Спасти папу

Просто кино

Я никогда так много раньше не плакала, как в этот день. Даже когда умер товарищ Сталин, я плакала меньше, но вот в обычный зимний день просто не могу удержаться. Впрочем, я не одна в огромном кинозале, кто плачет сейчас, глядя на экран. Огромной силы кино рождает мечту — вот так же оказаться в далёком году, как простые школьники на экране. Кому-то помочь, кого-то спасти, ведь многих отняла у нас блокада…

Тот факт, что двое ребят из шестого совсем не так просты, в школе нашей ни для кого не секрет — афиши по всему городу висят. Класс у них очень дружный, образцовый, можно сказать, и всей школе его в пример ставят. Авторитет у командира и комиссара, которых ребята называют именно так, абсолютный просто. Глядя на них, подтягиваются другие классы. И мы, конечно, тоже, хотя год выдался непростым. Но пришедшие первого сентября военные и выступление этих двоих на линейке напомнили всем нам, что рядиться нечего — мы все ленинградцы.

Мама родила меня в ноябре сорок третьего года, в родильном зале Педиатрического Института, который в бомбоубежище располагался, потому что обстреливали город страшно. И хоть рождена я в блокаду, но не знаю её совсем, только на фото да по рассказам. Даже Победу не помню, иногда лишь картинки яркие в памяти всплывают. А папа погиб…

В том январе сорок четвёртого года погиб мой папка, освобождая нас от проклятой блокады. Мама рассказывала, что он так радовался тому, что я родилась, так гордился дочкой, а я его только на фотокарточке и видела. В январе сорок третьего после прорыва блокады у него отпуск был десять дней с мамой. Он очень маму любил, поэтому я и родилась. И мама его так сильно, что забыть не может спустя годы. Так и живём мы вдвоём, ведь бабушки и дедушки блокаду не пережили. А мама служила медсестрой, а потом и врачом скорой помощи, ну и сейчас тоже. Я бываю у неё на подстанции и учусь, конечно.

Восемнадцатого января отменили уроки во всём Ленинграде. Я и не поняла сначала, а вот сегодня мы пришли в «Гигант», самый большой кинотеатр, что на Калинина расположен, и сейчас перед нами на экране раскручивается сюжет о том, как двое наших товарищей во сне попали в сорок первый, сразу же принявшись защищать город. Мне это очень волнительно видеть, я даже мну мою медицинскую сумку, взятую с собой просто автоматически — я всегда с ней, потому что нужно быть готовой оказать помощь.

А на экране горько плачет девочка одних со мной лет — её младший брат не проснулся. Вся батарея вокруг неё, поддерживает, помогает… Но я так понимаю её, ведь и у меня погиб папа. Сколько их таких погибло, сколько навсегда на кладбище осталось… А у меня глубоко внутри… Есть у меня в душе мечта — может быть, окажись я там, папа выжил бы? Я бы его собой закрыла! Я бы…

— Даша, Даша! — Катька, подруга с самого детского сада, обнимает меня, успокоить желая. — Это кино просто, фильм, не рви себе сердце, не надо!

— Это не просто кино, — я всё успокоиться не могу, а перед глазами моими увиденное. Я гоню от себя мечту, и надежду ещё, потому что действительно не может быть так, как в кино. — Ты же понимаешь?

— Понимаю, — кивает она, помогая мне встать, когда фильм заканчивается. — Пойдём погуляем, в Некрасовском посидим, пойдём.

— Да, идём, — киваю я, двигаясь туда, куда ведёт меня всё понимающая подруга.

Получив в гардеробе наши шубы, идём мы на трамвай. Я понимаю, фильм — выдумка, небывальщина, но растревожил он меня. Мама папу даже мёртвого все эти годы любит, и я тоже, несмотря на то, что никогда не видела. У меня есть только его фотокарточка, и больше ничего. Я никогда не узнаю его рук, не услышу голоса, он не носил меня на руках… Я не одна такая в Ленинграде, многих унесла война, очень многих. Но что мне до других?

Катя же уводит меня сначала на трамвай, который я просто не воспринимаю, а затем уже и в сторону сада, что напротив школы находится. Разбередил меня этот фильм, ведь я видела: ребята жили в нём, и далось им всё непросто, но талант их настолько велик, что я поверила. На мгновение всего поверила, будто возможно такое. Именно поэтому и плачу сейчас. Слёзы уже унялись, но где-то внутри плачет девочка Даша, понимающая, что папы не будет.

