- -
- 100%
- +
Я смотрю на него с удивлением. Четыре года выживания сделали из него не просто брата, а почти взрослого мужчину. Это и радует, и пугает одновременно.
— Я осторожна, — отвечаю я. — Обещаю.
Мы говорим еще немного — о пустяках, о том, что он ел, какие тут лекари, не обижают ли его. Обычные разговоры, которые так много значат, когда не знаешь, увидишься ли завтра.
И вдруг я замечаю за окном движение.
За маленьким зарешеченным окошком, выходящим во внутренний двор, мелькают тени. Я привстаю, вглядываюсь. Там, в свете факелов, несколько человек в серых балахонах грузят что-то на тележку. Что-то длинное, завернутое в ткань. Очень похожее на тело.
— Не смотри туда, — голос Оливера становится жестким, и я вздрагиваю.
Перевожу взгляд на него. Он бледен еще больше, если это возможно.
— Что это? — спрашиваю я шепотом, хотя уже догадываюсь.
— Ты не хочешь знать.
— Оливер.
Он молчит долго, очень долго. Потом говорит:
— Тех, кто умирает или... или становится опасным, увозят ночью. Говорят, в ущелье за стеной. Оттуда никто не возвращается.
— Ущелье? — я вспоминаю, что Лина уже упоминала это слово. — Что там?
— Никто не знает. Разговоров от тех, кто возит, не услышишь. А те, кого везут... — он замолкает.
Я снова смотрю в окно. Тележка уже скрылась за углом, но неприятное ощущение внутри остается.
— Почему ты мне раньше не сказал?
— Чтобы не напрягать тебя ещё больше, — Оливер смотрит мне прямо в глаза. — Мэй, здесь нельзя никому верить. Ни лекарям, ни стражам, ни тем, кто улыбается. Здесь все может оказаться ловушкой.
Я киваю. Эта правда тяжелее любой работы.
Снаружи доносится тихий свист — сигнал Лины. Время вышло.
— Мне пора, — говорю я, вставая. — Я еще приду. Как только смогу.
— Не рискуй, — просит Оливер. — Меня выпишут отсюда, и мы еще увидимся. Будь осторожна, Мэй.
— Буду, — обещаю я, хотя не уверена.
Он слабо улыбается. Я целую его в лоб и выскальзываю в коридор.
Назад я иду быстрее, уже не считая палаты. Мысли путаются: Оливер, ущелье, зараженные, которых увозят ночью... Что там на самом деле? Убивают? Бросают умирать? Или что-то еще страшнее?
Коридор кажется бесконечным. Лампы горят тускло, и тени пляшут на стенах, принимая причудливые очертания. Вдруг я слышу шаги. Кто-то идет навстречу.
Я вжимаюсь в стену, пытаясь слиться с камнем, но поздно. Человек выходит на свет.
Я узнаю его сразу. Красивое лицо, надменное выражение, дорогая одежда из темно-синего сукна, расшитая серебряной нитью. На плечи наброшен легкий плащ с меховой оторочкой — явно не здешней работы, из какого-то дальнего поселения. В руке — зажженная сигарета, тонкая, пахнущая не махоркой, а настоящим табаком.
Он стоит, прислонившись к стене, и смотрит прямо на меня. В полумраке его глаза кажутся почти черными, но в них поблескивают отблески огня.
Я замираю. Сердце ухает в пятки.
— Вечерняя прогулка? — спрашивает он спокойно. Голос низкий, чуть насмешливый, с легкой хрипотцой.
— Я... — язык не слушается. — Заблудилась.
— В лазарете? — он поднимает бровь. — Обычно сюда забредают только те, у кого здесь кто-то есть. Больной родственник? Друг?
Я молчу. Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, чувствуя спиной холод камня.
— Не бойся, — говорит он, и в голосе появляется что-то похожее на мягкость. — Я не страж. Не донесу. Просто интересно.
Он смотрит на меня изучающе, и я чувствую себя муравьем под лупой. Вблизи он выглядит моложе, чем казался издалека — лет двадцать пять, не больше. Но глаза у него старые, слишком старые для такого лица. В них есть что-то холодное, оценивающее, от чего хочется спрятаться.
— Мэй, — произносит он, и я вздрагиваю — откуда он знает? — Я слышал, к нам пришла новенькая. С братом. Твой брат здесь, в лазарете, верно?
— Откуда... — начинаю я.
