- -
- 100%
- +
Эта мысль должна была приносить облегчение. Но не приносила. Вместо облегчения приходила пустота — странная, неправильная, от которой хотелось выть.
Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
«Ты сломал меня, — подумала я, обращаясь к тому, кого не было рядом. — Ты сломал меня так, что я даже ненавидеть тебя нормально не могу».
— Мам, я готова! — Хоуп выскочила на крыльцо в шапке, натянутой почти на глаза, и в своих любимых ботинках, которые были ей велики на размер, но которые она отказывалась менять.
— Идём, — Коул вышел следом, задержался на мгновение рядом со мной. Наши плечи почти соприкасались. — Ты в порядке?
— Да, — солгала я. — Просто не выспалась.
Он посмотрел на меня своим обычным взглядом — спокойным, внимательным, всё понимающим. И ничего не сказал. Просто кивнул и пошёл к тропинке, ведущей вниз, к пляжу. Хоуп тут же уцепилась за его руку и затараторила что-то про крабов, ракушки и про то, как она вчера видела «огромную-преогромную медузу».
Я смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом.
Потом выдохнула, поправила напульсник на левом запястье — он сбился, и шрам был виден, — и направилась в город.
Солей просыпался.
По кривым улочкам, мощёным битым ракушечником и досками, уже ходили люди. Женщины с вёдрами направлялись к колодцу. Рыбаки разбирали сети у причала — сегодня был удачный улов, слышался смех и плеск воды. Дети носились между домами, играя в догонялки. Из трубы пекарни Марты поднимался дым — белый, пахнущий свежим хлебом и травами.
Я шла медленно, кивая знакомым. Грэг, здоровяк-охотник, махнул мне от колодца и крикнул что-то про завтрашнюю вылазку. Я махнула в ответ, не останавливаясь. Джон, его напарник, сидел на бревне у кузни и точил нож — поднял глаза, коротко кивнул.
Меня знали. Уважали и немного боялись — я была слишком серьёзной, слишком отстранённой, слишком «себе на уме». Но ценили: я была лучшим следопытом в Солей и одним из немногих, кто не боялся ходить в мёртвые города за припасами.
Я заработала это уважение кровью и потом. Доказала, что могу быть полезной. Что я не просто «та женщина из Элизиума», спасшаяся чудом. Что я — воин, защитник, часть общины.
Но иногда, идя по этим мирным улочкам, я чувствовала себя чужой.
Все эти люди — они строили новую жизнь. У них были пары, семьи, дети, рождённые уже здесь, в безопасности. Они смеялись, сплетничали, праздновали свадьбы и дни рождения. Они жили.
Я существовала.
Я заботилась о Хоуп, ходила в рейды, чинила крышу и ловила рыбу. Я функционировала. Но где-то внутри, под всеми этими слоями «надо» и «должна», зияла пустота. Дыра размером с Элизиум, которую не заполняли ни любовь дочери, ни забота Коула, ни уважение общины.
Может быть, поэтому сны возвращались. Может быть, моё подсознание пыталось что-то мне сказать — что-то, что я отказывалась слышать днём.
Пекарня Марты стояла в центре города — приземистое каменное здание с большой печью. Запах свежего хлеба чувствовался за два квартала. Я толкнула дверь и вошла в тепло, пропитанное ароматами дрожжей, трав и корицы.
Марта, сухонькая женщина с цепкими тёмными глазами, месила тесто. Её руки, покрытые старческими пятнами и шрамами от ожогов, двигались размеренно и сильно — она могла бы свернуть шею курице, если бы захотела. Но вместо этого она пекла лучший хлеб на побережье.
— Пришла, — сказала Марта, не оборачиваясь. — Садись. Чай будешь?
— Буду.
Я опустилась на лавку у стола, заваленного мукой и травами. Здесь, в этом тёплом, пахнущем домом месте, я всегда немного расслаблялась. Марта была одной из немногих, с кем можно было молчать. Или говорить. Или не говорить вовсе.
Марта поставила передо мной глиняную кружку с травяным чаем и села напротив, вытирая руки о передник.
— Опять не спала?
— Спала. Просто плохо.
— Снова про него?
Я не ответила, но моё молчание было красноречивее слов.
Марта вздохнула, отхлебнула из своей кружки.
