История без хэппи-энда. Пельмени, полторашка и одна любовь, которая кончилась

Как я развелся. Часть 1. Инструкция для бывших счастливчиков.

Мне 37. У меня две дочки, которых я люблю так, что, кажется, если бы они попросили достать луну — я бы начал гуглить, где дешевле арендовать ракету. У меня небольшой бизнес: не «Боинг», но стабильный, как старый шкаф в маминой квартире — скрипит, но стоит. Ежемесячно семья сыта, обута и не задает вопросов про «папа, а почему мы не едим красную икру ложками?».

Каждый год — отпуск. Жене — машина, подарки и прочие атрибуты семьи.. В общем, классический портрет мужа, который думал, что купил пожизненный абонемент в счастливую жизнь.

Декрет — это ловушка, друзья.

Жена просидела дома 7 лет. Семь. Лет. Это даже не армия, это уже докторская диссертация по выживанию с погремушками. И вот она выходит на работу. Становится независимой. Обретает свободу. И заодно забывает, что у нее есть муж.

Я сначала не понял. Пытался: «Саша, давай сходим куда?» — «Устала». «Саша, давай обнимемся?» — «Голова болит». Каждый поцелуй стал подвигом на грани Ганнибала Лектера. Я думал: «Может, я плохо пахну?» Нет, я пах нормально, дезодорантом с рекаламы «Axe». И любовью. Но любовь, видимо, была валютой, которую больше не принимали к оплате.

И настал тот день.

Она приходит с работы. Садится напротив. Взгляд, как у терминатора, который понял, что миссия «Семья» отменена. Говорит: «Я тебя не люблю».

Я, как любой адекватный мужик, включаю режим «а давай всё исправим?». Психолог. Дорогущий психолог — такой, что от его расценок у меня начался кризис среднего возраста прямо на кушетке. Дорогущий отпуск — мы летим туда, где пальмы и вау-эффект. Я включаю гипервнимание: цветы, массаж, стихи по утрам (спасибо, интернет, выручил).

Всё бесполезно. Её сердце замёрзло быстрее, чем моя вера в женскую логику.

Вишенка на торте.

После очередной сессии у супер-пупер психолога (диплом с золотом, кофе с лавандой, кресла с подогревом для слёз) она поворачивается ко мне и говорит: «Мы разводимся». Дочери — в шоке. Тёща — в шоке (она вообще моя фан-клуб номер один была). Я — в шоке. Одна она — счастлива и свободна. Видимо, не зря у неё появилось столько разведённых подруг. Знаете эту стаю? Они как вино: чем дольше выдержка в одиночестве, тем крепче убеждение, что «все мужики — козлы, а бывший — это просто статистическая погрешность».

Путь от психолога до квартиры за 15 минут.

Мы выходим от психолога. Я такой: «Ладно, раз всё так плохо, значит, надо пахать». Не на неё — на себя. И по пути я звоню риелтору. Снимаю квартиру. В соседнем доме. Да, вы не ослышались. Чтобы быть в двух шагах от дочек, но в 1000 световых годах от бывшей жены.

Захожу домой, собираю две сумки. Две. Из 12 лет жизни. Это даже не багаж, это оскорбление действительностью. Мой гардероб уместился туда же, куда обычно складывают пакеты с пакетами. Покидаю дом, где прожил счастливых 12 лет.

Депрессия — моя новая соседка.

Заселяюсь в квартиру. Мебель — шезлонг и микроволновка, которая умеет только разогревать одиночество. Глубокая депрессия накрывает с головой. Первую неделю я разговаривал с пауком в углу. Он, кстати, ушёл от меня тоже — сказал, что паутина романтики не та.

Но знаете, что происходит дальше? (А продолжение будет, не волнуйтесь).

Я понял одну гениальную вещь. Развод — это когда тебе за 30, а ты опять живёшь как студент: на гречке, без женского тепла и с верой в то, что завтра будет лучше. Только вот у студента были перспективы, а у меня — две дочки, бизнес и адская мотивация не сдохнуть от жалости к себе.

Как я развелся. Часть 2: Заселение, кинескоп и Лахта Центр в окне.

Итак, переезд. Момент истины. Моя бывшая любовь (теперь уже просто «гражданка К.») любезно согласилась помочь довезти мои две сумки до нового съемного жилья. На машине, которую купил ей я на 30 лет. Между прочим, свою продал для этого. Зачем? А затем, чтобы она могла ездить на новом автомобиле на работу и чувствовать себя «независимой».

Ирония? Да это даже не ирония, это как если бы ты купил билет в рай, а попал в очередь в налоговую.

