Гуманитарный метод

О сем сочинении, в коем дерзостно пересматриваются основания всего, что невежественный рассудок привык почитать незыблемым

Кто, будучи ещё не вполне подавлен доктринами школьной премудрости, сохранил способность удивляться, тот давно уже заметил, что так называемая «наука» о мире и человеке есть не более чем жалкое переливание из пустого в порожнее. Она мнит себя зданием, возведённым на граните фактов, меж тем как вся её кладка держится лишь на песке недоказанных, а главное — недоказуемых допущений. Ныне же, когда сей ветхий дом дал столь явственные трещины, что сквозь них видно его нищенское убранство, появляется сочинение, которое я имею честь представить читателю, — сочинение, дерзающее начать всё с начала.

Уникальность и, смею утверждать, оригинальность сего труда состоит не в изобретении нового жаргона и не в компиляции чужих мнений, что есть обычный промысел университетских мудрецов. Она заключается в беспримерной смелости — в смелости опровергнуть самое очевидное. А именно: ту наглую самонадеянность, будто индивидуальное «я» есть первичная и единственная реальность. Автор с непоколебимой логикой, достойной если не Канта, то, по крайней мере, того, кто перешагнул через Канта, доказывает, что сознание изначально не индивидуально, что индивидуальное «я» есть лишь поздняя выучка, а подлинный субъект — это «мы» в его борьбе с «они».

Читатель, привыкший к удобным креслам и плоскому эмпиризму, поначалу воспротивится. Он воскликнет: «Это безумие!» Но горе тому, кто примет вызов этой книги с лёгким сердцем. Ибо его ожидает не праздное умозрение, а суровый экзамен: ему предстоит осознать, что его любимые «субъективные переживания» суть не что иное, как желания, природу которых он доселе не понимал.

В чём же, спросит нетерпеливый читатель, новизна сего подхода? Отвечу кратко, дабы не тратить времени попусту. Вся предшествующая метафизика, от Платона до Гегеля, искала сущее в «мире идей», «абсолютном духе» или «воле к жизни». Современная же наука, эта горничная техники, и вовсе объявила своим предметом мёртвую материю. Ни та, ни другая не задались главным вопросом: зачем я наблюдаю мир? Предлагаемое же сочинение впервые ставит во главу угла цель наблюдения. И цель эта, как выясняется, отнюдь не «познание ради познания», а жёсткий практический императив: осознать, что я сделал.

Только это осознание, учит автор, превращает случайность в закономерность, раба обстоятельств в господина, а смутное томление в культурную потребность. Здесь мы встречаемся с самой драгоценной частью книги: с её гуманитарным методом. Сей метод есть не что иное, как строгая рефлексия над собственным действием, ведущая к выработке философии субъективного явления. Или, говоря иначе, — это единственный способ выбраться из того «смутного времени», в коем мы ныне пребываем, когда «культурное ограничение есть, а культурного условия его преодоления — нет».

Тот, кто ждёт от философии утешения или возвышенных грёз, пусть немедля захлопнет эту книгу. Ибо она не даст ему ничего, кроме инструмента для пытки самого себя — для осознания. Но тот, кто устал быть игрушкой внешних сил, кто чувствует в себе силы к подвигу (ибо подвиг, как здесь доказывается, есть метод творения нового бытия), тот найдёт в этих страницах не трактат, а руководство к действию. Нет ничего практичнее хорошей теории, гласит старинная мудрость. Данное сочинение доказывает, что нет ничего практичнее философии, которая честно признаёт свою субъективность и дерзко заявляет: счастье есть осознание способностей.

Итак, пред вами — не книга для чтения. Это испытательный полигон для духа. Читатель, вооружись терпением (ибо именно это суть воли) и отбрось детскую веру в «объективный мир, существующий сам по себе». Ибо мир дан тебе только в твоём сознании, а твоё сознание, если ты достаточно смел, есть часть нашего общего «Я». Да услышит сии слова тот, кто способен их услышать.

