Экономический субъект. Том I. Прикладная философия

Начнем с начала. С самого начала. Не с середины, не с конца, не с того удобного места, откуда приятно оглядываться на пройденный путь, а с той самой точки, где пути еще не было.

До того как появились деньги. До того как появились запасы. До того как появилась культура. До того как появился человек.

Было животное.

Не в том смысле, какой вкладывают в это слово биологи, когда показывают на обезьяну и говорят: «вот ваш предок». И не в том смысле, какой вкладывают моралисты, когда хотят оскорбить ближнего. А в том смысле, какой единственно важен для понимания экономики: в смысле способа существования.

Вот как живет любое животное. Любое. От той ничтожной амебы, что ползет по капле воды, до того величественного слона, что мерно шагает по африканской саванне. Разница в размерах и сложности не меняет сути.

Оно все время что-то ищет.

Еду. Воду. Партнера для продолжения рода. Убежище от холода и хищника. Лекарство — да, животные лечатся, не читавши Галена, травой, глиной, минералами, ибо инстинкт древнее любой науки.

Нашел — удовлетворил потребность. Живет дальше. До следующего поиска.

Не нашел — погиб. Исчез. Растворился в той самой природе, которая его породила и тут же забыла о нем.

Все. Никаких сложностей. Никаких ограничений, которые говорили бы: «это можно, а это нельзя». Никаких запасов, отложенных на черный день. Никаких долгов, обязательств, контрактов, процентов и производных финансовых инструментов.

Это и есть естественная потребность. И она, эта потребность, есть фундамент, на котором стоит все живое — от бактерии до кита. И только человек, этот странный, больной, одержимый зверь, попытался от нее уйти. Удалось ли ему — увидим дальше.

Итак, дадим определение — четкое, как лезвие, и простое, как удар молота.

Естественная потребность есть потребность, удовлетворение которой необходимо для существования субъекта, причем это «что-то» можно только найти.

Обратите внимание. Не произвести. Ибо производство есть искусственное действие, требующее культуры, орудий и времени, которого у животного нет. Не обменять. Ибо обмен предполагает другого, а другой в диком состоянии есть либо добыча, либо угроза, но не контрагент. Не получить по праву. Ибо права — эта тонкая паутина, сотканная людьми для людей, — в мире животных не существуют.

Ключевое слово — найти.

ты — животное, существо, подчиненное этой древней механике, — либо находишь это, либо нет.

Удовлетворил — жив.

Не нашел — погиб.

Никакого третьего. Никакого «отложу на завтра». Никакого «поделюсь с соседом в надежде на ответную услугу». Никакого «заработаю деньги и куплю потом». Все это — поздние, хрупкие, в высшей степени сомнительные изобретения человека. А в начале — была только эта жестокая, но честная дихотомия: найти — или погибнуть.

Запомните это определение. Ибо вся дальнейшая экономика — от первой пещеры до последнего биткоина — есть не что иное, как бегство от этой дихотомии. Удачное или нет — покажет история. Но чтобы понять бегство, нужно знать, откуда бегут. Теперь вы знаете.

Пример первый. О голодном охотнике. Или о том, как поиск становится вопросом жизни и смерти.

Представьте себе охотника в лесу. Не современного, с карабином, оптическим прицелом и спутниковым навигатором, который подскажет, где дичь. А древнего. С копьем. Или, если угодно, вовсе без копья — с одним лишь камнем в руке и голодом в утробе.

Он голоден. Это есть естественная потребность — одна из тех, о которых мы говорили выше. Ему нужно найти еду. Не произвести, не обменять, не купить — а именно найти, ибо ничего другого в этом мире не существует.

Он идет по лесу. Смотрит на землю — нет ли следов, не пробежал ли зверь. Вслушивается — не треснет ли ветка под чужой осторожной ногой. Внюхивается — не пахнет ли добычей, не доносит ли ветер запах пота и шерсти.

Он ищет.

Если он найдет — убьет, съест, насытится. Потребность удовлетворена. Он живет дальше, до следующего голода.

Если не найдет — будет искать дальше. Но силы человеческие, увы, не бесконечны. Голод ослабевает, мышцы теряют упругость, взгляд мутнеет. В какой-то момент он уже не может искать. Падает. Умирает.

Не нашел — погиб.

Никакой хитрости. Никакого «я схожу в магазин» — ибо магазинов нет. Никакого «у меня есть запас в холодильнике» — ибо холодильник есть плод культуры, а здесь культуры еще нет. Только поиск. И результат поиска: либо да, либо смерть.

