Ангелов здесь больше нет...

Глава 1 Рождение

Посвящается моему деду. Ты вылепил меня такой,

какая я есть сейчас, и за это я безмерно благодарна.

Из Свитков Вечного Храма, что пылью веков покрыты, но кровью — не размыты:

Раз в десять тысяч полных кругов Времени,

когда Луны-Стражи в едином пламени застынут,

когда Южный — алый, и Северный — алый,

и небо само задрожит от боли —

рождается Дитя Пробуждения.

Оно — не человек. Оно — раскол в Самом Боге.

Правая длань его — колыбель Жизни,

Левая — клинок Смерти.

Где ступит — цветут сады.

Где вздохнёт — гибнут царства.

Но знай: никто не выбирает быть его родителями.

Их избирает Плата.

Ибо за каждое его дыхание — чья-то жизнь.

За каждый его шаг — чья-то смерть.

Десять раз Великое Колесо удавалось обмануть:

младенцев, зачатых в Кровавую Луну,

тайно уносили в землю,

прежде чем они вдохнут первый воздух.

И десять раз мир спасался.

Но в одиннадцатый…

Колесо не обмануть.

Пророчество — не слово.

Пророчество — закон бытия.

Оно придёт.

И всё, что было — рухнет.

Всё, что спало — восстанет.

А те, кто его родил…

…уже мертвы.

Просто ещё не легли в могилу.*

* Это пророчество из Свитков Вечного Храма — древнего святилища, скрытого в северных льдах, где некогда стояли два алтаря:

— Богу Жизни, что ведает природой — ростом деревьев, цветением полей, урожаями и дыханием всего живого;

— Богу Смерти, что правит Жизнью и Смертью всех существ, от муравья до царя, и является Отцом Стражей — тех, кто появляется там, откуда в ужасе бегут даже Ангелы.

Стражи — не палачи, а санитары мира: они чистят его от гнили, что возникает, когда Мёртвые Боги Хаоса просыпаются из небытия.

Ныне Стражей почти не осталось.

Но настоящее пророчество гласит: когда баланс рухнет, а Хаос начнёт пожирать границы миров, родится Дитя — Пробуждающая.

Она не уничтожит Хаос.

Она возродит Стражей.

ПРОЛОГ:

СССР. ГОРОД Н-Т. КОНЕЦ ЯНВАРЯ 1989-ГО ГОДА

Уже вторую неделю термометр застыл на минус сорок — цифра, от которой даже старожилы отводили глаза. Трамваи стояли, школы — закрыты, на улицах — только те, кого зовёт долг или голод. Мороз сковал город крепче, чем бетон.

В такой стуже даже роддом делал исключение: машину пропустили прямо к крыльцу.

"Копейка", оранжево-желтая, с царапинами от зимних цепей, стояла у входа в приёмное отделение. Из-под колёс взметнулся сухой снег — он не таял, а разлетался пылью, как пепел.

За рулём — Сергей, ветеран спецназа ГРУ, с седой полосой у виска и тихой контузией, что иногда заставляла мир звучать, как сквозь воду.

Егор с ребёнком выходил из дверей роддома. Хромая на левую ногу, но держащийся прямо, как подобает бывшему разведчику, он бережно прижимал к груди крошечный свёрток, укутанный в шубу. За ним, держась за живот и дыша часто, вышла Катя — бледная, с тенями под глазами, но с глазами, что не раз видели смерть и не отводили взгляда.

— Ну что, Ведун, успели? — спросил Сергей, не оборачиваясь.

— Успели, Старый, — ответил Егор, усаживаясь с дочерью на заднее сиденье.

Почти полтора года назад Катя была военным хирургом в госпитале под Фрунзе. Именно её руки вытащили Егора из комы после того самого боя в Афгане — того, что длился восемь часов в ауле среди глинобитных домиков, когда их группу заперли в одном из дворов, патроны кончились, а связь с командованием прервалась. Там погибла половина их группы. Там Сергей получил контузию. Там Егор получил пулю в бедро и осколок в висок.