— Я здесь бываю, — он пожимает плечами, и плащ красиво колышется. — Интересуюсь, как лечат, кого лечат. Мой отец считает, что здоровье общины — важнейшая вещь.
Отец. Кассиан. А вот и его сын.
— Дэмиан, — представляется он, будто читая мои мысли, и слегка наклоняет голову.
— Видела вас на площади, — отвечаю я осторожно.
— И испугалась? — он усмехается, обнажая ровные зубы. — Не бойся. Мы не кусаемся. По крайней мере, без повода.
Он говорит легко, почти дружелюбно, но я не расслабляюсь. Слишком много предупреждений от здешних жителей.
— Я провожу тебя, — предлагает Дэмиан. — Здесь легко заблудиться, а ночью особенно. Идет?
Я колеблюсь. С одной стороны — это опасно. С другой — отказать сыну лидера? Это тоже опасно. Я смотрю на его лицо, пытаясь угадать подвох, но он смотрит открыто, даже дружелюбно.
— Хорошо, — говорю я наконец.
Мы идем по коридору. Дэмиан молчит, но я чувствую его взгляд — изучающий, но не враждебный. Свет ламп выхватывает из темноты детали его одежды: дорогую ткань, тонкую выделку кожи на сапогах, серебряную пряжку на поясе. От него пахнет не так, как от нас — не потом и грязью, а какими-то травами, может, мылом.
— Тяжело здесь? — спрашивает он вдруг.
— Где?
— В Элизиуме. Для новеньких всегда тяжело. Другая еда, другая работа, другие люди.
— Нормально, — отвечаю я коротко.
— Ты неразговорчива, — он усмехается. — Это хорошо. Много болтать здесь тоже опасно.
Я молчу. Мы проходим мимо открытой двери, из которой доносится запах лекарств и чей-то надрывный кашель. Дэмиан даже не поворачивает головы.
— Знаешь, Мэй, — говорит он, замедляя шаг, — мой отец... он строит здесь новый мир. Место, где люди могут жить в безопасности, не бояться заразы, не голодать. Это стоит многого. Иногда приходится чем-то жертвовать.
Я смотрю на него. О чем это он? Предупреждает? Или просто мысли вслух?
— Вы жертвуете людьми? — спрашиваю я, и сама пугаюсь своей дерзости.
Дэмиан останавливается, поворачивается ко мне. В его глазах мелькает что-то — удивление? интерес?
— Ты смелая, — говорит он тихо. — Это редкость. Но здесь смелость может быть опасна. Помни об этом.
Мы подходим к двери, через которую я вошла. Он открывает ее, пропускает меня вперед. Ночной воздух ударяет в лицо свежестью.
— Дальше сама? — спрашивает Дэмиан.
— Да. Спасибо.
Он смотрит на меня долгим взглядом.
— Знаешь, Мэй, мне почему-то кажется, что мы еще встретимся. Не здесь, так в другом месте. Элизиум все-таки небольшой.
Я не знаю, что ответить. Просто выхожу в ночь.
Дверь закрывается за мной, и я стою, прижимаясь спиной к холодному камню, пытаясь унять дрожь. Вокруг тихо, только где-то далеко лает собака да шумит ветер в кронах деревьев за стеной.
Лина ждет в тени, и когда я появляюсь, хватает за руку, тащит прочь.
— Ты чего так долго? — шипит она. — Я уже думала, все, поймали.
— Почти поймали, — отвечаю я, все еще чувствуя на себе взгляд Дэмиана. — Встретила кое-кого.
— Кого?
— Дэмиана. Сына лидера.
Лина останавливается так резко, что я врезаюсь в нее.
— Ты шутишь? — ее голос дрожит. — Он тебя видел? Говорил с тобой?
— Да. Проводил до выхода.
— Ох, Мэй... — Лина качает головой. — Это плохо. Очень плохо.
— Почему? Он был вежлив. Не угрожал.
— Потому что они всегда вежливы сначала, — шепчет Лина, ускоряя шаг. — А потом ты исчезаешь. Блядь, я же говорила — не привлекай внимания. А ты...
— Я не специально, — оправдываюсь я. — Он сам подошел.
— Это еще хуже, — Лина останавливается и смотрит на меня в упор. — Значит, он заметил тебя раньше. Сам, без чужой помощи. И теперь будет следить за тобой.
У меня внутри все холодеет. Я вспоминаю взгляд Дэмиана — не злой, но какой-то... собственнический? Или мне показалось?