Пример второй. О жаждущем в пустыне. Или о том, как вода не терпит отлагательств.

Представьте себе человека в пустыне. Или, если угодно, просто в степи в пору засухи, когда солнце выпило все ручьи и высушило все лужи.

Он хочет пить. Это естественная потребность — и одна из самых мучительных, ибо жажда не ждет. Ему нужно найти воду.

Он идет. Смотрит — нет ли впадины, где могла собраться дождевая вода, если дождь вообще был в этом проклятом месте. Следит за птицами — они, глупые, но верные проводники, всегда летят к воде. Роет песок в низинах, надеясь на влажный слой.

Он ищет.

Если найдет — напьется, утолит ту жгучую сухость, что раздирает горло. Потребность удовлетворена. Он живет дальше.

Если не найдет — будет искать. Но жажда, скажу вам, сильнее голода. Голодный может продержаться недели, а то и месяцы. Жаждущий — нет. Без воды человек умирает за несколько дней. Не нашел — погиб.

И вот что здесь важно, что надлежит запомнить накрепко: никакой запас воды его не спасет, если он не нашел источник. Ибо запас — это уже культурное поведение, предполагающее предвидение, кладовку и умение откладывать. А здесь — дикое. Естественное. Первозданное. Ты либо находишь воду здесь и сейчас, либо умираешь. Третьего не дано.

Пример третий. О замерзающем в холоде. Или о том, что тепло не производят, а находят.

Представьте себе человека в тундре. Или в горах, где даже летом ночью дышит ледяной ветер. Температура падает. Ветер пронизывает до костей. Снег залепляет глаза.

Он замерзает. Это естественная потребность — потребность в тепле, в том, чтобы сохранить ту драгоценную теплоту тела, без которой жизнь угасает, как свеча без кислорода. Ему нужно найти укрытие.

Он ищет. Пещеру, вымытую водой в скале. Навес из камней, упавших друг на друга. Густую крону векового дерева — лишь бы что-то, что защитит от ветра, остановит этот бесконечный град морозных игл.

Он ищет.

Если найдет — заберется внутрь, свернется калачиком, переждет, согреется чужим дыханием и собственным теплом, отраженным от стен. Потребность удовлетворена. Он живет дальше.

Если не найдет — будет искать. Но холод, этот безжалостный палач, скручивает мышцы, замедляет мысли, усыпляет бдительность. В какой-то момент он уже не может идти. Замерзает. Умирает.

Не нашел — погиб.

И снова обратите внимание: он не может «произвести» тепло — ибо для производства нужны орудия и культура. Не может «обменять» что-то на укрытие — ибо не с кем менять, да и нечем. Не может «купить» шубу — ибо денег нет, а шубы не сшиты. Он может только найти то, что уже есть в природе. Или умереть. Выбор, достойный философа, но не радующий сердце.

Пример четвертый. О больном без лекарства. Или о том, что и змеиный укус лечат не в аптеке.

Представьте себе человека, которого укусила змея. Или который съел ядовитый гриб, приняв его за съедобный. Или у которого открылась рана на охоте — когтем, зубом, острым камнем — и началось заражение, то самое гниение, что ведет к лихорадке и смерти.

Он болен. Это естественная потребность — потребность в исцелении, в том, чтобы остановить разрушение плоти, пока оно не стало необратимым. Ему нужно найти лекарство.

Он ищет. Те самые травы, которые, как он заметил еще в детстве, жуют раненые животные — и выздоравливают. Ту глину, которая тянет яд из раны, если приложить ее свежей. Воду, чтобы промыть, очистить, смыть заразу. Те листья, которые прикладывают к опухоли, и опухоль спадает.

Он ищет.

Если найдет — приложит, выпьет, промоет, перевяжет. Потребность удовлетворена. Он живет дальше.

Если не найдет — будет искать. Но болезнь, этот внутренний враг, прогрессирует быстрее, чем внешний. Слабость нарастает, жар затуманивает разум, суставы перестают слушаться. В какой-то момент он уже не может искать. Умирает.

Не нашел — погиб.

И снова — нет аптеки. Нет врача с дипломом. Нет лекарств, произведенных на фармацевтическом заводе, расфасованных в блистеры и снабженных инструкцией. Есть только то, что можно найти в природе. Или смерть.