— Пять лет, девочка. Пять лет ты носишь его в себе, как камень за пазухой. Думаешь, он оценит, если узнает?
— Я не для него ношу, — глухо сказала я.
— Не для него, — повторила Марта с горькой усмешкой. — Ты держишься за эту боль, потому что боишься: отпустишь — и ничего не останется. Так?
Я подняла глаза. Марта смотрела на меня без осуждения — только с усталой мудростью человека, который сам прошёл через ад и выбрался.
— Может быть, — признала я. — Я не знаю, кто я без этой ненависти. Я пять лет только и делаю, что выживаю. А жить я не умею.
— Умеешь, — отрезала Марта. — Просто боишься. Жить — это страшнее, чем выживать. Выживать — просто: есть цель, есть враг, есть чёткие правила. А жить — это открыться. Довериться. Позволить себе быть счастливой. Это, девочка, самое трудное.
Я молчала, грея руки о кружку.
— Коул хороший человек, — сказала Марта после паузы. — Он любит тебя.
— Я знаю.
— А ты его?
Я долго смотрела в тёмную глубину чая, прежде чем ответить:
— Я не знаю, умею ли я вообще любить. После всего, что произошло со мной.
Марта ничего не сказала. Просто встала, подошла и положила свою сухую, тёплую ладонь на моё плечо. Так мы и сидели в тишине, наполненной запахом хлеба и трав, под мерное тиканье старых часов на стене.
Когда я вышла из пекарни, солнце стояло уже высоко. День обещал быть тёплым, даже жарким — редкая удача для побережья, где ветер почти никогда не стихал.
Я направилась к восточному забору — нужно было проверить, как идут работы по укреплению. Совет ещё вчера решил усилить оборону: разведчики докладывали о странной активности мутантов на севере. Никто не паниковал, но лишняя предосторожность не помешает.
У забора кипела работа. Мужчины таскали заострённые брёвна, вкапывали их глубже, укрепляли поперечными балками. Среди них я заметила Оливера — он стоял на лесах, прибивая доски к верхнему краю стены, и что-то кричал вниз рабочим.
За пять лет брат вытянулся, стал сильнее. От испуганного мальчишки, которого я тащила через лес, не осталось и следа. Теперь это был молодой мужчина: крепкий, уверенный, с жёсткой складкой у рта и внимательным прищуром синих глаз.
Он заметил меня, махнул рукой и через минуту спрыгнул с лесов, легко приземлившись на ноги.
— Пришла проверить? — спросил он, вытирая пот со лба. — Всё по графику. К вечеру этот сектор закончим.
— Хорошо, — я оглядела работу. — Северную сторону тоже надо бы укрепить. Там брёвна гнилые снизу.
— Знаю. Завтра займёмся.
Они стояли рядом, глядя, как рабочие вбивают очередное бревно в землю. Я чувствовала, что брат хочет что-то сказать, но не решается. Оливер вообще стал более сдержанным за эти годы — реже вспыхивал, больше думал перед тем, как говорить. Но сейчас его что-то грызло.
— Что? — спросила я прямо.
— Ничего. Просто… — он замолчал, подбирая слова. — Ты сегодня какая-то… не такая.
— Не выспалась.
— Опять кошмары?
Я кивнула. Оливер сжал челюсти — я видела, как желваки заходили под кожей.
— Если бы я только мог… — начал он, но я перебила:
— Ты не можешь. Никто не может. Это в моей голове, Оливер. Там ты не поможешь.
— Я знаю, — он отвернулся к морю, которое блестело за частоколом. — Но я всё равно хочу. Хочу сделать что-то. Убить его, например.
Я не ответила. Мы оба знали, что Дэмиан далеко — если вообще жив. Но имя повисло между нами, тяжёлое и липкое, как смола.
— Он не стоит того, чтобы о нём думать, — сказал Оливер наконец. — Он никто. Просто больной ублюдок, который получил по заслугам.
— Может быть, — тихо сказала я.
Оливер посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего больше не спросил. Просто сжал моё плечо — коротко, по-мужски — и вернулся к работе.
А я осталась стоять у частокола, глядя на море и слушая, как ветер несёт с севера запах соли и чего-то ещё — едва уловимого, горьковатого, как пепел.
