- -
- 100%
- +
— Ешь, не стесняйся, — говорит он. — Здесь все для тебя.
Я не стесняюсь. Я набрасываюсь на еду, стараясь не слишком чавкать, но голод сильнее приличий. Мясо тает во рту, хлеб мягкий, теплый, овощи — я даже не знаю, что это, но вкусно так, что хочется плакать.
Дэмиан ест медленно, маленькими кусочками, и наблюдает за мной. В его взгляде нет насмешки, скорее любопытство.
— Ты давно не ела нормально, — говорит он, и это не вопрос.
— Давно, — отвечаю я с набитым ртом и тут же краснею.
— Ничего, — улыбается он. — Ешь. В Элизиуме все должны быть сыты. Это одна из заповедей отца.
— Не похоже, — вырывается у меня, и я прикусываю язык.
Дэмиан поднимает бровь:
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего, — быстро говорю я. — Просто... в бараке кормят не так.
— Барак — временное жилье, — пожимает плечами Дэмиан. — Люди приходят, уходят, работают. Им не нужны излишества. А здесь — дом. Должно быть уютно.
Я молчу, продолжая есть. Он не давит, не расспрашивает дальше. Просто сидит, смотрит, изредка подливает вино.
Когда голод утолен, я начинаю замечать детали. Как он сидит — свободно, расслабленно, как человек, который здесь хозяин. Как говорит — мягко, но с той особенной интонацией, к которой привыкаешь, когда все твои слова — закон. Как смотрит — внимательно, изучающе, но без той хищности, которую я боялась увидеть.
— Расскажи о себе, Мэй, — просит он. — Откуда ты? Кем была до того, как все рухнуло?
— Обычная, — отвечаю я неохотно. — Жила в городе, училась. Потом привычный мир рухнул.
— Семья?
— Мама, папа, брат. — Я замолкаю, но он ждет, и я продолжаю: — Маму загрызли в первый год. Папа... ушел. Не выдержал. Остались мы с Оливером.
— И ты таскала его по лесам четыре года? — в голосе Дэмиана появляется что-то похожее на уважение. — Одна?
— Не одна. Мы были вдвоем.
— Это долго, — говорит он тихо. — У меня нет братьев и сестер, но я представляю, что такое тащить кого-то на себе.
Я смотрю на него с удивлением. Он говорит так, будто понимает. Будто сам через что-то подобное прошел.
— А вы? — спрашиваю я, забывая про осторожность. — Вы как здесь оказались?
Дэмиан смотрит на огонь, и его лицо на мгновение становится каким-то отстраненным.
— Мы пришли сюда больше трёх лет назад, — говорит он тихо. — Тогда это были просто руины старого монастыря. Стены полуразрушены, в подвалах крысы, наверху — ветер гуляет. Отец увидел в этом знак.
— Знак?
— Он всегда ищет знаки, — усмехается Дэмиан, но усмешка выходит горькой. — Сказал, что здесь мы построим новый мир. Убежище для тех, кто выжил. Место, где не будет хаоса.
— И построили.
— Построили, — кивает он. — Руками тех, кто пришел. Камнями, которые таскали из руин. Кровью тех, кто верил в благую цель.
Я смотрю на него и вижу, как меняется его лицо. Исчезает надменность, исчезает та холодная маска, которую я видела на площади. Остается только усталость. Глубокая, давняя, как те трещины в стенах бараков.
— А до этого? — спрашиваю я осторожно. — Где вы были до этого?
— До этого жил в городе, — он пьет вино, долго, почти жадно. — Обычный город, обычная жизнь. Отец был... не знаю, кем он был. Кажется, преподавал что-то в университете.
— А мама?
Дэмиан замирает. В тишине слышно только потрескивание дров в камине.
— Ее загрызли в первый месяц, — говорит он наконец. Голос ровный, но я чувствую для него это болезненная тема. — Мы бежали из города, она отстала, прикрывала нас. Я оглянулся, когда услышал крик. Зараженных было много.
Я молчу. Я знаю этот взгляд. Так смотрят люди, которые видели слишком много.