— Вот посидим на скамейке, — ведёт меня Катя, хотя такой она меня не видела никогда ещё. — Поговорим, помечтаем вдвоём.

— Пойдём, — киваю я, потянувшись к карману, где кусочек хлеба припрятан.

Очень хорошо я понимаю Антонову, ну, артистку из нашей школы, у неё тоже хлеб всегда с собой. Хорошие, на самом деле, ребята в шестом классе, настоящие. И сыграли так, что весь зал плакал и требовал ещё. И будут, потому что они нам всем Ленинград показали. Таким, какой он был — героическим, но никогда не сдающимся. А это значит, что слёзы надо утереть и отправляться домой… Или к маме? У неё на подстанции всё знакомо, может быть, даже с собой возьмёт получать практический опыт. А в будущем году я на курсы медицинские пойду. Буду как мама!

Папа на Волховском фронте погиб прямо во время освобождения от блокады, в тот самый день. Поэтому к радости от освобождения боль примешивается. Но об этом мы дома, чтобы никто не видел, потому что так мама сказала. Папа очень хотел, чтобы я почаще улыбалась, и поэтому встал на пути врага, прогоняя его от стен родного города. Он желал, чтобы я не знала ни голода, ни холода. И погиб именно за это.

— Всё, я спокойная уже, — выдыхаю, усилием воли приходя в себя. — А ты?

— И я, — Катя меня обнимает, отчего спокойно как-то на душе очень. — А сейчас мы с тобой на подстанцию двинемся, ты будешь науку десмургию постигать, а я чай с пряником пить.

— Хитрюга! — смеюсь я, хотя обрисовала она всё верно, а одну меня сейчас никуда не пустит.

Мы с Катей с детского сада дружим. Как уселись рядом в песочнице, так и до сих пор всегда вместе, друг друга просто отлично понимаем. Вот и сейчас она знает, что нельзя меня никуда одну отпускать, ведь я снова расплачусь, а я понимаю, что знает она это, и не сопротивляюсь вовсе. Здесь совсем недалеко до маминой подстанции на улице Марата. И во время войны, в блокаду, она располагалась там же. Мама рассказывала, что ей очень повезло жить совсем рядом с подстанцией, а вот были люди, которые шли и десять километров пешком в те трудные месяцы.

Мне нравится бывать у мамы на работе, ведь со мной с удовольствием делятся опытом. А он не из учебников, настоящий он, практический. Я и так уже многое знаю, но до четырнадцати на работу брать нельзя, а потом, конечно…

***

Подстанция два этажа занимает, у дверей я вижу мамину машину — номер на борту её выдает. Значит, мама на подстанции сейчас, что очень даже хорошо, по-моему. Катя тоже так считает, буквально вводя меня внутрь, и вот там нас уже тётя Люба видит, руками всплеснув. Она на станции ещё до войны работала, блокаду пережила и сейчас смотрит на меня удивлённо.

— Дашуля, Катюша, что у вас случилось? — вопрошает тётя Люба, кинувшись к нам. — В школе что? Обидел кто?

Она моментально утаскивает нас за собой в комнату отдыха персонала, спугнув кого-то из медсестёр, вытряхивает меня из шубы, а Катя сама раздевается. Я пытаюсь что-то сказать, да куда там! Очень быстро привыкла действовать старшая медсестра подстанции, так что пока ничего не сделаешь, но я потихоньку успокаиваюсь.

— Тётя Люба, мы в кино были, — как-то умудряется вставить слово Катя. — Фильм очень сильный.

— Так, — она останавливается и присаживается рядом. — Про войну фильм-то?

— Про блокаду, зенитчиков, — объясняет моя подруга. — Там дети из нашего времени оказались в сорок первом, ну, будто во сне. И принялись город защищать, вот Даша…

— О папе подумала, — всё понимает тётя Люба. — Тогда сделаем так… Эй, кто там! Веру позовите! — кричит она медсестре, что во дверях обнаруживается. — Сейчас Вера свет Максимовна придёт, и попросим мы её дочку с собой покатать, а мы с Катюшей тогда чаи гонять будем.

— Да, ей надо, — кивает моя очень умная подруга, а тут как раз и мама вбегает.

— Что случилось? — сходу спрашивает она, будто ощупывая меня взглядом. — С чего Дашка зарёванная?

— Кино посмотрела, о котором все говорят, — сообщает ей старшая медсестра. — Так что бери её с собой. И помощь тебе будет, и за работой от мыслей отвлечётся.