Вечером, когда солнце уже коснулось горизонта и вода стала золотисто-розовой, я сидела на крыльце и смотрела, как Хоуп раскладывает перед собой сокровища, собранные на пляже: камешки с дырочками, обкатанное волнами цветное стекло, ракушки всех форм и размеров, высохшая морская звезда.
— Вот этот — тебе, — Хоуп протянула мне гладкий чёрный камешек с белой прожилкой. — Чтобы ты не грустила.
Я взяла камень, он был тёплым от ладони дочери.
— Я не грущу, — сказала я.
— Грустишь, — Хоуп посмотрела на меня своими огромными серо-голубыми глазами — слишком взрослыми, слишком понимающими для пяти лет. — Ты всегда грустишь по утрам. Я вижу.
Я притянула дочь к себе, уткнулась носом в её макушку, пахнущую морем и ветром.
— Это просто сны, — прошептала я. — Глупые сны. Они пройдут.
Хоуп обняла меня в ответ — крепко, всем своим маленьким тельцем, и я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не тепло и вина, как с Коулом. Что-то другое — чистое, простое, настоящее.
Любовь.
Единственная любовь, в которой я была уверена. Единственная, которая не причиняла боль.
Где-то внизу, у подножия обрыва, море дышало — вдох и выдох, вдох и выдох. Чайки устроились на ночлег в расщелинах скал. Ветер стихал, обещая тихую, ясную ночь.
Я закрыла глаза и позволила себе минуту покоя. Всего минуту. Прежде чем наступит ночь. Прежде чем сны вернутся.
Прежде чем прошлое снова постучится в мои двери.
Я ещё не знала, что это случится совсем скоро. Что человек, которого я ненавидела и боялась, уже идёт ко мне через леса и руины. Что судьба, от которой я бежала пять лет, дышит в затылок.
Но это было потом.
А сейчас — только море, ветер, дочь в моих объятиях и хрупкий, почти невесомый миг покоя.
Я сжала в ладони чёрный камешек и позволила себе просто дышать.
Глава 2. Сбор в дорогу
Море в это утро было другим.
Я стояла на крыльце и смотрела, как тяжёлые свинцовые волны бьются о скалы внизу, поднимая тучи брызг. Ветер переменился — теперь он дул с севера, принося запах леса и сырой земли вместо привычной соли. Небо затянуло облаками, низкими и серыми, обещающими дождь к полудню.
Хоуп ещё спала. Я встала раньше обычного — меня разбудил не кошмар, а тревога. Та самая, знакомая, которая появлялась всегда перед опасными вылазками. Сжимала желудок, заставляла сердце биться чаще, а пальцы — проверять остриё ножа снова и снова.
Сегодня Совет собирал разведгруппу.
Вчера вечером, когда я уже укладывала Хоуп спать, пришёл Грэг. Стукнул в дверь три раза — условный сигнал «свои» — и, не дожидаясь приглашения, просунул в щель своё обветренное лицо.
— Завтра утром у Совета, — сказал он без предисловий. — Разведка в мёртвый город. Сигнал там какой-то уловили на севере, да и припасы нужны. Ты нужна.
— Я приду, — ответила я, не оборачиваясь от кроватки, где Хоуп уже засопела, натянув одеяло на ухо.
Грэг кивнул и исчез так же быстро, как появился. Он не спрашивал, хочу ли я идти. Знал, что ответ будет «да». Я всегда вызывалась добровольцем, когда речь шла о вылазках за пределы Солей. Не потому, что любила риск. Просто там, за стенами, я чувствовала себя… понятнее. В мире, где каждый куст мог скрывать тварь, где смерть поджидала за каждым углом, моя внутренняя сломанность переставала быть недостатком. Там я становилась цельной — охотницей, воином, машиной для выживания.
Дома, в тишине и безопасности, эта целостность распадалась.
Сейчас, стоя на крыльце и глядя на серое море, я перебирала в голове снаряжение. Нож — на поясе, под рукой. Арбалет — у двери, заряжен. Боезапас — дюжина болтов, больше брать не имело смысла, тяжело. Аптечка — Марта вчера обновила, добавила сушёного мха и настойки из корней, которые останавливали кровь. Сухой паёк на три дня. Фляга с водой.
— Ты уже собралась?
Голос Коула заставил меня вздрогнуть. Я не слышала, как он подошёл — ветер заглушал шаги.
— Почти, — ответила я, не оборачиваясь. — Осталось Хоуп разбудить и к Марте отвести.
