Аид и Персефона. Симфония судьбы

© Дана Делон, 2025

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

Prologus

Судьба. что это такое? Предначертание всех событий или удобное оправдание, позволяющее снять с себя ответственность? Смертные размышляют, стоит ли ей противиться или позволить себе идти за ней туда, где им будто бы суждено быть.

Судьба – божественный замысел? Не совсем. Даже боги избегают говорить о ней: им неприятна мысль, что есть сила, перед которой они ничтожны. Нити судеб принадлежат не им, а мойрам – трем сестрам, что прядут жизнь, отмеряют ее и обрывают. Но история знает двоих, кто бросил вызов судьбе, – Аида и Персефону.

Когда он увидел ее на цветущем поле, солнце клонилось к закату. Ветер колыхал тонкий хитон, в руках она держала охапку весенних цветов. Он так сильно был поражен ее красотой, что ни правила, ни устои, ни даже мойры не могли остановить его. Персефона подняла глаза – прозрачные, зеленые, как горное озеро, – и, встретившись взглядом с владыкой теней, поняла: их пути связаны навеки. Они пошли против судьбы. Их любовь едва не погубила мир.

Когда богиня весны приняла из рук бога смерти гранат, алый сок потек по пальцам, как жертвенная кровь. Персефоне было все равно – на законы, богов, на весь мир. Ей нужен был только он. Так что же такое судьба? Дорога без развилок или тропа, где каждый шаг меняет направление пути? Мойры любят распутывать свои нити и наблюдать за тем, как они блестят в свете факелов. Однако порой судьба склоняется перед теми, кто осмелился любить. Не потому, что им позволено, а потому, что их чувство сильнее ее самой.

В Париже так часто идет дождь, что этот февральский день не стал исключением. Мокрые мостовые поблескивали под желтым светом уличных фонарей. Парижане кутались в шарфы и воротники пальто, спеша поскорее попасть туда, где им было бы тепло.

На балконе одной из старых мансардных квартир, где трещины в стенах помнят голоса великих французских поэтов, стояла молодая женщина, сотканная из весны и ночи.

Это была Персефона. Ее светлая кожа переливалась серебристой пыльцой в жемчужном свете луны. Волосы меняли цвет в зависимости от настроения и времени года: сейчас, в феврале, они всё еще были чернее ночи и опускались до талии, гладкие, как шелк. Полные губы Персефоны – винного цвета, а зеленые глаза напоминали болотную топь. На голове ее – венок, сплетенный из сухой розовой лозы: шипы торчали, но не ранили кожу, нарциссы украшали плетение, а в центре венка сверкал гранат, рубиновый, как кровь. Того же оттенка был ее хитон, сбоку заколотый фибулой в форме черепа. На ногах – черные сандалии до колен.

Персефона была столь красива, что даже боги ахали при виде нее: идеальные черты лица, прекрасные волосы, кожа, фигура… Но почему-то тем, кто смотрел на нее, в голову приходило только одно: проклятая красота. Таинственная улыбка, сияющая в ночной мгле, лишь усиливала ее мистическое очарование.

Персефона смотрела вниз, на узкую улочку, залитую светом фонарей. Там, среди потока смертных, шагал он. Черная куртка, рваные джинсы, спутанные светлые волосы и голубые глаза, в которых отражалась мальчишеская дерзость. Его звали Тристан.

Персефона долго не могла отвести от него взгляд. В этом парне было что-то живое, настоящее, то, чего она не видела уже вечность. Мир, казалось, замедлился, и даже ветер стих, чтобы не мешать богине изучать его. Но позади нее, прямо за спиной, сгущалась тень. Воздух стал тяжелее. Персефона почувствовала знакомое присутствие – холодное, властное.

– Чем занимаешься, свет моих ночей? – раздался голос из темноты.

– Наблюдаю, – прошептала она, не отрывая взгляда от парня.

Она знала таких, как Тристан. Они либо умирали молодыми, либо становились разочарованными в жизни стариками. Огонь в их венах сжигал их самих на пути к мечте.

– Покажи мне, о чем он мечтает, – попросила Персефона у ночи.

Гром ударил, молния заклубилась в облаке. Грезы Тристана вспыхнули в этом электрическом тумане: перед ней предстало видение – полный стадион, толпа ревет, парень на сцене без футболки, торс покрыт каплями пота, тело украшено татуировками. Он читает рэп, громко, быстро, надрывно под биты, которые в эту самую секунду рождаются в его голове.