Мы идем обратно тем же путем, мимо складов, мимо бараков. В одном из окон я замечаю свет — кто-то не спит. Наверное, как и мы, боится темноты.
Лина молчит всю дорогу. Только у самой двери барака она поворачивается ко мне:
— Будь осторожна, Мэй. Очень осторожна. Если он действительно заинтересовался тобой, это может значить только одно.
— Что?
— Что ты уже не просто чужачка. Ты — объект. А с объектами здесь долго не церемонятся.
Она исчезает в темноте, я вхожу в барак, ложусь на свою койку и долго смотрю в потолок.
Мысли путаются: Оливер, ущелье, трупы, которых увозят ночью, Дэмиан с его вежливой улыбкой. Все это складывается в какую-то картину, которую я пока не могу разглядеть целиком.
Но одно я понимаю точно: Элизиум — не просто тюрьма. Это место, где у всего есть двойное дно. Где доброта может оказаться ловушкой, а забота — удавкой на шее.
И мне надо быть очень, очень осторожной, чтобы не попасться.
Я закрываю глаза и шепчу в темноту, как заклинание:
— Мы выберемся, Оливер. Мы еще увидим лес. Я не знаю как, но мы выберемся. Я обещаю.
Тишина не отвечает. Но мне становится легче.
Глава 6. Праздник урожая
Утром нас будят раньше обычного. За окнами барака все еще темно, только первые серые лучи начинают пробиваться сквозь решетки, а в дверях уже стоит надсмотрщица с неизменной палкой в руке и орет, чтобы все поднимались.
— Сегодня праздник! — голос у нее пронзительный, режущий слух. — Все на площадь! Чистую одежду надеть, построиться по кругам! Кто опоздает — без обеда!
Вокруг меня начинается шевеление. Люди встают, натягивают на себя то немногое, что у них есть, но более чистое —рваные рубахи, стоптанные башмаки. Кто-то пытается пригладить волосы водой из общей бадьи, кто-то просто трет глаза и молча бредет к выходу.
Я тоже встаю. Тело ломит после вчерашней стирки, руки горят, но я уже привыкла. Лина сидит на соседней койке, сосредоточенно заплетает волосы в косу, и лицо у нее напряженное.
— Что за праздник? — спрашиваю я шепотом.
— Сбор урожая, — отвечает она, не глядя на меня. — Важный праздник в Элизиуме. Кассиан благодарит людей за труды, раздают еду, поют гимны. Все должны быть там.
— А если не пойти?
Лина наконец поворачивается, смотрит на меня долгим взглядом.
— Если не пойти — значит, ты не благодарна. Значит, ты против общины. А противники здесь долго не живут. — она проводит пальцем по горлу.
Я киваю. Поняла.
Мы выходим из барака и вливаемся в общий поток. Люди идут молча, с опущенными головами, и только дети иногда перешептываются, пока матери не шикают на них. Со всех сторон текут такие же ручейки из других бараков, из домов срединного круга. Все движутся к центру, к площади перед храмом.
Я впервые вижу столько народа сразу. Площадь огромная, вымощенная серым камнем, с трех сторон окруженная зданиями. С четвертой стороны — храм, массивное сооружение из темного камня, с высокими узкими окнами и массивными дверями, обитыми бронзой. Над входом — высеченное в камне изображение: рука, протянутая к небу, и вокруг нее языки пламени. Или это лучи? Я не могу разобрать.
По краям площади уже расставлены длинные столы, на которых горами лежит еда. Нормальная еда! Я вижу хлеб — белый, пушистый, каких я не видела годами. Вижу мясо, зажаренное целыми кусками, овощи, фрукты. У меня слюна наполняет рот, и я сглатываю, стараясь не смотреть слишком жадно.
— Не пялься, — шипит Лина, дергая меня за рукав. — Это для них. Для чистых. Нам дадут объедки, если повезет.
Я отвожу взгляд, но запах... запах свежего хлеба и жареного мяса висит в воздухе, дразнит, сводит с ума. Я не ела такого с того самого мира, с той жизни, где была мама, папа, дом.
Нас выстраивают в задних рядах — чужаков, меченых, всех, кто не из чистых. Впереди, ближе к храму, стоят люди в хорошей одежде — ремесленники, стражи, те, кто работает в срединном круге. А у самого крыльца храма — отдельная группа, человек двадцать. Они одеты в длинные светлые балахоны, с какими-то значками на груди. Приближенные Кассиана, наверное. Или жрецы.
