Сэра Майкла Проберта сегодня видели? — спросила леди Биконсфилд. — Диззи очень хочет с ним поговорить.

Агата перестала обмахиваться.

— Управляющий Банком Англии, естественно, занят даже во время отдыха, — ответила герцогиня.