– Музыкант, – задумчиво произнес голос из клубящихся теней. – Чем он тебя привлек?

– Жаждой жизни… – ответила Персефона.

Хотя Тристан был далеко внизу, она видела его глаза: в них пульсировал голод – жадный, как зверь в клетке. Жажда доказать, воплотить, вырваться. Но Персефона знала – кое-чего не хватало. Одного-единственного, самого главного. Чтобы дойти до вершины, о которой мечтает Тристан, чтобы его голос зазвучал сквозь века – как крик Орфея, теряющего Эвридику, – душа должна быть расколота. Не просто тронута безответной любовью, а раздроблена ею.

Любовь не творит гениев. Это делает кое-что другое… Боль.

– Нужна девушка, – прошептала ночи Персефона.

Та, что заглянет в него глубже всех, заставит поверить, полюбить. А затем исчезнет, оставив на сердце шрам. Боль от утраты – вот что делает творца бессмертным.

Чуть дальше, на крытой террасе роскошного ресторана, сидела она – в персиковом платье, с идеально уложенными каштановыми волосами и потухшим взглядом принцессы, уставшей быть идеальной.

Персефона щелкнула пальцами и вселилась в сознание девушки. Ее мысли и чувства вспыхнули перед богиней, словно аккуратно разложенные карточки в безмолвной картотеке. Девушку звали Ирис. Скрипачка… Звуки сопровождали ее повсюду: нежность струн в ее пальцах, бесконечные гаммы, строгий ритм репетиций. И все же, где-то глубоко в душе, в ней жила тайная тоска: мечта о мгновении тишины, о дне, когда музыка умолкнет и позволит ей просто быть собой.

«Какая ирония, – усмехнулась богиня. – Дар, что для одних – недостижимая мечта, для других становится оковами».

Она перевела взгляд на юношу. Тристан мечтал жить музыкой, но парень из марсельского гетто вынужден был хвататься за любую подработку, лишь бы по ночам соединять биты и писать тексты. Музыка была его свободой и спасением, в то время как для Ирис она превратилась в клетку.

– Ты не вмешивалась в дела людей сотни лет. – Ветер донес до нее знакомый мужской голос, и от этого тембра по коже пробежали мурашки. – Почему именно они?

Персефона улыбнулась:

– Они такие разные… и в то же время одинаковые.

– Ничего не напоминает?

Аид появился так, как это умел только он: вырос из тени. Черты лица – резкие, грубые, хищные. Черные волосы зачесаны назад, глаза, что меняли цвет в зависимости от настроения, сегодня были кристально-голубыми и сверкали, точно звезды. Темная щетина подчеркивала угловатый подбородок. Хитон насыщенно-пурпурного цвета открывал сильные руки и плечи. Заколот он был фибулой в виде синего пламени – символом силы Аида. В крепких руках, покрытых, точно рисунком, ярко выраженными венами, он держал бидент – двузубец, хранящий власть над смертью.

– Напоминает? – Персефона улыбнулась.

Он протянул к ней руку и нежно обхватил ее шею. Их взгляды встретились – смертельный лед и зеленое пламя.

«Нас», – пронеслось в ее голове, и по коже пробежали мурашки. Он не произнес это вслух, но она услышала. Она всегда его слышала…

– Я хочу наградить их любовью, – прошептала богиня, прижавшись к мужу.

Аида окутал ее аромат, и он втянул его с такой силой, будто нуждался в нем, как смертные нуждаются в воздухе.

– Ты покинула царство мертвых ради этого? – в его голосе звучал упрек.

Персефона пожала плечами и сильнее прижалась к крепкой груди мужа.

– Мне стало скучно, – призналась она.

Он усмехнулся, и мир будто дрогнул.

– Снова хочешь испытать судьбу, но теперь через чужие сердца?

Зеленые глаза богини засверкали.

– Не только… Возможно, я делаю это ради искусства.

Широкая, властная ладонь легла на ее волосы. Богиня провела пальцами по холодным плечам мужа и заглянула ему в глаза, да так, что у него перехватило дыхание.

– Любовь всегда была нашим самым прекрасным наказанием, – прошептала она.

Аид замер, полностью покоренный супругой.

«Ты правда этого хочешь?» – вновь прозвучало в ее голове.