Солнце поднимается все выше, начинает припекать. Мы стоим, переминаясь с ноги на ногу, и ждем. Наконец двери храма открываются.
Первыми выходят музыканты — несколько человек с дудками и барабанами. Они начинают играть тягучую, торжественную мелодию. За ними — стражи в парадной форме, с начищенными доспехами. Потом — те, кого я уже видела той ночью: советники, старейшины, все в тех же светлых балахонах.
И наконец — Кассиан.
Он выходит медленно, величественно, опираясь на высокий посох, увенчанный каким-то кристаллом. Одет в длинную черную мантию, расшитую золотыми нитями. На голове — не то венец, не то просто обруч, тоже золотой. Лицо торжественное, глаза горят.
За ним, чуть поодаль, идет Дэмиан. На нем сегодня темно-зеленый камзол, расшитый серебром, и высокие сапоги из мягкой кожи. Он смотрит прямо перед собой, но я чувствую — он ищет кого-то взглядом в толпе. И почему-то уверена, что ищет меня.
Процессия останавливается у специального возвышения перед храмом. Кассиан поднимается на него, обводит взглядом площадь. И начинает говорить.
— Люди Элизиума! — голос у него громкий, поставленный, разносится далеко. — Братья и сестры, выжившие в огне Великого Гниения! Сегодня мы собрались, чтобы возблагодарить высшие силы за еще один год, за еще один урожай, за еще один день жизни в нашем священном убежище!
Толпа взрывается одобрительными криками. Я не кричу. Просто смотрю.
— Мы прошли через страдания, — продолжает Кассиан. — Мы потеряли близких, дома, саму землю под ногами. Но мы не сломались! Мы построили Элизиум — место, где царит порядок, где сильный защищает слабого, где все могут жить в мире!
Он говорит долго. О том, что страдание очищает душу. О том, что только через боль можно прийти к свету. О том, что те, кто не выдержал, кто погиб или заразился — они были слабы, и это их выбор. О том, что Элизиум — последний оплот человечества, и долг каждого — работать, слушаться и быть благодарным.
Я слушаю и чувствую, как внутри закипает что-то нехорошее. Фальшь. Он говорит красиво, гладко, но за этими словами — пустота. Он не любит этих людей. Он использует их. И все эти крики, все эти благодарности — они как дрессировка. Собачка сделала трюк — получила вкусняшку.
— А теперь — пир! — заканчивает Кассиан. — Ешьте, пейте, радуйтесь! Вы заслужили!
Музыка грянула громче. Люди задвигались, заговорили, засмеялись. Чистые потянулись к столам, нагружая тарелки горками еды. Нам, чужакам, тоже что-то перепадет — я вижу, как в нашу сторону несут большие бадьи с похлебкой и корзины с черствым хлебом.
Я уже хочу двинуться туда, чтобы занять очередь побыстрее, как вдруг чувствую на себе взгляд. Оборачиваюсь.
Дэмиан стоит в нескольких шагах, слегка улыбаясь. Он отделился от свиты и теперь смотрит прямо на меня, будто ждал этого момента.
— Мэй, — говорит он, подходя ближе. — Рад снова тебя видеть. Как твой брат?
— Поправляется, — отвечаю я коротко. — Спасибо.
— Это хорошо, — кивает он. — Я рад. А ты как? Привыкаешь к нашей жизни?
— Нормально.
Он усмехается, и в этой усмешке нет ничего плохого, но мне все равно не по себе.
— Ты немногословна, — говорит он. — Это... освежает. Здесь все слишком много говорят. Особенно те, кому от меня что-то нужно.
Я молчу, не зная, что ответить. Краем глаза вижу, как Лина делает мне знаки — уходи, мол, быстро. Но я не могу. Он стоит и смотрит, и я будто прикована к месту.
— Знаешь, Мэй, — говорит Дэмиан, понижая голос, — сегодня вечером, после пира, во внутреннем круге будет небольшой ужин. Для избранных. Я хотел бы пригласить тебя.
У меня внутри все обрывается.
— Я... — начинаю я. — Я не могу. У меня работа. Завтра рано вставать...
— Работа подождет, — перебивает он мягко, но в этой мягкости чувствуется сталь. — Я поговорю с надсмотрщицей. Тебя освободят.
— Это честь, конечно, но я...