— Мы с отцом потом долго бродили вместе, — продолжает Дэмиан. — Год, наверное. Или больше. Я перестал считать дни. Ели что придется, спали где придется. Он меня вытащил. Не дал умереть, не дал сдаться. А потом нашел это место.
— И вы стали тем, кто вы есть.
— И я стал тем, кто я есть, — кивает он. — Сын лидера. Наследник. Будущее Элизиума. Только иногда мне кажется, что я так и остался там, в том лесу, где мама кричала.
Он замолкает. Я смотрю на него и вижу ни сына лидера, ни надменного молодого человека из храма. Я вижу того же, кого вижу в зеркале по утрам — человека, который выжил, но потерял слишком много.
— Мне жаль, — говорю я тихо.
— Не надо, — он качает головой. — Это было давно. Я уже свыкся.
— К такому не привыкают.
Он смотрит на меня долгим взглядом, и в его глазах появляется что-то новое. Это не холод, не расчет — удивление.
— Ты первая, кто это говорит, — произносит он. — Обычно все говорят: "Вам повезло, что нашли Элизиум". Или: "Ваш отец — великий человек". И никто, никто не говорит "мне жаль".
— Потому что боятся?
— Потому что не видят, — он отводит взгляд. — Видят только стены, только власть, только безопасность. А того, что внутри... не видят.
Мы молчим. Камин потрескивает, за окном воет ветер. И в этой тишине есть что-то странное, почти интимное — будто мы двое, разделенные стеной и положением, вдруг оказались на одной стороне.
— Ты не такой, как я думала, — говорю я, и сама пугаюсь своей откровенности.
Дэмиан усмехается:
— А какой я, по-твоему?
— Не знаю. Другой. Не такой, как твой отец.
Он смотрит на меня долго, очень долго. Потом говорит:
— Может, и не такой. А, может, просто еще не стал.
И в этих словах столько горечи, что мне хочется протянуть руку и коснуться его. Но я не решаюсь.
Мы молчим. За окном уже совсем темно, в камине догорают дрова, и служанка бесшумно подкладывает новые.
— Твой брат, — говорит Дэмиан. — Ему нужны лекарства, да? Сильные, не те, что дают в лазарете?
— Да, — отвечаю я. — Лекарь сказал, что рана заживает, но может остаться слабость. Нужны витамины, еще что-то...
— Я помогу, — перебивает Дэмиан. — Завтра же распоряжусь, чтобы ему дали все необходимое. И место получше, в срединном круге. Чтобы вы могли видеться чаще.
Я смотрю на него с удивлением и благодарностью.
— Зачем? — спрашиваю я прямо. — Зачем вы мне помогаете?
Дэмиан всматривается в огонь, и языки пламени, кажется, высекают из его черт что-то дьявольски-притягательное.
— Может, потому что ты первая за долгое время, кто не просит, — отвечает он. — Не лебезит, не пытается понравиться. Ты просто есть. И мне... мне этого достаточно.
Он встает, подходит к шкафу у стены, достает оттуда что-то темное, мягкое. Протягивает мне.
— Это плащ. Теплый, из овечьей шерсти. Тебе пригодится.
— Я не могу... — начинаю я.
— Можешь, — перебивает он. — Это не подарок. Это... необходимость. Чтобы ты не мерзла, возвращаясь в свой барак. Я знаю, что там холодно.
Я беру плащ. Он действительно теплый, мягкий, пахнет травами.
— Спасибо, — говорю я тихо.
Дэмиан кивает. Смотрит на меня долгим взглядом, потом отводит глаза.
— Уже поздно, — говорит он. — Тебя отведут. Но я надеюсь, мы еще увидимся, Мэй.
— Увидимся, — выпалила я, и сама не знаю, на кой чёрт сказала это.
Та же служанка провожает меня до двери, отдает мою рваную куртку. Я надеваю новый плащ — он укрывает меня с головой, и в нем действительно тепло.
На улице ждет тот же страж. Он молча кивает и ведет меня обратно, через пустые улицы, мимо темных бараков, к моему.
В бараке уже тихо, все спят. Лина не спит — сидит на моей койке, вглядываясь в темноту.