Она лишь кротко кивнула. Аид медленно поднял руку и щелкнул пальцами, не переставая смотреть в глаза жены. На улице заиграла музыка. Парень и девушка повернулись на звук. Потухшие карие глаза Ирис встретились с небесно-голубыми глазами Тристана.

Персефона ликовала: она ненавидела судьбу и мойр, что плетут ее. Судьба всегда требует покорности. Она открывает одни двери и закрывает другие. Но есть силы, которые не признают ее власти.

Запретная любовь. Пожалуй, единственное чувство, что заставляет сердце биться сильнее всего. Оно существует вне логики, против правил, за пределами дозволенного. Оно не просит – оно вторгается. Вламывается в жизнь, сжигая все изнутри. Такую любовь не выбирают – в нее падают, как с обрыва. Смертельно. Болезненно. Навсегда. Запретная любовь не умоляет: «Будь со мной». Она требует: «Будь моим, несмотря ни на что!»

Аид знал это лучше других. Его запретная любовь стояла перед ним – живая, красивая, коварная. Персефона. Та, что принадлежала свету, но выбрала мрак. Та, которую он должен был отпустить, но удерживал – из года в год, из века в век. Она тлела в его руках… согревала и обжигала. Сводила с ума своей свободой, красотой и непокорностью.

Запретная любовь – это и проклятие, и дар. Она не принадлежит ни одному миру – ни божественному, ни человеческому. Она живет в сверкающих грезах и ночных кошмарах. А судьба? Она противится такой любви. Но что сильнее? Судьба или любовь? Об этом я и поведаю тебе, дорогой читатель.

Акт I

Из зеркала на Ирис смотрела девушка с кудрявыми растрепанными темными волосами. «Опять выпрямлять», – с раздражением подумала она и взяла в руки утюжок для волос. Сегодня – финал Международного конкурса Лонг-Тибо в Театре Елисейских Полей. Все должно быть идеально.

Ирис распахнула окно и принялась горячей плойкой исправлять естественную форму своих волос. Мысленно она снова и снова прокручивала каденцию из концерта Сибелиуса, представляя, как пальцы бегут по грифу. Но вместе с музыкой в голову лезли и страхи.

Что, если во время концерта оборвется струна «ми» – самая коварная, тонкая? Что, если под светом софитов руки вспотеют и смычок начнет скользить? Что, если яркая подсветка ударит в глаза и она потеряет контакт с дирижером? Что, если пальцы на двойных нотах дрогнут и вместо нужного гармоничного звука раздастся резкая фальшь? В прошлом году на Олимпиаде музыкантов она едва не проиграла – тогда чуть не победила Блэр Роше, американка, которая буквально дышала ей в спину и, казалось, только и ждала момента, чтобы обойти ее.

Иногда Ирис было горько от этой вражды: ведь они с Блэр знали друг друга с детства, вместе проводили летние смены в музыкальных лагерях в Зальцбурге, ночами играли дуэтом, смеялись. Но все изменилось, когда им было четырнадцать. Ирис выиграла международный конкурс юных скрипачей имени Артюра Грюмьо в Брюсселе, и Блэр, рыдая, толкнула ее за кулисами и выкрикнула, что жюри подкупила бабушка Ирис – Софи де ла Фонтен, бывшая оперная дива, которая решила вырастить из внучки скрипачку и уже в три года всунула ей в руки крошечную скрипку.

Ирис поймала свой взгляд в зеркале. Темные глаза всматривались в собственное отражение. Иногда ей казалось, что она не узнает себя. Девушка с этим надменным выражением лица, выпяченным подбородком и гордо поднятой головой – это она? Или всего лишь защитная маска, созданная для сцены? Маска в мире, где она обязана быть первой, сиять на пьедестале… мире, где каждый мечтал столкнуть ее вниз. Ведь победителей не судят, и неважно, как именно ты дойдешь до заветного первого места.

Выпрямив волосы, Ирис взялась за косметику. Мысли в голове роились, и где-то в глубине поднимался противный голос, сотканный из тревог: «Ты недостаточно хороша. Несмотря на двенадцатичасовые репетиции, на изрезанные пальцы, покрытые мозолями, на суставы, ноющие от бесконечных гамм, двойных нот и пассажей, – все равно недостаточно хороша».

Ирис зажмурилась, сжала кулаки и мысленно послала этот голос к черту. Она талантливая скрипачка. То, что она делала в подростковом возрасте, не каждый взрослый мог повторить! Она пыталась убедить себя в этом, но, по правде говоря, сама верила в это с трудом. Ведь с подросткового возраста выросли все – и вместе с ними выросли их возможности.