Таков мир естественной потребности. Мир, в котором человек — всего лишь животное, ищущее. И умирающее, если не находит. Запомните этот мир. Ибо без него вы не поймете ничего из того, что будет дальше.

Теперь, когда мы прошли сквозь эти четыре картины — голодного охотника, жаждущего в пустыне, замерзающего в горах и больного, ищущего траву, — спросим себя: что в них общего? Ответ прост, как удар дубины, и глубок, как колодец.

Общее — вот оно, перед вами.

В каждом примере:

Есть потребность, которая требует немедленного удовлетворения. Не терпит отлагательств, не ждет завтрашнего дня, не слушает уговоров. Хочет сейчас, ибо завтра может быть поздно.

Единственный способ удовлетворить эту потребность — найти нужное в окружающей среде. Не произвести, не обменять, не купить, не получить по наследству. А именно найти — там, где оно уже лежит, растет, бегает или течет.

Если нашел — жив. Если не нашел — погиб. Никаких полумер. Никаких «почти», «немного», «в следующий раз». Дихотомия, не знающая исключений.

И — внимание, это самое важное — нет запасов. Нет кладовки, нет холодильника, нет амбара. Нет производства — ибо производство требует времени, орудий и культуры. Нет обмена — ибо обмен предполагает другого, а другой в этом мире есть либо помощь, либо угроза. Нет денег — этих раскрашенных фантиков, которые появятся много тысяч лет спустя. Нет культуры — в том смысле, какой мы вкладываем в это слово.

Это — ноль. Точка отсчета. Состояние, из которого вышла — или, точнее, из которого попыталась выйти — вся экономика.

Ибо человек, это странное, беспокойное, недовольное своей участью животное, оказался единственным существом на планете, которое сумело прервать эту логику. Единственным, кто посмотрел на дихотомию «найди или умри» и сказал: нет.

И сказал он примерно следующее — не словами, ибо слов еще не было, а тем древним, безъязыким инстинктом, который древнее любой речи:

«Я не буду искать каждый раз. Я не буду зависеть от того, что попадается мне на пути сегодня. Я отложу часть того, что нашел, на потом. Я сделаю запас. Я буду терпеть нужду сейчас — недоедать, недопивать, мерзнуть чуть дольше, — чтобы не искать потом. И тогда, когда наступит день, когда нечего будет найти, я выживу. А те, кто не сделал запаса, — умрут».

Вот это решение — быть может, самое великое решение в истории человечества — и есть начало экономики. Не обмен, не производство, не деньги, как учат в учебниках. А запас. Отложенная, законсервированная, спрессованная во времени жизнь.

И с этого момента наш рассказ о шести экономических эпохах обретает свой подлинный предмет. Ибо каждая эпоха — это ответ на один и тот же вопрос: как мы делаем запасы? Как мы прерываем дихотомию «найди или умри»? И какие новые проблемы порождает наше решение?

Но это — впереди. А пока — запомните эту точку отсчета. Ибо тот, кто забывает, откуда он вышел, никогда не поймет, куда идет.

Осознание риска рождает культурное ограничение

Представьте себя на месте того самого охотника из предыдущей главы. Того, что с копьем (или без копья) бродил по лесу в поисках добычи. Представьте — не умозрительно, не академически, а так, как представляют собственную смерть: всерьез, с холодком в животе и тяжестью в затылке.

Вы нашли добычу. Убили. Съели. Насытились. Хорошо. Превосходно. Животный цикл завершен: поиск — находка — насыщение — покой.

Но что дальше?

Завтра вы снова захотите есть. Не потому, что вы слабовольны, а потому, что желудок ваш, этот безжалостный тиран, не знает выходных и праздников. И вы снова пойдете искать. И снова рискнете не найти. И снова будете стоять на краю той самой пропасти, где на одной стороне написано «нашел», а на другой — «погиб».

В какой-то момент — если вы, конечно, человек, а не животное, то есть если ваш мозг дорос до того проклятого дара, который называется «предвидение», — вас посещает мысль.

Страшная мысль.

Осознание.

Вот она, эта мысль, простая, как удар сердца, и ужасная, как удар ножа:

«А что, если завтра я не найду?»

Вот она. Точка бифуркации.

Момент, когда животное становится человеком. Или не становится. Ибо животные, как бы мы ни хотели их очеловечить, этого не осознают. Они живут сегодняшним днем. У них нет «завтра» — в том человеческом, полном тревоги и надежды смысле. У них есть только «сейчас». Сейчас голоден — сейчас ищу. Сейчас сыт — сейчас сплю. Никакого «а что будет, когда я проснусь?»