Егор познакомился с Катей, когда он впервые открыл глаза — и увидел её взгляд: спокойный, как скальпель, и тёплый — как свет в окне после боя.

Свадьбу сыграли осенью 1988-го — тихо, без оркестра, только близкие. А теперь — дочь.

Время, когда Афган уже почти позади, но раны — еще свежи, а победы — нет.

— Спасибо тебе, Сереж, — выдохнула Катя, устраиваясь рядом с мужем. — Если б не ты и не твоя "Копейка"… Не знаю, как бы мы добрались. Передай отцу поклон — и спасибо за машину.

— О чем ты? — Сергей завёл двигатель. — Святое дело! А батя ждёт вас в гости, когда мелочь подрастет. Уже кашку безмолочную припасает!

— Обязательно приедем, Старый! — отозвался Егор, прижимая дочь ближе.

Их прозвища — Ведун и Старый — родились в Афгане, в тех самых песках, где время течет кровью.

Дом. Подъезд. Третий этаж.

Катя еле держалась на ногах — после кесарева шов ныл при каждом шаге, будто в животе тянули раскалённую проволоку. Егор подставил плечо, и они медленно поднялись по ступеням, покрытым ледяной коркой.

Дверь открыла баба Маня — соседка по коммуналке, санитарка с фронтов Великой Отечественной, а теперь — хранительница всех новорождённых в подъезде.

— Ну, здравствуйте, касатики! Не околели? — она обняла Катю, потом — Егора, потом заглянула в шубу:

— Ах, какая красавица!

Разулись. Егор бережно снял шубу с ребенка и вернул её хозяйке.

— Спасибо тебе, баб Мань…

— Ни че! — махнула она рукой. — Идите отдыхать. Я чайник поставлю.

Когда они входили в свою комнату, баба Маня незаметно перекрестила их за спиной — и ребенка, и родителей. "Пусть ангелы прикроют", — шепнула она, в Бога верила давно… с той самой войны.

Катя уложила дочку в кроватку. Шов на животе пульсировал огнём — после кесарева каждое движение отзывалось в теле, как удар ножом. Она только-только накормила малышку, и та заснула… но через минуту — заплакала.

Молодая мать с трудом поднялась — и в этот миг дверь открылась. Вошёл Егор с подносом: суп, хлеб, стакан чая.

— Лежи. Я сам.

— А сможешь? — слабо улыбнулась она.

— А то! У меня мать — деревенская повитуха, с дипломом и всеми делами. Помнишь? Писала, что пить, чтоб молоко не пропало. И телеграмма пришла — завтра на попутке приедет. Будет помогать.

Он подошёл к кроватке, аккуратно взял дочь. Развернул — поменял тряпичный подгузник, нарезанный из старой простыни. Малышка успокоилась.

— Давай назовём её Анютой? — тихо спросила Катя.

— А-неч-ка… — произнёс Егор по слогам. — Мне нравится. Слышишь, Анна Егоровна? Так тебя мама назвала!

Он наклонился, поцеловал крошечные пальчики.

И в этот миг — Анечка взмахнула ручонкой.

Её ладошка, мягкая, как пух, коснулась левого виска отца — как раз там, где осколок из Афгана оставил шрам под кожей.

Мир сорвался с оси.

В ушах — рев вертушек. Тот самый — над аулом, где глинобитные стены пылали, как костры. Тот, что гремел над ними, когда они сидели заперты в доме без окон, патроны кончились, а "Старый" кричал: "Ведун, прикрой дверь!"

"Су-25" прорвались сквозь дым, с хриплым рёвом сбросили кассеты по окраинам аула — там, где сидели пулемётчики. Земля вздрогнула. Дым стал гуще. Но огонь с флангов прекратился.И вдруг — взрывы. Не врага. Наши.

А в этом хаосе — они.

Двое.