Философия сознания

Фундаментальное заблуждение, в коем пребывает невежественный рассудок, есть мнимость первичности индивидуального сознания. Истина же, хотя и противная слепой самонадеянности человека, гласит: сознание по своей сущности есть изначально нечто всеобщее. Индивидуальное «Я» — не более чем позднейший и вторичный продукт, внутренне усвоенная форма того общественного субъекта, коий единственно реален. И да будет сказано: сие не есть шаткое мнение, коим можно торговать на базаре мнений, но неопровержимая аксиома всякой подлинной системы, — аксиома, которую глупец отвергнет, но мудрец, подавив в себе обезьянью гордость собственной персоны, примет как соль и свет мироздания.

О субъекте же следует сказать еще вот что. Субъект — это всегда носитель сознания, познания и деятельной воли; он есть то, что, подобно некоему неумолимому пыточному колесу, воздействует на внешний мир, сей жалкий и призрачный объект. И в этом своем качестве субъект может являться то как отдельный человек, воображающий себя самодостаточным центром вселенной, — каковое заблуждение достойно лишь смеха и слез; то как группа людей, или же общество, или, наконец, весь род человеческий.

Итак, установив раз и навсегда это различие, введём теперь следующее определение, не терпящее никаких искажений.

Субъективным называется явление, наблюдаемое одним и только одним субъектом.

Это не метафора и не поэтическая вольность, а граница, проведённая самою природой субъекта. Все. Остальное логически выводится.

После сего возникает вопрос, составляющий камень преткновения для всех легкомысленных умов: кто же есть я?

Ответ, который следует из предыдущего, столь же прост, сколь и неопровержим:

я наблюдатель субъективных явлений.

Всякое иное толкование ведёт к бессмыслице, ибо пытается выдать за «я» то, чем «я» не является.

Дабы рассеять последние сомнения, прибегнем к доказательству от противного — этому надёжнейшему орудию против софистики. Предположим обратное: будто субъективные явления наблюдаю не я. В таком случае их наблюдал бы не-я, то есть некто иной. А поскольку мир состоит из множества таких иных, то и наблюдателей оказалось бы множество.

Но здесь-то и кроется роковое противоречие: согласно нашему определению, субъективные явления суть то, что наблюдаемо одним и только одним субъектом. Множество же наблюдателей означает, что явление перестаёт быть субъективным, превращаясь в нечто общедоступное, а это нарушает само определение. Мы пришли к противоречию, следовательно, наше предположение ложно. Что и требовалось доказать.

Таким образом, положение «я есть наблюдатель субъективных явлений» получает силу столь же несокрушимую, как законы мышления, и всякая попытка его оспорить есть лишь свидетельство неспособности к последовательному размышлению.

Однако здесь всякий, кто хоть однажды испытал на себе бремя собственного существования, вправе возразить, опираясь на личную, неоспоримую практику. Ибо я, например, отлично знаю, что далеко не всё своё время я занят этим бдением над субъективными явлениями. Напротив, значительная часть моего земного существования протекает в состояниях, к наблюдению совершенно неспособных: я сплю — и тогда сознание погружается в пустоту или в обманчивые тени сновидений; я забываюсь, отключаюсь, случается, падаю в обморок, и тогда мир исчезает для меня вовсе. В эти промежутки я, если пользоваться не строгими понятиями, как бы отсутствую.

Отсюда с неизбежностью встаёт вопрос, который нельзя обойти, не впав в лицемерие: когда же именно я есмь «Я»?

Трезвое наблюдение над самим собой, это беспристрастное испытание, показывает единственный ответ: я только тогда называюсь «Я», когда нахожусь в сознании. Вне сознания это слово лишается всякого значения. Попробуйте произнести «Я» в глубоком сне без сновидений — сама попытка абсурдна. Бессознательно я в «Я» не бываю, подобно тому, как не может зеркало отражать собственное отсутствие.