Стоило переступить порог Театра Елисейских Полей, как легкие Ирис сжались. Белый мрамор холла, золотые балюстрады, витражные светильники ар-деко – все вокруг давило величием. В фойе щебетали люди: участники, педагоги, сопровождающие. Все вежливо улыбались друг другу, обменивались холодными «бонжур». Ирис чувствовала неприязнь, исходящую от каждого.

– Иди сюда, – строго позвала бабушка и разгладила на юбке Ирис несуществующие складки.

Даже в этом ее простом жесте было что-то властное. Софи де ла Фонтен выглядела так, будто собиралась выйти на сцену сама. Высокая, статная, с седыми волосами, уложенными в безупречный французский пучок, и идеальным макияжем.

– Голову держи высоко и прямо. Ты выиграешь и сегодня.

Ирис сжала губы и кивнула. В глубине души ей хотелось бы услышать иное: что бабушка любит ее, несмотря ни на что; что главное – удовольствие от музыки. Но в их семье подобные слова считались слабостью. К тому же про удовольствие разговоров вообще никогда не шло.

Шагая по коридору к гримеркам, Ирис чувствовала, что сердце ее бешено колотится, ладони дрожат от напряжения. Утренний кофе был ошибкой – он лишь усилил тревогу.

– Иззи, – услышала она за спиной.

Блэр. Это прозвище для Ирис она выдумала еще в детстве, в американской манере. Когда-то оно было дружеским, теперь же звучало уничижительно. Для всех вокруг она – Ирис де ла Фонтен, подающая надежды скрипачка, наследница аристократической семьи. А для Блэр она была просто-напросто Иззи…

– Блэр, – сдержанно произнесла Ирис и, выпрямив плечи, прошла мимо в гримерку, хотя ноги от напряжения едва слушались.

Ирис предстояло переодеться. Конкурсы такого уровня требовали вечернего наряда: концертные платья были частью образа и сцены. Для Сибелиуса она выбрала длинное платье глубокого сапфирового цвета с открытыми плечами и легким шифоновым шлейфом.

Она провела рукой по бархатной ткани, пытаясь унять дрожь. В голове вновь зазвучала каденция Сибелиуса. Ее пальцы, будто сами собой, чуть дернулись в воздухе, повторяя движения по грифу. Стук каблуков в коридоре напоминал барабанный бой. Через полчаса объявят ее имя, и придется выйти под свет рампы.

Тристан ненавидел, когда в выходной день его отвлекали от музыки. Но Реми был его хорошим другом, поэтому он все же ответил на звонок, хоть и чувствовал, что тот снова попросит о помощи.

– Если я не выйду, меня уволят, а если меня уволят, то я не смогу забирать дочку на выходные, – ныл Реми. – Умоляю тебя, Тристан.

В который раз за последние полгода Реми просил подменить его на смене. Тристан уже сбился со счета, но был уверен: это случалось слишком часто.

– У меня первый выходной за эту неделю, – пробормотал Тристан, поправляя что-то на компьютере, надеясь довести бит до конца.

– Чувак, последний раз! Хочешь, поклянусь своей дочерью?

– Не вздумай, – буркнул Тристан.

– Я не могу не видеть ее хотя бы на выходных.

– Тогда работай.

Реми замолчал.

– Чувак, да тут сложно…

Тристан знал: Реми не станет рассказывать обо всех своих проблемах. Да и сам он не был уверен, что хочет знать подробности того, во что снова вляпался его друг – магнит для неприятностей.

– Хорошо. Где и во сколько?

– Ты лучший! Лучший! – заорал Реми так громко, что Тристан отдернул телефон от уха. – Театр Елисейских Полей. В семь вечера.

Тристан устало потер глаза и посмотрел на часы.

– Через два часа.

– Да…

– Ты бы еще за пять минут позвонил, – раздраженно выдохнул он, но все же сохранил демо и поднялся из-за стола.

– Я уже сказал, что ты лучший! – попытался отшутиться Реми, но Тристану было не до смеха. У него почему-то появилось дурное предчувствие.

Он отключил телефон и направился в душ. Стоя под холодной водой, он пытался вернуться из своего музыкального мира в реальный, но в голове все равно звучали только ритмы и мелодии, пока он растирал мылом бледную кожу, испещренную маленькими татуировками.