— Мэй, — он делает шаг ближе. Совсем близко. Я чувствую запах каких-то дорогих масел. — Я приглашаю тебя как гостя. Ничего больше. Просто ужин, разговор. Ты мне интересна. Разве это преступление?
Он улыбается, и на его лице появляется что-то похожее на искренность. Но я помню, что говорила Лина. Помню, что говорила Марта. Помню, что здесь никому нельзя верить.
— Я... — пытаюсь я снова.
— Не отказывайся, — говорит он тихо, и в его голосе появляется нотка, от которой холодеет спина. — Это нехорошо. Отказывать сыну лидера при всех.
Я оглядываюсь. Да, при всех. Вокруг уже останавливаются взгляды, люди шепчутся, смотрят на нас. Кто-то с завистью, кто-то с сочувствием, кто-то просто с любопытством. Это ловушка. Если я откажусь сейчас, публично, я оскорблю его. А оскорблять здесь никого нельзя.
— Хорошо, — говорю я, и голос мой звучит мертво, будто чужой. — Я приду.
Дэмиан улыбается шире, и в этой улыбке есть что-то такое... я не могу подобрать слово. Торжество? Удовлетворение?
— Я пришлю за тобой человека, — говорит он. — В седьмом часу. Будь готова.
Он разворачивается и уходит, а я стою, чувствуя, как дрожат колени.
Лина подлетает ко мне, хватает за руку, тащит в сторону.
— Я все слышала. Ты что, с ума сошла? — шипит она. — Зачем согласилась?
— А у меня был выбор? — огрызаюсь я. — Ты видела, как все на нас смотрели? Если бы я отказала...
— Если бы отказала, может, и обошлось бы, — Лина качает головой. — А теперь... Мэй, ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю. Но что я могла сделать?
Она не отвечает. Только смотрит куда-то в сторону.
Подходит Марта. Лицо у нее серое, глаза испуганные.
— Я слышала, девочка, — шепчет она, оглядываясь. — Не ходи. Притворись больной. Убеги. Спрячься. Что угодно.
— Не могу, — отвечаю я. — Он пришлет за мной человека. Если я не появлюсь, будет хуже.
— Хуже некуда, — Марта сжимает мою руку. — От их ужинов не возвращаются, Мэй. Я здесь три года, я видела. Приходят молоденькие, красивые, а потом они пропадают.
— Может, уходят? — спрашиваю я без надежды.
— Куда? За стены? За стенами смерть и зараженные. А внутри... — она замолкает, потом добавляет совсем тихо: — Говорят, Кассиан и его сын... они любят молодых. А когда наиграются отправляют их в ущелье.
У меня внутри все холодеет. Ущелье. Опять это слово.
— Может, я смогу... — начинаю я, но Марта перебивает:
— Ты ничего не сможешь. Ты чужая. Ты никто. Если они захотят, то сломают. И никто не заступится. Здесь все молчат, потому что страшно попасть под гнев Кассиана.
Я смотрю на веселящуюся толпу. Чистые едят, пьют, смеются. Стражи стоят по периметру, лениво поглядывая по сторонам. Дети бегают между взрослыми. И никто, никто не знает, что происходит за этими стенами. Или знают, но молчат.
Ко мне подходит Томас, сапожник. Лицо у него серьезное, не испуганное, как у других.
— Держись, девочка, — говорит он тихо. — Может, и обойдется. Может, он просто поговорить хочет. Ты слушай больше, говори мало. И запоминай. Вдруг пригодится.
— Что запоминать?
— Всё, — он пожимает плечами. — Кто с кем, кто против кого, кто боится, кто ненавидит. Вдруг получишь рычаг давления на сына лидера, сможешь его использовать ради спасения своей жизни.
Я смотрю на него с удивлением. Рычаг? Против сына лидера? Это звучит безумно.
Но других советов я больше не получила.
Пир продолжается. Люди едят, пьют, некоторые уже танцуют под музыку. Я беру миску похлебки, кусок хлеба, но еда в горло не лезет. Я просто смотрю на часы, на солнце, которое медленно ползет к закату.
Мы сидим с Линой на скамье, молчим. Марта ушла молиться. Томас чинит чью-то обувь, делая вид, что ничего не происходит.
Когда солнце касается горизонта, я вижу его. Один из стражей подходит к нам.
— Ты, — кивает он на меня. — Собирайся. Господин ждет.