— Я присмотрю за ней.
— Ты идёшь со мной.
Это был не вопрос. Я знала, что Коул тоже в группе — Грэг сказал вчера. Мой лучший следопыт, опытный боец, человек, которому можно доверять спину в любой схватке. Совет не дураки, они понимали: если идти в мёртвый город, нужно брать лучших.
Коул подошёл ближе, остановился в шаге от меня. Я чувствовала его тепло — не прикасаясь, просто кожей, которая давно научилась различать его присутствие.
— Ты не хочешь, чтобы я шёл, — сказал он тихо. — Я вижу.
Я наконец повернулась. Коул смотрел на меня своим обычным взглядом — спокойным, всё понимающим, без тени обиды. Он не ждал от меня оправданий или объяснений. Просто констатировал факт.
— Я хочу, чтобы ты остался с Хоуп, — сказала я. — Если мы уйдём оба… если с нами что-то случится…
— Ничего не случится.
— Ты не можешь этого знать.
Он помолчал. Ветер трепал его тёмные волосы, бросал в лицо солёные брызги, но Коул стоял неподвижно, как скала.
— Оливер остаётся, — сказал он наконец. — Он защитит её.
— Оливер — начальник караула, у него другие задачи. А Хоуп нужен кто-то, кто будет рядом постоянно. Кто знает, как она просыпается, что ест на завтрак, где у неё любимый камешек.
Коул отвернулся, посмотрел на море. Я заметила, как сжались его челюсти — единственный признак того, что внутри что-то происходит.
— Ты не хочешь меня брать, потому что боишься, — сказал он глухо. — Не за неё. За себя. Ты боишься, что если я буду рядом, ты не сможешь быть той… той, кем становишься в рейдах.
Я замерла.
Он попал в точку — как всегда, когда дело касалось меня. Коул видел меня насквозь, и это было одновременно самым ценным и самым невыносимым в наших отношениях. Он знал, что за стенами я превращаюсь в другого человека — хладнокровного, безжалостного, почти монстра. И он знал, что это превращение было моей защитой. Моей бронёй. Бронёй, которая трескалась, когда он был рядом.
Потому что рядом с Коулом я могла позволить себе быть слабой. А в мёртвом городе слабость означала смерть.
— Ты нужен здесь, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Нужен Хоуп. Это не обсуждается.
Коул посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах мелькнуло что-то — боль? Горечь? — но он кивнул, принимая моё решение.
— Хорошо, — сказал он. — Но если вы не вернётесь через три дня, я пойду искать.
— Договорились.
Он развернулся и пошёл к дому, наверное, чтобы приготовить завтрак, пока я буду собираться окончательно. У порога остановился, не оборачиваясь.
— Мэй?
— Что?
— Будь осторожна, пожалуйста.
Я не ответила. Просто смотрела, как он уходит внутрь, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна. Тепло и вина. Всегда вместе.
Совет Солей собирался в старом рыбном складе у причала — единственном здании, где могло поместиться больше десяти человек. Здесь пахло рыбой, дымом и потом, но другого места для общих сборов в городе не было.
Я пришла, когда уже почти все собрались. Грэг — у стены, прислонившись плечом к ржавой бочке. Джон и Самюэль — его тени, всегда рядом. Ещё несколько охотников, которых я знала по рейдам: молчаливый здоровяк по прозвищу Кузнец, тощий парень Терри с вечно бегающими глазами. И — я удивилась — Кай.
Разумный заражённый стоял в углу, отдельно от всех, и смотрел в пол. Его бледное лицо казалось ещё бледнее в тусклом свете керосиновых ламп, а красные глаза — ярче. Люди старались не смотреть на него, но никто не возражал против его присутствия. Кай ходил в разведку чаще других — его чутьё на мутантов было бесценным.
В центре склада стояли трое старейшин Совета: Элинор, сухая седая женщина с цепкими глазами, бывшая учительница; Кент, рыжебородый здоровяк, когда-то командовавший отрядом наёмников; и старик Лукас, которого все называли просто «дед», хотя все знали его настоящее имя.
— Все в сборе, — сказала Элинор, окидывая присутствующих быстрым взглядом. — Начнём.