— Ну как? — шепчет она, когда я захожу.
Я сажусь рядом, кутаюсь в новый плащ. Рассказываю все: про дом, про еду, про разговор, про обещание помочь Оливеру. Лина слушает молча, и лицо у нее становится все мрачнее.
— Ты понимаешь, что теперь должна? — спрашивает она.
— Что?
— Он тебе помог. Подарил вещи. Пообещал лекарства. Теперь ты в долгу.
— Я ничего не просила.
— Это неважно, — Лина качает головой. — Здесь это так работает. Даром ничего не дают. Рано или поздно он придет за платой. И ты не сможешь отказать.
Я молчу, глядя на свои руки. Они все еще красные, все еще в мозолях, но в новом тёплом плаще.
— Я помню, — говорю я тихо. — Он говорил: "Не верь доброте".
— Кто?
— Коул. Тот, кто спас нас. Он предупреждал.
— И был прав, — Лина ложится, поворачиваясь к стене. — Смотри не ошибись, Мэй. Здесь ошибаться дорого.
Я ложусь, укрываясь плащом. Он пахнет чужим домом, чужим теплом, чужой заботой. И от этого запаха мне одновременно хорошо и тошно.
Я закрываю глаза и вижу лицо Дэмиана — не надменное, не холодное, а почти родное. И рядом — лицо Коула, суровое, обветренное, с его вечной усталостью в глазах.
"Не верь доброте," — шепчу я в темноту.
Но плащ такой теплый.
Глава 8. Слухи
Утро после ужина у Дэмиана начинается как обычно — с окрика надсмотрщицы и лязга дверей барака. Но что-то изменилось. Я чувствую это, еще не открывая глаз.
В воздухе висит необычная тишина. Не та, утренняя, сонная, а настороженная, липкая. Будто все замерли и ждут.
Я открываю глаза и сразу понимаю — на меня смотрят. С соседних коек, с верхних ярусов, из углов. Взгляды быстрые, колючие, они скользят по мне и тут же отводятся, стоит мне повернуть голову.
Лина уже одета, сидит на своей койке, теребит край рубахи. Лицо у нее серое, под глазами темные круги — видно, плохо спала.
— Проснулась, — говорит она тихо, когда я сажусь. — Одевайся быстрее. И платок накинь, чтобы плаща не видно было.
Я смотрю на новый плащ, в котором спала, укрываясь вместо одеяла. Теплый, мягкий, он выделяется среди серых тряпок барака как огонь в снегу.
— Что случилось? — спрашиваю я шепотом, хотя уже догадываюсь.
— Все знают, — Лина не смотрит на меня. — Про ужин. Про подарки. Ты теперь у всех на виду.
— Но откуда?
— Здесь стены с ушами, Мэй. — Она наконец поднимает глаза. — Стражи треплют, служанки треплют, даже те, кто в храме, и те языками чешут. К утру весь Элизиум знал, что сын лидера привел чужачку в свой дом и оставил до ночи.
— Я не до ночи, — пытаюсь возразить я. — Я ушла, только стемнело.
— Какая разница? — Лина криво усмехается. — Ты была там. Ела за его столом. Приняла подарок. Теперь ты — его.
— Я ничья, — говорю я твердо, но голос предательски дрожит.
— Ты так думаешь. А они думают иначе.
Она кивает на выход, где уже собираются женщины, готовые идти на работу. Они перешептываются, бросают взгляды в мою сторону, и в этих взглядах — смесь зависти, злобы и чего-то еще, похожего на страх.
— Идем, — Лина встает. — Не заставляй их ждать. Им только повод дай.
Я накидываю рваную куртку поверх плаща, пытаясь спрятать его, но ткань все равно видна на вороте, на рукавах. Выхожу вслед за Линой, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляды прожигают спину.
В прачечной сегодня особенно тяжело. Вода ледяная, руки коченеют сразу, но дело не в воде. Женщины, с которыми я работала бок о бок эти дни, вдруг перестали меня замечать. Раньше мы перекидывались парой слов, иногда помогали друг другу с тяжелыми корзинами. Сегодня они отворачиваются, когда я подхожу. Если я прошу передать мыло — делают вид, что не слышат. Если я сажусь рядом за обеденный перерыв — встают и уходят.