После душа он зачесал длинные мокрые волосы назад и пригладил их ладонями. Друзья называли его Златовлаской и серфером, он же закатывал глаза и просил завидовать молча.

– Серьезно, какого хрена ты такой красивый, – завистливо рассуждал иногда Реми. – И ни черта этим не пользуешься. На твоем месте я бы только так девчонок снимал.

Тристан молча качал головой.

– Если с музыкой не выйдет, можешь стать моделью, – подтрунивали ребята из студии.

На это он тоже не отвечал. Варианта «не выйдет» он не рассматривал. Должно выйти. Это было единственное, что имело для него значение. Тексты песен, биты, душные клубы, где проходили выступления, старые студии, пропахшие сигаретами и по́том. Все это было его жизнью. И для него это было не мучением, а, напротив, чем-то поистине прекрасным.

Из тяжелых свинцовых туч, нависших над городом, бог и богиня наблюдали за парнем и девушкой.

– Мойры будут в ярости, – произнес Аид, и холодная усмешка тронула его губы.

Его пальцы переплелись с пальцами Персефоны. Бог подземного царства терпеть не мог подниматься на землю. Суета смертных раздражала его: они спешили прожить крошечные мгновения своих никчемных жизней, гнались за призрачными трофеями и не замечали истинной красоты, проходя мимо нее, и лишь перед смертью, то есть перед встречей с ним, на них нисходило озарение.

Персефона склонила голову и прошептала:

– Скажи, муж мой: Клото вплела их встречу в полотно? Лахесис отмеряет длину их любви? Атропос знает, когда занесет ножницы над ней?

– Они отказываются, – ответил Аид спокойно, но с тенью презрения. – Говорят: судьбой Тристану и Ирис не суждено быть вместе. Так было, так есть и так будет.

Зеленые глаза Персефоны вспыхнули пламенем. Она знала, что они откажутся. У нее с мойрами обоюдная ненависть.

– Значит, они сомневаются в моем могуществе? – прошептала Персефона, и ее алые, как кровь граната, губы раздвинулись в улыбке-оскале.

Аид лишь усмехнулся, глядя на нее с тихим восхищением. В преддверии весны локоны Персефоны всегда светлели. Сегодня ее волосы сияли, точно пшеница, но кончики оставались черными, словно окунутыми в золу.

– Значит, судьба вновь против нас? – Она взяла мужа за руку.

Ей льстила мысль идти наперекор самой судьбе и мойрам – силе, перед которой склоняются даже боги. Но не она. А Аид… От одного ее прикосновения он чувствовал, как по телу разлетаются электрические разряды. Он был готов позволить ей любую шалость. Мир мог рухнуть, но ему было все равно. Главное, что ее рука в его руке.

– Там есть подсобка, – шепнула Персефона, и ее глаза вспыхнули зеленым пламенем. – Комната, в которой они никогда не должны были встретиться, – добавила она и, подняв голову к небу, рассмеялась безумным смехом.

Гром разорвал небо, молния осветила их силуэты. Сама стихия отозвалась на ее смех – будто мир содрогнулся от дерзости богини.

Аид не выдержал. Он притянул ее к себе и жадно прервал этот смех поцелуем, ловя губами каждую ее искру.

Переодевшись в бархатное платье, Ирис почувствовала, что ей стало душно. Она распахнула окно, но предгрозовой тяжелый воздух не принес ни капли свежести. Держась за стену, она вышла в коридор. Перед глазами все плыло.

– Иззи, что с тобой? – услышала она рядом голос Блэр. – Тебе плохо?

– Нет-нет, все хорошо, – попробовала отмахнуться от нее Ирис.

– Ты побледнела, давай найдем тебе воды. – Руки Роше подхватили Ирис, и та с благодарностью оперлась на нее.

Зрение Ирис затуманилось, а пульс в ушах перекрывал остальные звуки, но Ирис заметила, что вокруг стало тише – будто они отдалились от толпы.

– Все хорошо, я нашла тебе укромное местечко, – успокаивающим тоном произнесла Блэр.

– Спасибо…

– Тебе сюда.

Ирис не успела понять, куда именно толкает ее Роше. Сквозь шум в ушах до нее донесся щелчок закрывающейся двери.

Аид скривил губы в мрачной улыбке:

– Человеческая жажда первенства всегда оборачивается кровью.