Мама на мгновение задумывается. Она у меня очень добрая, когда дома, а вот на работе жёсткая, суровая и не терпящая пререканий. Но сейчас переглядывается с тётей Любой и кивает. Значит, согласна с мнением. Потом-то, конечно, она меня допросит, но раз наша старшая медсестра говорит, что именно так правильно…

— Даша, полушубок, халат и в машину! — приказывает мама, приняв решение. — Ты сегодня санитарка.

— Есть! — отвечаю я на её приказ, как будто сама в фильме побывала, и спешу затем одеваться.

На меня тут и полушубок, и халат есть, конечно, ведь не первый раз я катаюсь с мамой. Вот только она сказала, что я санитарка, а это совсем другое качество. Раньше-то я только смотрела, а сегодня, по всему видать, работать буду. И от этой новости грусть моя куда-то пропадает, потому что люблю я медицину, даже очень.

Одевшись, оказываюсь в салоне, сразу же начав осматривать ящик с медикаментами. Где что лежит, я помню, ведь схема укладки войной воспитана, так что с детства, можно сказать, всё тут знаю. Мама меня пару часов по вызовам повозит, а тётя Люба из Катюши все подробности да и вытряхнет, а потом со мной разговаривать станет. Она меня уговорит, ведь умеет наша старшая медсестра именно уговаривать. Скольким она подарила волю к жизни — не перечесть, потому и уважают её очень.

— Ага, здесь уже, — кивает мама, усаживаясь на переднее сидение. — Давай, Витя, набережная Мойки, шесть.

— Есть, — коротко отвечает ей шофер, и карета скорой помощи срывается просто с места.

Неотложную помощь, больше детскую, в прошлом ещё году передали в поликлиники, поэтому у мамы случаи серьёзные остались. Да и не зовут машину просто так, а только когда речь о жизни и смерти идёт. А мама пока рассказывает, в чём дело:перевязочный и шовный нужно брать, потому как о сильном кровотечении сообщили. В сюрприз времён войны я не слишком верю, разве что на окраине, а вот тут, у нас, сильно вряд ли.

— А что нас-то? — интересуюсь я у мамы, которая для меня сейчас товарищ доктор и никак иначе.

— А нет больше никого, — вздыхает она, на мгновение задумавшись. — Действуешь быстро, спокойно, внимательно. Вопросы?

— Нет вопросов, — качаю я головой.

Если никого больше нет, значит, все на вызовах, даже резервные машины, а это так себе новости. От дорожно-транспортного до нехороших вещей может значить, вроде массового отравления,например, хоть и не было такого давно. Автомобиль тем временем поворачивает направо, и я уже даже из салона вижу, в чём дело — на открытый перелом похоже. Год назад меня бы замутило, а сейчас уже нет…

— Вперёд! — командует мама, едва только автомобиль останавливается.

И я с тяжеленным ящиком для медикаментов выскакиваю наружу, а мама в это время допрашивает милиционера о том, что случилось и когда наложен жгут. Я же понимаю — надо перевязывать, собирать, фиксировать, а оперировать будут уже в больнице. Руки мои сами знают, что делать надо, шина в наборе есть, бинт тоже. Работаю я быстро, внимания на стоны не обращаю. Стонет, значит, жив.

— Можно! — выкрикиваю я, и шофёр выдёргивает уже носилки.

Мы перекладываем страдальца, затем я помогаю тащить жутко тяжёлое тело. Но тут я сама виновата — помощи не попросила. Вот он уже в машине, я падаю рядом, контролируя сердце и дыхание, а карета скорой помощи к ближайшей больнице уносится.

— Ну как, пришла в себя? — неожиданно спрашивает мама.

— Да, — киваю я. — Как ты говоришь, потом поплачем.

— Правильно, — соглашается она со мной. — Отлично всё сделала, на пятёрку.

И я расплываюсь в улыбке. Мамина похвала очень много значит, дороже всего она, потому что редкая. Она ценит чёткость, организованность и дисциплинированность… Но на самом деле мама просто спряталась в этом от горя своего страшного. Я бы не поняла, но тётя Люба мне это ещё когда объяснила… Вот поэтому я сейчас радуюсь, а затем мы доставляем пациента в больницу, причём докладываю и я, и мама, за что нас благодарят.

— Сейчас заберём Катю, и поедете домой, — информирует меня мама. — Вам завтра в школу, а мне нет.

— Это точно, — вздыхаю я, стараясь не думать о том, что увидела в кино.