Следовательно, всякое бытие «Я» совпадает с бытием сознания, и наоборот. Это не два разных явления, но одно и то же, схваченное с двух сторон. Посему мы вправе дать теперь окончательное и строгое определение, которое ляжет в основание всей дальнейшей онтологии:

Сознаниеесть то самое состояние, в котором справедливо утверждение: «я наблюдаю субъективное явление».

Вне этого состояния нет ни субъекта, ни субъективности, ни того, кто мог бы о себе сказать «я». И всякая метафизика, забывающая об этом простом факте, подобна зданию, возведённому на песке.

Ныне следует обратиться к одному из самых живучих и, вместе с тем, самых необоснованных предрассудков, которыми наука — эта гордая служанка обыденного рассудка — отяготила мыслящее человечество. Я говорю о принципе, что мир существует вне нашего сознания и независимо от него. На утверждение этого тезиса положены неисчислимые силы и десятилетия, даже столетия упорного труда. И что же?

Достаточно рефлексирующий человек — тот, кто не утратил способности удивляться, — непременно припомнит то детское изумление, которое впервые посетило его в школьные годы, когда ему торжественно возвестили: «Мир существует сам по себе, без тебя». Это изумление есть верный признак того, что разум ещё не окончательно подавлен авторитетом. Но затем, под непрестанным давлением того, что именуют «научным знанием», человек мало-помалу соглашается с этой догмой. Соглашается настолько прочно, что уже считает её само собою разумеющейся, не требующей доказательств, — как будто привычка может заменить истину.

Если же подойти к делу с той строгостью, которую требует философия, а не школьное легковерие, то немедленно обнаружится следующее: весь этот величественный тезис есть не более чем гипотеза, и притом гипотеза, никогда и никем не доказанная. Ибо каким образом могла бы наука — вся целиком, от первого до последнего своего положения — выйти за пределы того, чем она сама является? А наука есть не что иное, как определённое содержание сознания, определённый порядок, налагаемый нами на наши же представления. Каждое наблюдение, каждый эксперимент, каждый вывод совершаются в поле сознания и только в нём.

Следовательно, наука ровно ничего — подчеркнём это со всей возможной решительностью — ничего не может знать о том, что происходит, когда сознания нет. Утверждать, что мир продолжает существовать в отсутствие всякого сознания, значит приписывать себе знание о непредставимом состоянии. А это есть не что иное, как догматизм в самом худшем его смысле — догматизм, который, не имея никаких оснований, тем не менее требует всеобщего согласия.

Истинный мыслитель, в отличие от школьного учёного, предпочтёт честное незнание лживой уверенности. Он скажет: «Мне дан мир в моём сознании, и это несомненно. Всё, что сверх этого, есть дерзновенная игра ума, выдаваемая за истину». И с этим ничего не поделать, как бы ни возмущались те, кто привык к удобным иллюзиям.

Итак, дабы не впасть в недоразумение, столь частое среди тех, кто привык мыслить поспешно и ярлыками, следует прямо ответить на вопрос, который уже, без сомнения, возник в голове читателя: отрицаю ли я, что мир существует вне сознания? Отнюдь нет. Ибо отрицать недоказанное — значит впадать в столь же необоснованный догматизм, как и утверждать его. Моя позиция, если выражаться с предельной точностью, состоит в ином: я лишь утверждаю, что вы мне этого не докажете. И никогда не докажете, как бы ни пыжились.

Далее. Я отлично понимаю, сколь удобно и практично это утверждение — что мир продолжает существовать, когда я нахожусь вне сознания, то есть сплю, пребываю в обмороке или умер. С этой верой человек спокойно ложится спать, не опасаясь, что вселенная испарится до утра. С этой верой учёный препарирует труп, полагая, что его работа имеет смысл даже после смерти наблюдателя. С этой верой можно действовать, не впадая в головокружение. И я не столь жесток, чтобы отнимать у людей эту спасительную подпорку.