Один — лысый старик с седой косматой бородой, лицом — как у степного пророка, глаза — пронзительные, будто видят сквозь время.

Второй — высокий светловолосый воин с голубыми глазами, в кожаной куртке и под ней — простой льняной тунике, будто сошёл не с полей сражений, а с обложки забытого свитка.

Они стояли внутри дома, у дальней стены, — прозрачные, как дым, — и прикрывали их, хотя у них не было оружия. Просто поднимали руки — и пули врага сворачивали в сторону, будто невидимая стена отводила смерть от живых.

Егор сначала подумал: "Моджахеды…"

Но потом — почувствовал: они не враги. Они стояли между ними и гибелью.

Именно поэтому погибла только половина. Именно поэтому он и Старый — выжили.

А годы спустя он поймет:

Тот старик имеет прямое отношение к его дочери. А тот воин… был Привратником,что ходит между мирами.

Но сейчас — это лишь мелькнувший образ в дыму, тень из будущего, пришедшая спасти прошлое. Или… прошлое, пришедшее спасти будущее?

Перед глазами — не комната, а дым в узких улочках, обожженная глина, крики на незнакомом языке, и два призрака, что стояли между ним и гибелью…

Но сквозь этот кошмар — прорезалось иное:

Две луны на чужом небе. Обе — алые.

Войлок под спиной.

Голос женщины, древний, как земля: "Она — Пробуждающая…"

И — ее собственный голос, тихий, изнутри: "Папа…"

— Егор?.. — Катя тронула его за плечо.

Он вздрогнул.

В комнате — тишина. Дочь улыбалась во сне. За окном — вьюга.

…и что-то родилось не только в колыбели, но и в его костях.

Только сердце стучало, как будто он снова в том ауле…

1

Лето 60 207-е от Закрытия Лунных Троп

Южный континент

Северный, кроваво-красный, как последний отблеск уходящей ночи.В Долине Лугов, в сердце страны Вечного Лета, медленно угасал рассвет.Утреннее светило встречали, уходя на покой, Ночные Стражи** — Южный, ярко-желтый, как пламя новорожденного дня,

Девочка плакала. Уже вторые сутки ее мать не могла разродиться. На южном берегу реки Сол, у догорающего костра, на войлочной подстилке сидели Калио и его дочь Еллы.

— Еллы, дочка, не плачь! — голос отца был твёрд, но в нем дрожала тревога. — Ты ведь уже большая! Все дети рождаются трудно. С мамой всё будет хорошо!

Еллы вскочила. Рясны*** на её висках мелодично звякнули.

— Не двое суток, папа! У теток — меньше дня! А меня мама родила всего за утро! — Кто тебе сказал?! — Старая Айя!

— У неё язык, как змея в пшенице! — буркнул Калио.

Полог откинулся. На пороге появилась Айя — знахарка, нянька Калио, хранительница порогов между жизнью и смертью.В этот миг из юрты, стоявшей неподалёку, донёсся измученный крик роженицы.

— Калио! — голос её был, как удар хлыста. — Сэйя зовет тебя! Время пришло!

— Мужчинам ведь запрещено присутствовать при родах! Боги не одобрят подобного, — нахмурился он. — Я нарушу Запрет, и Великое Колесо покарает нас!

— Я получила Дозволение Богов, мальчик! — хмыкнула знахарка. — Ты идешь или нет? Ребенок ждать не будет! Я чувствую — у тебя родится великий воин! Поверь старой Айе, уулум!

Так его дозволялось называть только ей — с самого детства. На родном языке Айи это слово означало: "сынок".

Калио встал, отряхнул руки о синие шаровары и пошёл к юрте. Дочь последовала за ним.

— Еллы! Упрямая девчонка! — грозно крикнула старуха. — Мать зовёт твоего отца, а не тебя!

— Но, Айя! — заплакала девочка.