– Зависть – сильнейшее из их чувств, – с презрением отозвалась Персефона. – Но нам это лишь на руку.

Они наблюдали, как Ирис в кромешной темноте пыталась понять, где оказалась.

– Блэр… – позвала она тихо, на крик не было сил.

Наконец она щелкнула выключателем, нащупав его возле двери, и тусклая лампочка на потолке разлила желтое сияние по тесной комнатке. Ирис прижалась спиной к холодной стене, пытаясь ухватиться за реальность. Грудь сжимало, сердце колотилось так, будто хотело вырваться. В висках стучало, дыхание сбивалось на короткие, рваные вдохи. Ладони стали влажными, пальцы подрагивали.

Но это чувство было ей знакомо – не первая паническая атака. «Считай, только считай», – отстукивала она про себя, цепляясь за привычный ритуал. Один вдох, длинный выдох. Еще раз. И снова. Постепенно шум в ушах стихал, пелена перед глазами отступала, очертания предметов становились резче. Мир возвращался кусками, будто пазл медленно собирали по частям.

Оглянувшись, она поняла: подсобка. Швабры, тряпки, моющие средства. Дверь изнутри не открывалась. Ирис смотрела на круглую железную ручку, и паника возвращалась. Сколько времени прошло? Успеет ли она на выступление? Она бросилась к двери и забарабанила по ней изо всех сил.

– Откройте! – закричала она чужим сорванным голосом.

Чертова Блэр. Она убьет ее. Убьет!

Персефона заулыбалась. Богиня любила девушек с характером.

– Убьешь, обязательно убьешь… но чуть попозже, – с ехидством проворковала она.

Тем временем Тристан, уже в белой рубашке и черных брюках, вместе с остальными официантами стоял в служебном помещении и слушал старшего распорядителя – мужчину с гарнитурой связи на ухе, который четко раздавал указания, сверяясь с блокнотом в руках.

– Фуршет начнется во время антракта, – говорил распорядитель. – Подносы должны быть готовы заранее, напитки расставлены строго по схеме. Проверяйте, чтобы столы выглядели идеально.

Тристан кивнул, надеясь, что время пролетит незаметно: он мечтал вернуться домой и закончить ту самую демку, над которой работал уже три дня. В этот момент одна из официанток потянулась к тяжелому контейнеру с напитками и чуть не выронила его.

– Осторожнее, – сказал Тристан, подхватил контейнер и отнес его на место.

– Каков джентльмен, – хмыкнула Персефона.

Официантка смущенно улыбнулась и предложила Тристану стакан воды.

В этот момент время замерло. В руках богини появился магический пузырек – тот самый, который она когда-то украла у старшей сестры Гекаты: его содержимое на время лишало смертных воли. Персефона вылила темно-синюю клубящуюся жидкость в стакан. Тристан выпил воду, и вокруг него засверкало голубое, невидимое для человеческого взора сияние.

– Иди за мной… – проворковала богиня.

Тристан вышел в коридор. Персефона щелкнула пальцами, и с потолка на всех присутствующих посыпалась зеленая сверкающая пыльца.

– Они забудут, что ты был здесь… – пояснила она не слышавшему ее Тристану, нависла над ним, и фиолетовое облако вокруг нее электризовалось и искрилось.

– Тебе туда, – прошептала коварная богиня ему на ухо.

Тристан моргнул, словно заколдованный, подошел к двери кладовки, не осознавая, что делает, дернул ручку и вошел. Но стоило ему поднять взгляд и увидеть ее, как в груди у него что-то взорвалось так ошеломительно, точно родилась новая вселенная. Он стоял, оглушенный, и смотрел на девушку. Голубое одеяние подчеркивало ее красоту, и в нем мелькнуло смутное чувство – будто он уже встречал ее когда-то.

– Не закрывай дверь! – закричала она.

Неожиданный порыв ветра завихрился в комнате – Тристан машинально подумал об открытом окне, – а дальше все произошло слишком быстро: дверь захлопнулась с таким грохотом, словно сама судьба решила запереть их внутри.

Тристан не мог знать, что его судьба абсолютно непричастна к происходящему и что невидимые нити уже тянулись из рук мойр в прекрасные изящные ладони Персефоны.

– Не-е-е-е-ет! – взвыла Ирис.

Тристан же смотрел на нее и не мог подобрать слов. Грудь сдавило, пульс участился, в висках гулко застучало, дыхание сбилось.