Более того. Если бы наука — это великое предприятие человеческого рассудка — объясняла всё, если бы в её здании не было ни трещин, ни тёмных углов, ни загадок, которые она вынуждена обходить молчанием, — тогда, возможно, мы согласились бы принять эту гипотезу как рабочее допущение, закрыв глаза на её недоказуемость. Но наука не объясняет всё. Более того, она не объясняет даже самое главное. Она умеет исчислять, взвешивать, предсказывать повторяющееся, но перед вопросом о том, почему вообще существует нечто, а не ничто, или перед вопросом о сознании как таковом, она вынуждена либо умолкать, либо делать жалкие жесты в сторону будущих поколений.

И здесь возникает подозрение, от которого мороз идёт по коже у всякого, кто способен мыслить самостоятельно: не лежит ли именно в этом недоказанном и недоказуемом допущении — что мир существует вне сознания — самоограничение науки, тот невидимый порог, за который она переступить не смеет? И не породило ли это самоограничение тот самый кризис, который ныне с очевидностью обнаруживает себя во всех основаниях научного знания?

В самом деле, если твёрдо верить, что мир существует сам по себе, независимо от всякого сознания, то неизбежно приходится объяснять само сознание как некое позднее и случайное порождение этого мира. Но тогда возникает порочный круг: сознание производится миром, который дан только в сознании. Это либо логический скандал, либо честное признание в том, что фундамент здания покоится на песке. И пока наука упорствует в своей недоказанной вере, до тех пор кризис её будет лишь углубляться, и никакое накопление фактов не принесёт ей спасения. Ибо факты — они тоже в сознании, а не вне его.

После всего сказанного необходимо, наконец, ответить на вопрос, который, подобно дамоклову мечу, висит над всякой метафизикой: как возникает это «Я»? Не кажущееся «Я», не выученное, не навязанное обычаем, но подлинное — то, которое наблюдает субъективные явления.

Для этого оставим на время привычное представление, будто субъект всегда есть нечто единичное, размером с человеческое тело. Ничто не мешает нам, кроме косности мышления, помыслить субъект как иную величину. Пусть субъектом будет некоторая социальная группа. И пусть существует нечто, что наблюдается каждым членом этой группы — но при этом принципиально, по самой своей природе, недоступно никому, кто к этой группе не принадлежит.

Тогда, согласно данному ранее определению, это «нечто» есть не что иное, как субъективное явление, ибо оно наблюдается одним и только одним субъектом. А именно — данной социальной группой, взятой как целое.

И вот что отсюда следует, и это следует принять, как бы ни восставала против этого привычка к одиночному «Я»: эта социальная группа, выступающая в роли наблюдателя недоступного другим «нечто», обретает собственное «Я». Не в переносном смысле, не как поэтическая метафора, но в строгом значении этого слова. Сие есть самоидентификация группы. Когда группа наблюдает то, чего никто другой наблюдать не может, она есть «Я». И больше никакого «Я» у неё нет.

Более того. Состояние, в котором группа наблюдает это своё сокровенное «нечто», есть не что иное, как сознание группы. И это значит, что все члены данной группы, будучи хотя и порознь отдельными людьми, в акте этого наблюдения находятся в одном и том же состоянии сознания. И эта картина, заметьте, выглядит совершенно одинаково — описывайте ли вы её от первого лица («я вижу победу») или от третьего («мы видим победу»). Различие здесь только в словесной одежде, но не в сути дела.

Здесь неизбежно восстанет читатель, ещё не вполне освободившийся от оков индивидуалистического предрассудка. Он воскликнет: «Но это же нелепость! Я — один. Как группа может быть мной? Где же тут моя неповторимая единичность, моё сокровенное одиночество?»

На это я отвечу не длинным рассуждением, но коротким вопросом, который каждый должен задать самому себе. Ответь, если сможешь честно: ты когда-нибудь болел за команду?