— Послушай, — голос знахарки смягчился. — Папа будет помогать мне принимать роды — одна я не справлюсь, ребёнок лежит неправильно. А твоя задача — разжечь огонь. Наноси воду из реки вот в этот чан и вскипяти её.

Старуха выкатила из юрты огромную бадью и поставила у заранее сооружённого очага. — Ты меня понимаешь? Еллы кивнула, схватила ведро, сшитое из воловьей кожи, и со всех ног бросилась к воде.

Айя обернулась. Лицо её вновь стало грозным: у входа в юрту нерешительно стоял Калио, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты мужчина или ребёнок? — спросила она. — Я знаю, мужчине нельзя находиться внутри. Но я одна не справлюсь! Боги разрешили тебе быть рядом с ней! Мне нужна твоя помощь. Или ты хочешь, чтобы жена и ребёнок умерли?!

— Побойся богов, женщина! — ответил он — и вошёл внутрь. Айя последовала за ним.

В центре юрты, на войлоке, застеленном чистыми тряпками, лежала Сэйя. Длинные тёмные волосы разметались по подголовнику. Веки были закрыты, под глазами — тёмные круги, след затянувшихся схваток, уже сходящих на нет.

Калио ударил в нос едкий запах пота. Юрту ярко освещали факелы; чад поднимался к отверстию в потолке.

Мужчина тихо подошёл к жене и в растерянности взглянул на сооружение из четырёх столбов — два у изголовья, два у ног.

— Ну, чего уставился? — прикрикнула Айя. — Вон бадья — помой в ней руки. Возьми из корзины простыню, разорви на четыре полосы. Привяжи её руки к этим кольям. Я — ноги.

Калио, сжав зубы, молча повиновался. Он знал: старая нянька знает, что делает.

Сэйя тихо застонала, приоткрыла глаза. Увидев мужа, попыталась улыбнуться — но лицо исказила гримаса боли: схватки ослабевали.

— Потерпи, милая! Осталось совсем немного, — нежно сказала Айя и поднесла к губам роженицы деревянную трубку. — На-ка, закуси зубами.

— Совсем нет схваток, — тревожно произнесла старуха. — Это плохо. Сейчас будем вызывать схватки и потуги — иначе они оба погибнут.

Она положила левую ладонь на живот Сэйи, правую подняла вверх и запела — на непонятном мужчине языке, призывая четыре стихии: огонь, воду, землю, воздух.

И Калио на миг ощутил на себе чей-то тяжёлый, невидимый взгляд — будто из иного мира за ними наблюдало то, что старше времени.

Пламя факелов взвилось под потолок. Воздух задрожал.

Закончив петь, Айя взяла нож и провела лезвием по своей ладони. Сжав кулак, выдавила четыре капли крови на голый живот роженицы и размазала их поперёк.

Сэйя выгнулась дугой. Схватки вспыхнули с новой силой.

— Вот умница! Твой малыш уже выходит в этот мир! — воскликнула Айя. — Еллы! Неси два кувшина воды!

Девочка вбежала, поставила кувшины.

— Ну же, милая, тужись! — подбадривала она Сэйю. — Ещё чуть-чуть… Во-о-от, молодец!

Когда показалась головка младенца, знахарка осторожно развернула его, чтобы легче вышли плечики.

— Ну вот и всё! — произнесла она, держа новорождённую на руках. — Калио, нож дай — перережу пуповину. Еллы, лей воду в бадью, принеси тряпки! Нужно завернуть малышку.

Она передала младенца мужчине.

— Калио, ребенка будешь омывать ты! А я сейчас нужней твоей жене. Дам ей отвар. Она проспит сутки и не вспомнит, когда родился ребёнок.

2

Уставшая, слегка пошатывающаяся, старуха вышла из юрты и опустилась на лавку у очага.

На подносе перед ней лежал послед. Айя внимательно расправила его края, ощупала плоть, вгляделась в узоры прожилок — и осталась довольна.

Она подозвала девочку.