А у человека — есть. И это «есть» есть одновременно его величайшее преимущество и его вечное проклятие.

И это осознание риска — риска не найти, не удовлетворить потребность, погибнуть не сегодня, так завтра, или послезавтра, или через неделю, когда кончатся силы, — это осознание рождает культурное ограничение.

Оно формулируется просто. Я бы даже сказал — жестоко просто. До такой степени просто, что ребенок поймет, а профессор — нет, ибо профессор привык к сложностям, за которыми удобно прятать собственную пустоту.

Вот оно:

«При употреблении не должно искать».

Звучит как запрет. Как табу. Как команда, отданная неизвестным голосом из неизвестной тьмы.

Но это не команда. Это открытие. Открытие, сделанное тысячекратным опытом тех, кто искал — и не нашел. Тех, кто умер. Тех, чья кровь впиталась в землю, чтобы удобрить собою мысль выживших.

Если ты употребляешь — значит, у тебя уже есть то, что ты употребляешь. Ты не должен в этот момент искать. Потому что если ты ищешь — значит, у тебя нет. А если у тебя нет — ты не употребляешь, а ищешь. И рискуешь. И стоишь на краю той самой пропасти, где «не нашел» равно «погиб».

Культурное ограничение — это не мораль. Я настаиваю на этом, ибо мораль — удел священников и философов-идеалистов, а здесь мы имеем дело с вещами куда более грубыми. Это структурная необходимость. Это способ выжить. Не в сегодня — ибо сегодня, возможно, вы и так сыты. А в завтра. В то самое завтра, которого нет у животного и которое есть у человека. И которое убьет человека, если он не подготовится.

Запомните это культурное ограничение. Ибо вся дальнейшая экономика — от первой кости, отложенной про запас, до последнего биткоина, зашифрованного в блокчейне, — есть не что иное, как история того, как человечество училось соблюдать этот запрет. Или, напротив, училось его нарушать. И платило за нарушение. Своей жизнью. Или жизнью своих детей.

Пример первый. О еде из холодильника. Или о том, как вчерашний поиск спасает сегодняшнее употребление.

Начнем с самого простого примера. Близкого. Бытового. До такой степени обыденного, что именно эта обыденность и мешает нам увидеть его глубинную структуру.

Вы приходите домой голодным. Открываете холодильник. Там есть еда. Вы ее разогреваете. Едите.

Вы ищете? Нет. Вы уже нашли. Вчера. Или позавчера. Или в субботу, когда ходили в магазин с тележкой и списком. Или еще раньше, когда готовили — варили, жарили, пекли, превращая сырые продукты в то, что можно съесть без дальнейшей обработки.

В момент употребления — в тот самый момент, когда челюсти движутся, а язык чувствует вкус, — вы не ищете. Потому что запас уже был создан. Потому что поиск случился раньше. Потому что вы, сами того не замечая, подчинились великому культурному ограничению: «при употреблении не должно искать».

А теперь представьте обратное. Представьте — и содрогнитесь, ибо это состояние знакомо каждому, кто хоть раз задерживался на работе.

Вы приходите голодным. Открываете холодильник. Там пусто. Ни куска. Ни крошки. Только запах вчерашней еды, который дразнит и мучает.

Что вы делаете? Начинаете искать. Звоните в магазин — работает ли? Бежите туда, натягивая куртку на ходу. Стоите в очереди, переминаясь с ноги на ногу. Ищете, где есть хлеб, где молоко, где мясо — ибо даже в магазине, в этом храме изобилия, не все есть сразу.

В этот момент вы не употребляете. Вы ищете. И культурное ограничение нарушено. Не потому что вы плохой человек — мораль здесь ни при чем. Не потому что вы ленивы или расточительны. А потому что у вас нет запаса. И потому вы — в опасности. Голод не спрашивает дипломов.

Осознание этого риска — этой холодной, липкой мысли «а вдруг завтра холодильник будет пуст?» — заставляет вас делать запасы. Создавать такое состояние, при котором в момент употребления поиск не нужен. Вот почему вы покупаете две пачки масла, когда нужна одна. Вот почему у вас в морозилке лежит лишняя пельменная. Вы не жадны. Вы — культурны.

Пример второй. О лекарствах в домашней аптечке. Или о том, как головная боль не ждет, пока вы дойдете до аптеки.