Мне это надо пережить, ведь никогда я таких фильмов не видела — будто окно в военный год оно, а не просто бегающие картинки. Как они только смогли так? Младше же меня ребята, а показали мне город таким, каким я его и не видела никогда. Всё-таки большие герои они, Антонова и Степанов из шестого «Б» класса, очень даже. Надо будет им спасибо сказать как-нибудь. Обязательно!

Вторая подстанция

Я рассказываю маме о фильме. Мы сидим в столовой за чашкой чая, и я говорю про то, как двое школьников во сне оказались в далёком году. О блокаде, о том, как делились хлебом, как прикрывали больницу имени Раухфуса от самолётов. Я рассказываю маме, и она кивает, потому что понимает, что именно я чувствую. А я не очень понимаю, почему так расплакалась.

— Это же фильм, а я разревелась, как маленькая, — вздыхаю прямо в чашку.

— Потому что папу тебе хочется, — кивает мама, задумавшись о чём-то. — Я…

— Нет, мама, — качаю я головой, отлично поняв, что она хочет сказать. — Ты его любишь даже мёртвого. И я люблю, так что не надо говорить это.

— Всё понимающая моя, — она обнимает меня, заулыбавшись.

Конечно, школа гудит. И корреспонденты, и много ещё кто приезжают, потому что двое шестиклассников мгновенно стали известными на весь Советский Союз. А ещё же есть другие артисты, и каждому прохода не дают. Так что не слишком просто им живётся. А я возвращаюсь к привычному распорядку: учёба, ну а потом к маме на подстанцию. Не каждый день, конечно, хотя желание у меня как раз на каждый, но тут ничего не поделаешь — учёба.

Сегодня, например, у нас воскресенье, и я с мамой на весь день. Прямо с утра и ухожу на подстанцию. Катя с родителями в Летнем и меня тоже звали, но я лучше попрактикуюсь, заодно лишние мысли из головы выброшу. Я постепенно беру себя в руки уже, хотя сегодня мне папа снился, живым снился, будто и не было ничего, а он со мной с детства. Жалко, что это неправда, я проснулась, а вся подушка мокрая просто от слёз.

Всё-таки очень сильный фильм, а говорят, и продолжение снимут, так что возможность поплакать ещё будет. Надо брать себя в руки, надо… Мама с раннего утра на работе, и я сейчас одна иду вдоль проспекта. Если Степанова не так жалко — он мальчик, то Антонову очень даже, ведь ей ошибаться просто нельзя. О них теперь по их героям судят и ученики, и учителя, а они люди, дети… Наблюдая происходящее немного со стороны, я понимаю, что подобного мне хочется несильно.

Вот и улица Марата, на которой подстанция наша расположена. Мамину машину я вижу издали, ускорив шаг. Падает лёгкий снежок, но погода, можно сказать, тёплая, утром градусник всего минус пять показал. Движения у подстанции нет, что в целом хорошо, потому что если мама прямо из-под носа уедет, будет очень грустно. Вот и привычное здание, я тяну дверь, попадая сразу внутрь.

— Вот и Дашенька, — улыбается тётя Люба, сразу же меня заметив. — Сейчас твою маму с совещания отпустят, и поедете вы ленинградцев спасать.

— Здравствуйте! — я ей радуюсь, конечно. — А мама против не будет?

— Иди-иди, — смеётся она. — Не будет она против. Танька с хахалем допоздна гуляла, вот и простыла, так что будешь у Веры медсестрой.

— Ой, — реагирую я, потому что действительно выходит, что нет у мамы выхода: Таня — её медсестра. И я спешу сменить шубку на полушубок, халат не забыть, проверить ящик для медикаментов ещё. Ну и моя сумка постоянно на боку, конечно же.

Мама появляется внезапно. Вот только что не было её, и в следующий момент сбегает она по ступенькам. А я как раз рассказываю тёте Любе, что не вижу пакета родовспоможения, а она смеётся, хотя почему, я не понимаю — вся комплектность должна быть, так в инструкции написано.

— Родовспоможение педиатрии передано, — сообщает мне мама, подходя поближе. — Здравствуй, дочка. Хорошо, что ты тут, топай в машину.

— Да я уж знаю, — киваю ей и, подхватив тяжеленный ящик, отправляюсь к ждущему нас автомобилю.

— Юная санитарка, — улыбается дядя Виталий, кинувшийся мне помогать.

— Спасибо, — благодарю его, устроившись внутри.