— Еллы, возьми это и отнеси подальше. Завернула в чистую тряпку, — протянула ей свёрток. — Закопай поглубже. Подальше — и поглубже. Под лавкой лежит мотыга. Бери её. А я сейчас оботру твою маму — она сильно ослабла, но скоро придёт в себя.

Когда девочка убежала, Айя вернулась в юрту.

Обтерев Сэйю тёплой водой, сменив под ней пропитанный потом войлок и тряпки, она, кряхтя, подошла к Калио.

Он стоял у очага, держа на руках новорождённую. Пелёнки соскользнули с крошечного плечика — и на свет показалась прядька рыжих волос, яркая, как пламя.

Калио сжал губы. Он помнил ту ночь, когда вернулся с похода и увидел беременную жену.

Помнил, как рвал и метал, как казнил слуг, как выжигал лагеря, ища того, кто осквернил его честь.

Но любовник так и не нашёлся.

А потом… пришло понимание:

Он сам отказался от Сэйи. Ушёл, не простившись, объявив, что разведётся. Практически вынес ей смертный приговор.

Она была одинока. И отчаянна.

— Айя, — голос его был тих, но напряжён, — ты сказала, что у меня родится сын. Но это же девочка… да ещё и…

Он не договорил. Взгляд скользнул по рыжей пряди.

— Успокойся! — отрезала старуха. — Я говорила — великий воин. Не сказала — сын! Не сказала — твоя кровь!

Калио побледнел.

— Но это же… Пророчество…

— Да! — перебила она. — Она — дитя Пророчества! И ты дал ей приют под своим шатром. Ты назвал её своей. Этого достаточно. Ты должен дать ей имя!

— Айя… — он опустил глаза. — Ты знаешь цену этому. Не проще ли… утопить младенца? Сказать, что умерла в родах?

— Даже не думай! — зашипела Айя, и в её голосе зазвучала сила древнего заклятья. — Ты лучше меня знаешь: за убийство Этого ребёнка платить будете не только вы с женой.

Вся ваша ветвь.

Весь народ Вечного Лета, что собран под твоей рукой.

Земля сама отвернётся от вас, и вода станет горькой!

Она шагнула ближе, палец её дрожал от гнева:

— Я тебе говорила — жди!

Ты сам отказался от жены, когда она была опечалена после смерти вашего первого сына!

Ты ушёл, оставив её одну!

А теперь — хлебай последствия своей дури!

Духи предупреждали! Ты не послушал!

Никто тебя не заставлял! Ты отмахнулся, как от мухи!

Затем, с усталостью, будто все силы ушли в эти слова, она прошептала:

— Видимо… Пророчество не обмануть.

Что написано в Великой Книге Судеб — то не переломишь.

— Сколько нам отмеряно? — спросил Имбай.****

Айя замерла. Глаза её закрылись. Она будто прислушивалась к голосу из иного мира.

— Четыре лета, — ответила она, открыв взор. — Но ни слова Сэйе. Ты мне обещаешь?

Она смотрела на него пристально, пронизывающе — и сквозь её глаза на Калио смотрел Тот, Кто Старше Времени. Его тяжёлый взгляд давил на мужчину, как каменная плита.

— Да, — после долгой паузы выдохнул Калио.

— Перед Советом Великих я тебя прикрою! — Айя провела ладонью по лицу, будто смывая пепел прошлого. — Дай имя ребёнку, Калио! Мне нужно сделать амулет. Может… получится обмануть судьбу.

Калио опустил взгляд на дочь. Она открыла глаза — тёмные, как ночь, но над бровью — прядь огненных волос.

Он замер.

"Рыжая…"

Но тут же в памяти всплыл образ тётки Лирры — двоюродной сестры его матери, с волосами цвета заката над пустыней. Её называли «Огненная», и говорили, что в её жилах течёт кровь древних прорицательниц.

"Так бывает, — подумал он. — Кровь спит… и просыпается, когда мир в ней нуждается".

И вдруг ярость прошлого утихла.