Она рассказала то, что я уже знала из вчерашнего разговора с Грэгом: разведчики засекли странную активность с севера, из мёртвого города, что в трёх днях пути. Не радио — откуда там радио, — а что-то другое. Дым, возможно, или свет по ночам. Или просто движение, слишком организованное для мутантов.
— Нам нужно знать, что там, — говорила Элинор. — Если в городе есть люди, мы должны установить контакт. Если угроза — оценить.
— Но идти прямиком на сигнал — самоубийство, — заметил Кент. — Если там засада или стая, мы потеряем группу. Поэтому сначала идем за припасами.
Грэг хмыкнул:
— У нас муки на две недели, а зима не за горами. Тёплые вещи, медикаменты, консервы — это не роскошь.
— Именно, — кивнул Кент. — Поэтому основная задача группы — обследовать восточный сектор города. Там до катастрофы были продовольственные склады и аптечный распределитель. Мы ходили туда два года назад, но тогда не смогли пробиться из-за завалов. Сейчас, возможно, проход открылся.
— А сигнал? — спросила я.
— Сигнал — вторичная цель, — сказал Лукас. — Если будет возможность, проверите. Но не в ущерб основной задаче. Припасы нам нужнее, чем встреча с неизвестными.
Элинор добавила:
— И ещё: если в городе действительно кто-то есть, они могли уже растащить склады. Но восточный сектор далеко от центра, там редко кто шастает. Есть шанс, что всё нетронуто.
Я слушала и понимала: они правы. Сначала — выживание. Потом — всё остальное.
— Идём на восток, — сказала я. — Сигнал проверим, только если будет по пути и без риска.
Старейшины одобрительно кивнули.
— Выступаете через час, — сказал Кент. — Солнце только встало, у вас будет световой день до вечера. Первый привал — у старой мельницы, там безопасно.
Я кивнула и повернулась к выходу. Нужно было попрощаться с Хоуп.
— Мэй, подожди.
Я обернулась. Ко мне шёл Оливер — раскрасневшийся, запыхавшийся, словно бежал.
— Я иду с вами, — сказал он, и в его голосе я услышала тот самый мальчишеский задор, который так старалась выбить из него за последние пять лет. — Я уже говорил с Советом, они разрешили.
— Нет, — отрезала я.
— Но почему? Я лучший стрелок в карауле, я ходил в разведку.
— Ты нужен здесь.
— Коул остаётся! — Оливер шагнул ко мне, в его синих глазах загорелся знакомый огонь. — Он защитит Хоуп, он защитит город. А я хочу быть полезным. Я хочу идти с тобой.
Я посмотрела на брата. Пять лет назад он был испуганным мальчишкой, которого я тащила через лес, молясь, чтобы мы оба выжили. Теперь передо мной стоял мужчина — выше меня на голову, шире в плечах и мозолистыми руками. Он имел право принимать собственные решения.
Но не тогда, когда речь шла о безопасности Хоуп.
— В городе есть кто-то, кроме тебя, кто может командовать караулом? — спросила я спокойно. — Кто знает все тропы, все лазейки, все слабые места в обороне?
Оливер замялся.
— Ну… Грэг, но он уходит с вами. Коул, но он…
— Остаётся, но не затем, чтобы сидеть на стене и следить за порядком. Он будет с Хоуп. А кто заменит тебя? Терри? Он даже арбалет перезарядить нормально не может.
Оливер сжал кулаки, но промолчал. Он знал, что я права.
— Твоё место здесь, — сказала я тише, положив руку ему на плечо. — Ты нужен Солей. Ты нужен Хоуп. А я справлюсь. У меня есть Грэг, есть Джон, есть Кай. Я вернусь.
— Обещаешь?
В его голосе прозвучало что-то детское, и я вдруг остро, до боли, осознала, что Оливер всё ещё боится потерять меня. Так же, как боялся пять лет назад в лесу, когда я несла его на себе, истекающего кровью, и шептала: «Мы справимся, брат, мы обязательно справимся».
— Обещаю, — сказала я.
Он кивнул, отвернулся, и я увидела, как дрогнули его плечи. Я хотела обнять его, как раньше, но что-то остановило. Не потому, что не хотела — просто мы оба уже были не теми, кто мог позволить себе слабость прилюдно.
Вместо этого я просто сжала его плечо ещё раз и вышла из склада.
Хоуп не плакала.