Тут и мама появляется, держа в руке карточку вызова. Их совсем недавно ввели для удобства, потому что отчёты же писать потом надо, а с карточкой проще, ведь автомобиль может долго на подстанцию не возвращаться. Мама усаживается, захлопывая дверь, и показывает карточку шофёру. Мотор заводится, и, порыкивая им, машина отправляется на вызов.

— Мы скоро переезжаем, — сообщает мама больше мне, потому что шофёр-то знает. — Машины будут радиофицированы, появится и диспетчерская.

— А вас в начальники? — интересуется дядя Виталий.

— А меня в начальники, — согласно кивает мама. — Так что работы будет много и у Дашки тоже.

— Ура! — радуюсь я, ведь мамины слова значат многое.

Подстанция расширяется — это раз, переезжает на новое место — это два, будут радиостанции, как на других, — это три, и мама начальником всей подстанции сделается. Много очень, по-моему, хороших новостей. Ну ещё мамина фраза означает, что и меня совершенно точно на работу возьмут. Я и так-то не сомневалась, но вот теперь совсем уверена, отчего радуюсь.

— Даша общается с родителями, я занимаюсь ребёнком, — командует мама, когда автомобиль останавливается.

Тут я даже в первый момент пугаюсь — общение с родителями пациента… Непросто это, ведь они испуганы, нервничают, могут выдавать желаемое за действительное, а мне нужно точно установить, что именно случилось и почему. Это очень непросто, ведь они и до истерики могут довести, тётю Таню однажды так и довели. Хотя вот ей как раз на скорой работать, по-моему, не нужно. Разве что в больнице, потому что думать быстро она не умеет.

— Здравствуйте, — сдержанно улыбаюсь я заламывающей руки матери ребёнка шести лет, которым занимается мама. — Давайте поговорим, пока доктор спасает вашего мальчика. Скажите, пожалуйста, когда это началось?

Тут важна постановка вопроса — проблема может быть хронической или же начаться задолго до нашего вызова. Люди часто не сразу обращаются к врачу, считая, что само пройдёт или рассосётся. Вот мать мальчика начинает описывать, и мне почти сразу становится понятно, что именно она себе в голове нарисовала, но это вовсе не значит, что она права, ведь тётя точно не врач. И я начинаю её серьёзнее расспрашивать, уводя от вбитой себе версии, ставя вопросы так, чтобы она в противоречие с самой собой входила. А женщина нервничает, того и гляди поколотит, по крайней мере так оно выглядит. Года два назад я бы сразу забоялась, но теперь нет. Опыт уже появился, я давлю интонациями, говорю монотонно, убирая вообще все эмоции из голоса и копируя того врача из Раухфуса, которого в фильме показали. И это работает!

***

Резкий вскрик упавшего с каната одноклассника будто что-то переключает во мне, заставляя кинуться к нему, подхватив санитарную сумку. Туда же спешит и учитель, но я быстрее. Увидев, как лежит Сергей, так зовут мальчика, я начинаю работать — поражена нога. Выпрямить, оголить, осмотреть. Перелом или сильный ушиб, но для первой помощи непринципиально. Шины у меня в сумке есть, а если не было бы, существуют другие методы.

— Не мешайте работать, товарищ учитель, — строго говорю я сунувшемуся было Фёдору Михайловичу, он у мальчишек физическую культуру преподаёт.

— Но… — он явно хочет что-то сказать, но у меня уже опыт.

— Озаботьтесь вызовом скорой медпомощи, скажите — подозрение на перелом лодыжки, — сообщаю я ему приказным тоном, копируя маму. — И не мешайте!

— Есть, — отчего-то по-военному реагирует он, убегая.

А я накладываю шины, зажимая повреждённое место, и начинаю бинтовать. В больнице разберутся, что у него именно случилось, пока что я предполагаю худшее из возможного, привычно уже оказывая помощь. Бинтую, разговаривая со стонущим одноклассником как с очень маленьким, отчего стонать он перестаёт.

— Ножка у Серёженьки болеть перестанет, — заканчиваю я перевязку. — И побежит он снова по дорожке. А сейчас доктора умные приедут да заберут его на машинке кататься.

— Даша, здравствуй, — приветствует меня дядя Витя, он второй доктор на подстанции маминой. — Что тут?

— Перелом малоберцовой или сильный ушиб, но я больше за перелом, — отвечаю ему, складывая остатки бинта. — Использовано две шины и бинт, повязка фиксирующая.