Представь. Твоя команда забивает гол, не как прошедшее время как настоящее. Ты видишь это. Рядом с тобой стоит фанат команды соперника. Он видит то же самое событие — полёт мяча, движение игроков, падение вратаря. Вы оба видите один и тот же набор движений в пространстве и времени. И тем не менее, утверждаю я, вы наблюдали разное.

Ты наблюдаешь победу. Он наблюдает поражение.

И вот это разное — победа здесь, поражение там — принципиально недоступны друг другу. Ты не можешь наблюдать его поражение, как бы ни старался. Он не может наблюдать твою победу, даже если ты будешь описывать его самыми яркими словами. Он может понять умом, что ты чувствуешь, но наблюдать твою победу как свою — никогда.

Теперь ответь: кто наблюдал победу? Ты один?

Нет. Ты и все, кто болеет за твою команду. Все они наблюдают ту победу, которая закрыта для чужих. Вы — в этот миг — не множество отдельных «Я». Вы — один субъект. Ваше «Я» — общее. Ибо наблюдаемое вами, это «нечто», по определению не наблюдается никем другим. А что наблюдается одним и только одним субъектом, то и образует его подлинное «Я».

Различие же между индивидом и группой есть различие не сущности, а только границы. Индивид — это случай, когда граница проходит между тобой и всеми остальными людьми, где каждый сам за себя. Группа — это случай, когда граница проходит между «нами» и «ими», где внутреннее пространство становится общим, а внешнее — чужим.

Это не два разных феномена. Это один феномен на разных уровнях. Как вода остаётся водой — и в капле, и в океане, и в паре, — так и «Я» остаётся «Я»: и у одного человека, и у многих, соединённых общим наблюдением.

И теперь, надеюсь, становится понятным, что значит исходная аксиома: сознание первично не индивидуально. Она не отрицает тебя, испуганный читатель. Она не пытается растворить твою драгоценную единичность в безликой массе. Напротив: она объясняет, откуда ты вообще взялся. Ибо прежде, чем научиться говорить «Я» о себе одном, ты научился говорить «Мы» — там, где граница проходила между твоим родом и чужим, между твоей стаей и чужой. Индивид есть лишь позднейшая дифференциация внутри этого первичного коллективного сознания. И кто этого не видит, тот, подобно человеку, изучающему океан по одной-единственной капле, обречён на жалкое и неполное знание.

Что не так с научным наблюдением

Теперь, после того как мы установили природу «Я» и сознания, следует обратиться к тому печальному зрелищу, которое представляют собой так называемые «науки», когда они сталкиваются с вопросом о наблюдателе. Ибо здесь, как нигде, обнаруживается то жалкое состояние, в которое привело себя человеческое познание, возомнившее, будто можно мыслить мир, забыв при этом о самом мыслящем.

В чем состоит пресловутая проблема научного наблюдения? Она формулируется примерно так: к процессу наблюдения предъявляется требование — о, какое благородное и вместе с тем наивное требование! — исключить влияние наблюдателя на результаты наблюдения. Ибо, как мнится этим господам в лабораторных халатах, только тогда результаты будут «очищены от субъективных наносов». Они мечтают о некой чистой, девственной реальности, которая явила бы себя сама по себе, без всякой примеси того, кто на неё взирает.

При этом они, скрепя сердце, признают, что избавиться от субъективности практически невозможно. Но почему невозможно — этого они не объясняют, да и не могут объяснить, ибо объяснение потребовало бы от них заглянуть в собственные основания, а на это у них не хватает ни смелости, ни привычки к строгой мысли. Они принимают эту невозможность как досадный, но неизбежный дефект своего ремесла — примерно так, как сапожник мирится с тем, что кожа всегда имеет изъяны. Но философ, в отличие от ремесленника, обязан спросить: отчего же так?