В родне его матери - Воинов Севера, иногда рождались рыжие младенцы. Калио вспомнил руки Сэйи, впервые обнявшие его после возвращения. Вспомнил клятву молчания, данную в ночи Богам, под светом Ночных Стражей.

Это — их тайна. Их жертва. Их ребёнок.

— Ирлай, — сказал он. — Я назову её Ирлай.

В этот миг факелы вспыхнули с новой силой, будто сами Боги коснулись пламени.

— Да поможет тебе Великое Колесо! — Айя подняла руки и сотворила защитный жест — два пальца вверх, два вниз, как крест из света и тьмы. — Младенец — Пробуждающая!

— Это значит? — требовательно спросил Калио.

— Она — дитя Бога Смерти, — выдохнула знахарка, и в её голосе не было ни страха, ни надежды — только признание. — Одна из Стражей.

И только Он решает её судьбу.

3

Далеко на Северном континенте.

Лысый худощавый старик с косматой серебристой бородой, доходящей до середины груди, очнулся от тяжкого сна.

Он лежал на ложе, укрытом волчьими шкурами, и окинул взглядом свою избушку из чёрного дерева. Стены хранили молчание веков, полки — пыль забвения.

Давно он не молился Забытым Богам.

Ещё со времён, когда был Стражем.

Но Стражей — бывших не бывает.

Он прислушался к себе.

В груди — тревога, будто земля дрогнула в далёкой земле.

- Показалось, — пробормотал он — и снова погрузился в сон.

И тогда Бог Смерти коснулся его сна.

Он увидел:

На склоне сопки, у логова, мать-волчица с белой грудью — та самая, что много лет назад принесла младенца Кадзэ — металась в тревоге.

В норе — рыжий волчонок, голодный, но не решающийся выйти.

Вся стая — Клан Белых Волков — собралась вокруг, молчаливо, напряжённо.

Они ждали.

Не любого детёныша — того, кто должен прийти.

И на рассвете, когда голод пересилил страх, волчонок выполз — с тихим визгом, осторожно, но неуклонно — и припал к cоску матери.

Стая поднялась. Подошла ближе. Обнюхала. И напряжение спало.

Она — одна из них.Старик вновь проснулся.

Нахмурился. Сел на краю ложа.

— Нет, не может быть… — прошептал он. — Она ещё не родилась… или уже…?

Он подошёл к алтарю — помосту из дуба, вырезанному его учителем, Кадзэ, сыном Бога Смерти.

На нём — череп белой волчицы, кувшин с её кровью, кости первого клана.

Зажёг лучину и масляную лампу.

Достал из шкатулки гадальные кости — чёрные, гладкие, с прожилками, как мороз на слюде.

Бросил в медную чашу.

Руны предназначения.

Перебросил.

Снова — предназначения.

В третий раз — те же руны.

Старик стоял долго. Потом коснулся черепа волчицы — той самой, что нашла его младенцем в снегу и принесла Кадзэ.

В памяти всплыло то, о чём он никогда не знал, но что теперь читал в рунах, будто в древнем свитке:

Великий кабинет в Северной Цитадели. За столом из чёрного железа — Владыка, едва достигший тридцати полных циклов*****. Новый император, взошедший на трон всего два полных цикла назад.

Перед ним — Ведун, в пыли странствий, с глазами, полными ужаса и надежды.

«Государь! — выдохнул он. — На юге родилась Пробуждающая! Страж, рождённый вне Севера — впервые за последние десятки тысяч полных циклов!..

Древние знаки говорят: её судьба связана с Ак Бери, сыном Кадзэ… если он ещё жив.

Владыка встал.

Ак Бери — легенда, исчезнувшая полвека назад.

Но император думал не о нём.

У него было двое сыновей.

Старший — наследник, грозный, прямой, как меч.

Младший — Сакаш, всего на шесть лет старше той, что только что вдохнула первый воздух на юге.

Даже в детстве в нём читалась тишина, что режет острее клинка.