У вас болит голова. Или поднялась температура — та самая, что ознобом пробирает до костей. Или вы порезали палец, и кровь течет, а боль стреляет в плечо.

Вы идете к аптечке. Открываете. Достаете таблетку, бинт, пластырь. Применяете.

Вы ищете? Нет. Вы уже нашли. Когда купили лекарства заранее — не в тот момент, когда голова уже раскалывалась, а в спокойный, мирный день, когда аптека была по пути. Когда положили их в аптечку — в то священное место, куда складывают на черный час. Когда проверили, что срок годности не истек — ибо просроченное лекарство есть не лекарство, а мусор.

В момент употребления — когда боль отступает или кровь останавливается — поиска нет. И вы, сами того не замечая, благодарите свое прошлое «я», которое потрудилось заранее.

А теперь представьте, что аптечка пуста. Пуста, как кошелек до зарплаты. У вас температура 39. В глазах двоится. Нужно лекарство — и нужно сейчас, ибо жар не шутит.

Что вы делаете? Ищете. Бежите в круглосуточную аптеку — если она вообще есть в вашем районе. В третью. В пятую. Тратите время, нервы, последние силы, которые еще не сожрала болезнь.

Вы не употребляете. Вы ищете. И риск — не найти, не успеть, умереть от того, что можно было вылечить за двадцать рублей, — становится реальным. Осязаемым. Почти видимым.

Осознание этого риска заставляет вас держать аптечку. Не потому что вы мнительный ипохондрик, который видит болезни на каждом шагу. А потому что вы культурный человек. Который понял — не умом даже, а тем древним, спинномозговым пониманием, которое глубже всякой теории, — что при употреблении не должно искать.

Пример третий. О запасе дров перед зимой. Или о том, как летнее терпение спасает от зимней смерти.

Представьте деревенский дом. Не тот, где газовое отопление и пластиковые окна, а настоящий, с печью, с тягой, с запахом дыма, который въедается в вещи навсегда.

Зима. Мороз — тот самый, от которого трескаются стволы деревьев, а пар изо рта превращается в лед. Вы просыпаетесь — в доме холодно, так холодно, что одеяло не спасает, а дыхание стелется белым облаком.

Вы идете к поленнице. Берете дрова. Топите печь.

Вы ищете? Нет. Дрова уже там. Вы заготовили их летом — в те длинные, светлые дни, когда работать не хотелось, а хотелось лежать в тени и пить квас. Напилили, накололи, сложили — каждое полено на свое место, чтобы не искать потом.

В момент употребления — когда печь разгорается, а тепло начинает растекаться по комнате — поиска нет. И это тепло, которое вы чувствуете кожей, есть награда за ваше культурное поведение.

А теперь представьте, что поленница пуста. Пуста, как амбиции усталого чиновника. Мороз. Снег — по колено, по пояс, по шею. Дров нет.

Что вы делаете? Идете в лес. Ищете сухостой — те самые мертвые деревья, которые можно пилить без угрызений совести. Пилите — в рукавицах, которые примерзли к рукам. Тащите на себе — по сугробам, падая, поднимаясь, снова падая. Мерзнете. Рискуете не успеть, замерзнуть там, в лесу, с пилой в руке, до того как замерзнете дома.

Вы не топите печь. Вы ищете. И культурное ограничение нарушено. И вы — в опасности. Настоящей, не метафорической опасности, которая называется «смерть от переохлаждения».

Осознание этого риска — «а вдруг зимой не будет дров?» — заставляет вас заготавливать их летом. Терпеть нужду в тепле (ибо летом тепло и без печки, и дрова лежат мертвым грузом, которым не хочется заниматься). Потеть. Ругаться. Набивать мозоли. Всё для того, чтобы в мороз — не искать.

Пример четвертый. О деньгах на черный день. Или о том, как суррогат подчиняется той же логике.

Этот пример — самый сложный. Ибо здесь запас — не товар, не дрова, не лекарства, а суррогат. Деньги. Те самые раскрашенные фантики, которые сами по себе не греют, не кормят, не лечат. Но логика — та же. Не похожая, не аналогичная, а именно та же. Ибо культурное ограничение не различает природу запаса. Оно различает только одно: есть запас — нет поиска. Нет запаса — есть поиск.

У вас есть «подушка безопасности». Накопления. Деньги на черный день. Те самые, которые вы откладывали понемногу — тысячу, пять тысяч, десять — когда казалось, что черный день никогда не наступит.