Я остаюсь одна за длинным столом, с миской баланды и куском хлеба, и чувствую себя голой под взглядами.
К концу смены подходит надсмотрщица. Та самая, с палкой, которая обычно орет на всех без разбора. Сегодня она смотрит на меня странно — не зло, а как-то... оценивающе.
— Ты, — говорит она. — Завтра переводишься на кухню. Овощи чистить, посуду мыть. Работа легче.
— Почему? — спрашиваю я, и это вырывается само.
Она усмехается, обнажая желтые зубы:
— Не задавай вопросов, которые тебя не касаются. Сказано — делай.
И уходит.
Лина, которая слышала разговор, подходит ко мне, когда надсмотрщица скрывается за дверью.
— Видишь? — говорит она тихо. — Уже легче. Уже не как со всеми. Это только начало.
— Начало чего?
— Тебя отделяют, — Лина смотрит на меня с тоской. — Сначала от работы, потом от людей, потом от самой себя. Он тебя готовит.
— К чему?
— Не знаю, — она отводит взгляд. — Но те, кто был до тебя, проходили то же самое. Сначала подарки, потом привилегии, потом изоляция. А потом — тишина.
Я хочу спросить еще, но она уже уходит к своим корытам, оставляя меня одну с этими словами.
После работы, когда мы должны возвращаться в барак, я сворачиваю не туда, а в сторону лазарета. Лина говорила, что Оливера должны выписать сегодня, и я хочу его встретить.
У дверей лазарета я сталкиваюсь с пожилой медсестрой, которая дежурила в ту первую ночь.
— Твой брат? — спрашивает она, узнав меня. — Иди. Второй корпус, третья палата. Только быстро, пока стража не нагрянула.
Я бегу по коридору, влетаю в палату и вижу Оливера. Он сидит на койке, одетый в чистую, но чужую одежду — серую рубаху, грубые штаны. Лицо уже не такое бледное, на щеках появился слабый румянец.
— Мэй! — он вскакивает, бросается ко мне, обнимает. — Я думал, ты не придешь!
— Пришла, — я прижимаю его к себе, чувствуя, как от сердца отлегает. — Как ты?
— Хорошо, — он отстраняется, смотрит на меня. — Лекарь сказал, что рана заживает, скоро совсем пройдет. Сказал, что мне повезло — кто-то там попросил для меня хорошие лекарства, особые.
Он смотрит на меня вопросительно, и я понимаю — он догадывается.
— Это Дэмиан помог, — говорю я тихо. — Сын лидера.
Оливер кивает.
— Мне говорили. Сказали, что ты была у него. Что он тебя... — он замолкает, не решаясь продолжить.
— Что — меня?
— Что ты ему понравилась, — Оливер смотрит на меня с тревогой. — Это правда?
— Я была на ужине, — отвечаю я осторожно. — Он пригласил. Мы говорили. Он обещал помочь тебе. И помог.
— А ты?
— Что — я?
— Он тебе нравится?
Я не знаю, что ответить. Потому что я сама не знаю.
— Оливер, — говорю я. — Это сложно. Я не понимаю еще, что происходит. Но ты главное — выздоравливай. Хорошо?
Он смотрит на меня долгим взглядом, потом кивает.
— Тебя куда переводят? — спрашиваю я.
— В барак для выздоравливающих, — отвечает он. — Третий корпус. Там чище, говорят. И кормят лучше. И видеться можно будет... — он запинается. — Раз в день, сказали.
Раз в день. Это лучше, чем ничего.
Мы выходим из лазарета вместе. На улице уже темнеет, факелы зажжены, по двору снуют люди. Оливеру показывают, куда идти, и он уходит, оглядываясь на меня через плечо. Я машу ему рукой и чувствую, как внутри все сжимается.
Мы снова порознь. И кто знает, когда теперь действительно увидимся.