Я встаю. Ноги не слушаются, но я иду. Лина сжимает мою руку на прощание, шепчет:
— Держись. Мы будем ждать.
Я киваю. И иду за стражем.
Вокруг меня расступаются люди. Кто-то смотрит с жалостью, кто-то с завистью, кто-то отводит глаза. Я прохожу через площадь, мимо столов с объедками, мимо догорающих факелов, мимо храма — туда, во внутренний круг.
Туда, откуда не возвращаются.
В голове пустота. Только одна мысль: "Оливер. Ты должен выжить. Ради тебя я это делаю."
И вторая: "Коул. Где ты? Почему ты не вернулся?"
Но ответа нет. Только тихий шелест вечернего ветра да стук моих собственных шагов по камню.
Ворота внутреннего круга открываются передо мной.
Я делаю шаг внутрь.
Глава 7. Ужин у Дэмиана
Страж ведет меня через внутренний круг, и я пытаюсь запомнить дорогу, но все сливается в одно: аккуратные мощеные улочки, чистые стены домов, редкие факелы, горящие ровным, не коптящим пламенем. Здесь пахнет не так, как в нашем бараке — не потом и гнилью, а деревом, дымом из каминов и еще чем-то сладковатым, может быть, цветами.
Людей почти нет. Только стражи на постах, которые провожают нас взглядами, да изредка мелькнет чей-то силуэт в окне. Тишина стоит такая, что уши закладывает — после постоянного шума барака, после кашля и шепота, эта тишина кажется неестественной, почти мертвой.
Мы останавливаемся у двухэтажного дома, сложенного из светлого камня. На первом этаже горят окна, за ними видно тепло, уют. Страж стучит, дверь открывается почти сразу.
— Проходи, — кивает он мне и уходит, даже не дождавшись, пока я войду.
Я стою на пороге, не решаясь шагнуть внутрь. Дверь держит женщина в простом, но чистом платье — служанка, наверное. Она смотрит на меня без враждебности, но и без тепла, просто как на предмет меблировки.
— Господин ждет, — говорит она. — Раздевайся, проходи.
Я стягиваю с себя рваную куртку, оставшись в той же грязной рубахе, в которой работала последние дни. Мне неловко, стыдно, но служанка даже не смотрит на меня. Она вешает мою куртку на крючок у двери и жестом показывает идти дальше.
Я захожу.
Первое, что поражает — тепло. Настоящее тепло, не от жалкой печурки в бараке, где греются по очереди, а от большого камина, в котором весело потрескивают дрова. Я чувствую, как мои замерзшие пальцы начинают оттаивать, и это почти физическое наслаждение.
Второе — запах еды. Не баланды, не гнилых овощей, а вкусной еды: жареного мяса, свежего хлеба, каких-то трав. У меня сводит живот, и я сглатываю, стараясь не думать о том, как давно не ела ничего подобного.
Третье — обстановка. Я не была в нормальном доме с того самого дня, когда все рухнуло. Здесь настоящая мебель: деревянный стол, покрытый белой скатертью, стулья с высокими спинками, на окнах — занавески. На стенах — какие-то картины, простые, но настоящие. На полу — домотканые дорожки. Все чистое, ухоженное, не чужое.
Из соседней комнаты выходит Дэмиан. На нем уже не парадный камзол, а простая светлая рубашка, мягкие штаны. Он улыбается, и в этой улыбке — ничего от того надменного выражения, что я видела на площади.
— Мэй, — говорит он тепло. — Проходи, садись. Ты, наверное, замерзла. Грейся у огня.
Я сажусь на краешек стула у камина, не зная, куда деть руки. Они красные, распухшие, с лопнувшими мозолями — ужасные руки. Я прячу их под стол.
Дэмиан садится напротив, наливает из кувшина в два бокала что-то темное, тягучее.
— Вино, — говорит он, протягивая мне один. — Настоящее, из старых запасов. Осталось немного, но для такого вечера не жалко.
Я беру бокал. Пальцы дрожат, и вино чуть плещется через край. Дэмиан делает вид, что не замечает.
— За знакомство, — говорит он, поднимая свой бокал.
Я делаю глоток. Вино сладкое, терпкое, обжигает горло, разливается теплом по животу. Я почти забыла этот вкус.
Служанка вносит еду. Настоящее мясо, зажаренное с овощами, хлеб, еще что-то в мисках. У меня глаза разбегаются, и Дэмиан, кажется, замечает это.