Ответ, который мы уже подготовили всей предыдущей цепью рассуждений, прост до оскорбительности. Субъективность не есть случайная помеха, не есть грязь, которую можно смыть, если как следует постараться. Субъективность есть само условие возможности всякого наблюдения. Ибо наблюдать — значит иметь сознание, а сознание, как мы показали, есть состояние «я наблюдаю субъективное явление». Убрать наблюдателя — значит убрать само наблюдение. Очистить результат от субъективности — значит пожелать видеть невидящими глазами. Это требование столь же разумно, сколь требование нарисовать круг, который был бы одновременно и квадратом.

Но если в так называемых «классических» науках это заблуждение носит ещё довольно безобидный характер, то в квантовой физике, этой гордости нашего века, оно оборачивается настоящим умственным бедствием. Ибо там, как известно всякому, кто хоть раз заглядывал в эти мрачные глубины, с этим вообще грустно. Якобы просто от присутствия или отсутствия — внимание! — квантового наблюдателя включаются или выключаются сами физические законы.

Вслушайтесь в эту мысль, ибо она достойна либо глубочайшего презрения, либо священного ужаса. Если наблюдатель есть — мир подчиняется законам классической механики, той самой, где царит порядок, предсказуемость и причинность. Если же наблюдателя нет — тот же самый мир, словно капризное дитя, перестаёт подчиняться этим законам и начинает вести себя по законам оптики, то есть как волна, размазанная по всему пространству, нигде и везде одновременно.

Что это означает, если перевести с учёного жаргона на человеческий язык? А означает это вот что. Самые фундаментальные законы природы, которые, по заверению учёных, управляют всем сущим, включаются и выключаются в зависимости от того, есть ли кто-то, кто на них смотрит. Мир, когда его не видят, ведёт себя не так, как мир, когда его видят. Присутствие сознания — этого, заметьте, «субъективного наноса», который они так тщатся устранить — меняет сам строй физической реальности.

И это говорят те же самые люди, которые требуют исключить влияние наблюдателя на результат, дабы получить «объективную» картину. Они хотят исключить наблюдателя, но при этом вынуждены признать, что без наблюдателя мир ведёт себя совершенно иначе — и эти инаковости они даже снабдили разными названиями и разными уравнениями. Они выгоняют сознание в дверь, а оно возвращается в окно, да ещё и в образе властелина, который решает, каким законам изволит подчиняться мироздание.

Какая же из этого следует мораль для всякого, кто не потерял способности мыслить? А вот какая. Тщетна мечта науки о мире, очищенном от субъекта. Ибо субъект — не случайный гость в этом мире, не паразит, искажающий чистую картину бытия. Субъект есть условие, при котором вообще возможна какая бы то ни было картина. Требование исключить наблюдателя из наблюдения есть не просто техническая трудность — это логическая ошибка, ошибка, которая, будучи доведена до своего предела, как в квантовой физике, обнаруживает свою полную несостоятельность. Мир без наблюдателя не есть «более истинный» мир; он есть мир, о котором мы не можем сказать ровно ничего, кроме того, что в нём, по иронии судьбы, действуют совсем другие законы. И это признание, сделанное самой строгой из наук, стоит дороже любых философских трактатов.

После всех этих отвлечённых рассуждений полезно, наконец, обратиться к самому обыденному примеру, дабы показать, что наша метафизика не витает в заоблачных высях, но пронизывает собою каждое, даже самое ничтожное мгновение повседневной жизни. Ибо истинная философия должна выдерживать испытание простотой, а не только глубиной.

Рассмотрим следующую ситуацию, доступную каждому, у кого есть глаза и способность смотреть вверх. Некая группа людей наблюдает небо. Цель их проста и незамысловата — обнаружить самолёт. Они всматриваются в голубую пустоту, каждый сам по себе, но соединённый общей задачей. В какой-то момент один из них вскрикивает: «Вон, вижу самолёт!» — и указывает рукой в определённую сторону.