Возвращаясь в барак, я прохожу мимо группы женщин. Они стирают белье в больших корытах, поставленных прямо во дворе — видно, не хватило места в прачечной. Я опускаю голову, пытаясь проскочить незамеченной, но одна из них — крупная, с злыми глазами — окликает меня:
— Эй, ты! Любимица господская!
Я останавливаюсь. Сердце колотится где-то в горле.
— Чего молчишь? — продолжает она. — Задаваться стала? Плащ вон новый, не чета нашим тряпкам. Спишь небось на перинах теперь?
— Я сплю в бараке, — отвечаю я тихо. — Как все.
— Ага, как все! — она сплевывает на землю. — Знаем мы таких "как все". Выслужишься перед господами, а нам потом расхлебывать. Думаешь, не видим, как тебя на легкую работу перевели?
— Я не просила, — говорю я.
— А кто просил? — она встает, подходит ближе. — Ножками своими ходила? Языком шевелила? Небось, и не только языком...
Женщины за ее спиной смеются. У меня лицо заливается краской.
— Оставь ее, Грета, — раздается голос Марты. Старуха выходит из тени, встает между мной и крупной женщиной. — Не твое дело, с кем она ходила. Работай давай.
— А ты не лезь, старая, — огрызается Грета, но отступает. — Еще неизвестно, чего от этой выскочки ждать. Может, она на всех стучать будет, чтобы выслужиться.
— Не будет, — Марта берет меня за руку и уводит прочь. — Идем, девочка. Не слушай их.
Мы идем к бараку. Рука Марты сухая, костлявая, но ее прикосновение успокаивает.
— Они злые от страха, — говорит Марта тихо. — Боятся, что ты теперь с теми, наверху. Что будешь им помогать, а нас сдавать.
— Я не буду.
— Я знаю. Но им не докажешь. Теперь для них ты чужая. Своя среди чужих, чужая среди своих.
Я молчу. Эти слова отзываются во мне болью.
В бараке меня снова встречают взглядами. Кто-то отворачивается, кто-то смотрит с открытой неприязнью. Моя койка — та же, на том же месте, но теперь кажется, что вокруг нее пустота, невидимая стена.
Лина сидит, поджав ноги, и чинит свою рваную рубаху. Когда я сажусь рядом, она даже не поднимает глаз.
— Ты тоже? — спрашиваю я тихо.
— Что — тоже?
— Думаешь, что я... что я с ними?
Лина молчит долго. Потом откладывает рубаху, поворачивается ко мне.
— Я думаю, что ты вляпалась, Мэй, — говорит она. — И я не знаю, чем это кончится. Те, кто были до тебя... их больше нет.
— Кто они?
— Девушки. Молодые, красивые. Дэмиан замечал их, приглашал, дарил подарки. А потом они исчезали.
— Может, уходили? — спрашиваю я.
— Куда? — Лина усмехается. — В лес, к зараженным? Нет. Их увозили ночью. В ущелье.
— Ты видела?
— Нет. Но слышала. От стражей, от служанок. Они говорят, что это отец приказывает. Что Дэмиан... он не может их защитить. А может, и не хочет.
Я молчу, переваривая. Вспоминаю вчерашний вечер — его глаза, его голос, его рассказ о матери. Неужели это все игра?
— Он другой, — говорю я. — Он не такой, как отец.
— Все они не такие, — Лина смотрит на меня с жалостью. — Мэй, они все понимают. Это не мешает им делать свое дело.
— Но он помог Оливеру.
— Конечно, помог, — кивает Лина. — Чтобы ты была благодарна. Чтобы ты чувствовала себя обязанной. Это называется — привязывать. Сначала подарки, потом услуги, потом ты уже не знаешь, как отказать.
Я хочу возразить, но слова застревают в горле. Потому что она права. Я чувствую себя обязанной. Я думаю о его глазах, о его грусти, и мне хочется... что? Помочь ему? Спасти его? Глупость, конечно. Кто я такая, чтобы спасать сына лидера?
Но мысль уже засела в голове, и ее не вытравить.
Ночью я не сплю. Лежу, смотрю в потолок, слушаю, как кашляют соседи, как скрипят койки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.