— Умница ты, права Вера Максимовна, — кивает он, соглашаясь с моим мнением. — Тогда мы в травму, а ты на уроки. На подстанцию зайди, компенсируем тебе перевязочный.

— Есть, — улыбаюсь я, вставая на ноги.

Меня, конечно, поблагодарили после характеристики врача скорой помощи. Ну а то, что я говорила жёстко, Фёдору Михайловичу скорее понравилось. В отношении всего остального можно быть спокойной — в сиянии славы шестиклассников мои действия и не заметил никто особо, потому слухов не будет. Доказывай потом, что имела право, ведь, по сути, возит меня с собой мама не слишком законно. Хоть бери и прибавляй себе возраст, как в войну было.

— Ну ты даёшь! — подскакивает ко мне Вика, а вот Катя только улыбается, она знает, на что я способна.

— Да ну, ничего особо важного не случилось, — отмахиваюсь я, спокойно отправляясь переодеваться. — Обычное дело.

— Быть тебе врачом, Дашка, — улыбается Катюша, пока мы на физику идём.

— Всё-то ты обо мне знаешь, — хихикаю я, глядя на то, как собирается шестой класс вокруг своих командиров. Вот бы нам так…

На уроках я задумчива, потому отвечаю почти автоматически, не особо задумываясь, что наши учителя видят. Седьмой класс выпускной, нужно иметь отличные отметки, чтобы в медицинский техникум поступить. А вот куда потом, уже надо думать, потому что мне комфортнее с детьми. Возможно, это потому, что и сама ребёнок, а как подрасту, так и изменю своё мнение. Но вот в техникуме я уже смогу работать санитаркой, а потом и медсестрой. А там институт и, наверное, всё-таки скорая. Очень мне нравится быть на острие, как мама говорит.

Фильм у ребят здоровский получился, да и узнала я многое в нём. Вот только что было бы, если бы их ранили? На батарее у ребят медсестёр я не заметила, а по штатному расписанию они быть должны. И хоть мелькнула у меня мысль предложить им это, но прогнала я её — у них желающих и так очень много, вот и не стоит. Да и смогу ли я? Ведь у меня нет такого таланта, совершенно точно. Да и не надо оно мне, на самом деле.

Трудно быть рядом со знаменитостями и не помечтать немного, но я умею брать себя в руки. Вот и последний урок заканчивается. Портфель в руку, санитарную сумку поверх шубы и… Домой, наверное, сначала. Затем надо к маме на подстанцию — шины-то я использовала, больница отдаст, но не мне, а врачам скорой помощи, значит, нужно отнять.

От школы до дома двести метров. Распростившись с подругами, прохожу это расстояние, дальше лестница и наша квартира. Мы могли бы здесь быть счастливы с папой, но война решила иначе, и я теперь — всё, что от него осталось. Ну, кроме фотокарточек. Тоскливо на душе, на самом деле, хоть я и привыкла. Ничего со смертью не сделаешь, просто совсем ничего. Можно чуточку поплакать, но это потом, перед сном, наверное. Сейчас я иду на кухню, чтобы разогреть себе обед, ведь потом отправлюсь я на подстанцию.

Разбередил мою детскость этот фильм, как никто другой. И теперь я нет-нет да и возвращаюсь к этой мысли — что, если… Несмотря на то, что не может такого случиться, надежду никак не убить. Кстати о надежде — заявление в комсомол подать необходимо. Не потому, что возраст, а потому, что так правильно. Вот какое у меня ощущение. В понедельник схожу в комитет комсомола.

Разогрев суп и второе, отрезав себе кусочек чёрного хлеба, я сажусь за стол. Белую булку не особо привечаю, ведь для меня привычен именно чёрный хлеб. В Ленинграде в войну другого и не было. Мама рассказывала, что был он страшно горьким, и я верю ей, конечно. А сейчас просто наслаждаюсь удивительно вкусной едой, стараясь не думать больше ни о чём. Ну нельзя прошлое изменить, хоть и хочется иногда просто до слёз.

Ничего, я это один раз уже пережила, переживу и второй. У меня так бывает — надежды какие-то появляются, мечты странные. От первого ко второму перехожу, думая о том, что послезавтра контрольная по алгебре. Надо будет повторить её, чтобы не ошибиться в чём-то очень простом, как иногда бывает. Отметки должны быть отличными, потому что я так решила. Мама, кстати, говорит, что такое решение не совсем правильное и может вызвать неприятности со здоровьем.