Это было самое удивительное и самое страшное в моей дочери — она принимала разлуку со мной так, словно это было частью естественного порядка вещей. Как смену дня и ночи. Как приливы и отливы.
— Ты вернёшься через три дня? — спросила девочка, сидя на кровати и болтая ногами.
— Через три дня, — подтвердила я, складывая последние вещи в рюкзак. — Дядя Коул будет с тобой. И тётя Марта.
— И дядя Оливер?
— И дядя Оливер. Он покажет тебе, как строгать дерево, помнишь, обещал?
Хоуп кивнула, но в её серо-голубых глазах — таких похожих на мои и таких чужих — промелькнула тень. Я знала эту тень. Это был страх, который девочка научилась прятать. Так же, как я прятала свои шрамы под длинными рукавами.
— Мам, — Хоуп спрыгнула с кровати и подошла ближе. — Возьми камешек.
Она протянула тот самый, чёрный с белой прожилкой, который подарила мне вчера вечером.
— Он принесёт удачу, — серьёзно сказала Хоуп. — Я так хочу.
Я взяла камешек. Он был тёплым от её ладони.
— Спасибо, — сказала я, сжимая его в кулаке. — Я буду его беречь.
Хоуп посмотрела на меня долгим, взрослым взглядом, потом кивнула и убежала к Коулу, который ждал у двери с терпеливым выражением лица.
Я сунула камешек в карман куртки, рядом с сердцем.
У северных ворот собралось десять человек.
Я окинула их взглядом, отмечая лица, оружие, состояние. Грэг — надёжен, как скала. Джон и Самюэль — опытные следопыты, молчаливые и быстрые. Кузнец — тяжёлая артиллерия, его дробовик мог остановить даже крупного мутанта. Терри — нервный, но шустрый, хорош в разведке. Ещё четверо охотников, которых я знала хуже, но которым доверяла.
И Кай.
Разумный заражённый стоял в стороне, как всегда. Его красные глаза смотрели куда-то в лес, за забор, словно он уже чуял то, что ждало нас впереди. Я подошла к нему.
— Ты идёшь впереди, — сказала я. — Если почуешь тварей — дай знак.
Кай кивнул. Он вообще редко говорил, слова давались ему тяжело, словно Гниль забрала не только цвет его глаз, но и часть голоса. Но он понимал всё. И, в отличие от многих, не боялся меня.
— Мэй, — хрипло сказал он, когда я уже разворачивалась. — Что-то идёт. С севера.
Я замерла.
— Мутанты?
— Не знаю. Но неправильное что-то. Воздух другой.
Я посмотрела на север, где над верхушками сосен висели низкие облака. Ветер приносил оттуда запах сырой земли и чего-то ещё — едва уловимого, горьковатого. Как пепел.
— Следи, — сказала я. — И предупредишь, если что.
Кай снова кивнул, и я вернулась к группе.
— Выступаем через пять минут, — объявила я. — Проверьте оружие, воду, аптечки. В мёртвом городе не расходиться, слушать мои команды. Вопросы?
Вопросов не было. Все знали правила. Все прошли через это не раз.
Я подняла голову и посмотрела на стену. Там, между зубцами забора, стояла Хоуп, держась за руку Коула. Девочка не махала, не кричала — просто смотрела, и этого взгляда хватило, чтобы моё сердце сжалось.
Я подняла руку — короткий жест «всё хорошо» — и отвернулась.
— Вперёд, — сказала я.
Ворота открылись. Группа шагнула в лес, на север, в серое утро, пахнущее дождём и тревогой.
Я не оглядывалась.
Глава 3. Мёртвый город
Лес встретил нас тишиной.
Не той мирной тишиной, что бывает в Солей ранним утром, когда даже чайки ещё не проснулись. Другой. Тяжёлой, вязкой, как вода в застойном болоте. Она давила на уши, заставляла сердце биться чаще, а пальцы — то и дело проверять рукоять ножа.
Я шла второй в цепочке, сразу за Каем. Разумный заражённый двигался бесшумно, его бледная фигура то появлялась между стволами, то исчезала в тени, и мне приходилось напрягать зрение, чтобы не потерять его из виду. За мной — Грэг, его тяжёлое дыхание и мерный хруст веток под сапогами. Дальше Джон, Самюэль, Кузнец с дробовиком наперевес, Терри, нервно озирающийся по сторонам, и остальные.