Она везет мои шмотки. Я сижу на пассажирском. И кстати, она мне так ни разу и не дала порулить. Серьезно. Представляете? Даже когда я покупал эту тачку, я сидел в ней как второй пилот, который только карту умеет читать. Теперь же я окончательно осознал: я не муж, я — водитель-лихач по вызову «Счастливое семейство», только без прав и зарплаты.

Смягчаем удар по детским сердцам.

Чтобы дочки не впали в пучину отчаяния, я предлагаю гениальный план: «А давайте прямо сейчас поедем на папину новую квартиру? Вы увидите, что я не исчез, не улетел на Марс и не вступил в секту сыроедов. Я просто живу в соседнем доме, как Джеймс Бонд, только без тачек и девушек».

Глаза дочек — смесь шока и любопытства. Бывшая смотрит как на умалишенного. Но мы едем.

Заселение: Роскошь, кинескоп и символизм.

Захожу в квартиру. Ремонт… ну, такой. Скажем так, дизайнер здесь вдохновлялся фильмами ужасов 90-х, а бюджет выделял человек с плохим зрением. Обои в цветочек, который уже вымер. Линолеум, помнящий Брежнева. И главная жемчужина коллекции — телевизор с кинескопом. Огромный, квадратный, такой тяжелый, что его можно использовать как штангу. Я подключаю его к розетке, он гудит, как старый трактор, и показывает ровно три канала. Все остальные — рябь и надежда.

Но знаете что? Мне не до ремонта. Денег мало. Я же понимаю: теперь я попадал со всех сторон. Алименты, съемная хата, бизнес, который требует внимания, и психотерапевт, который требует еще больше денег.

Но есть и плюс. С моего окна 10-го этажа открывается вид на Лахта Центр. Да-да, тот самый питерский небоскреб. Я стою в трусах, смотрю на эту иглу, и чувствую себя героем киберпанка — только вместо имплантов у меня болит спина, а вместо графика взломов — график платежей.

Чисто. Светло. Соседи не слышны. Идеальное место для дзен-медитаций. Если бы не одно «но» — я не медитирую, я выживаю.

Первая ночь: пиво, пельмени и полет души.

Итак, вечер. Что делает нормальный взрослый мужчина в первый день «свободы»? Правильно. Идет за пивом и пельменями. Не в ресторан, не к друзьям (у них семьи), а в магнитос напротив.

Варю пельмени. Они разваливаются, превращаясь в суп с мясными островами. Наливаю пиво. Сажусь на шезлонг (да, тот самый). Включаю кинескоп. Он показывает ток-шоу про то, как мужики бросают жен. Ирония — вот она, сидит в тарелке.

Первый день я был не грустный. Я был злой. Очень злой. Пытался кайфовать от свободы: «Ура, я один! Никто не просит вынести мусор! Никто не говорит, что я не так дышу!»

Накидался пивом. Слопал пельменный суп. Вырубился.

Ночь: Лучший друг — паника.

И тут понеслось. Каждый час — как по расписанию. Просыпаюсь. Бывшая снится. В прямом смысле. Она там, во сне, гладит кота и говорит, что «всё было ошибкой». Потом появляются мысли: «А что, если я неудачник?», «А что, если бизнес рухнет?», «А что, если кинескоп взорвется?».

Гоняю в голове диалоги с бывшей. Придумываю идеальные ответы. Вспоминаю, где ошибся. Нахожу новую ошибку. Потом еще одну. К 4 утра я уже убежден, что я — главный провал эволюции, и даже динозавры умерли с меньшим позором.

С утра — на работу. Разбитый, как контрактная армия Наполеона под Москвой. Голова — чугунный котелок, в котором вместо мозгов — вчерашние пельмени и эхо пива. На работе я совершаю подвиг: я не убиваю ни одного клиента и не отправляю отчет в налоговую с темой «Прощай, жестокая жизнь».

Что я понял в первый день? Да ничего.

Серьезно. Я был в шоке и прострации. Как после удара током. Ты лежишь и дергаешься, а вокруг все говорят: «Ну ты чего, вставай». А ты не можешь, потому что отключили предохранители.

Две недели — это был ад. Разговоры с самим собой. Вслух. В душе. В метро. В очереди за хлебом. Прокрутка диалогов с бывшей. «А что если бы я сказал не так?», «А если бы купил не ту машину, а другую?», «А если бы…» Стоп. Нет. Потому что это бесконечная спираль, которая ведет только в одну сторону — в магазин за еще одним пивом.

И главное — с этим ничего не сделать. Никакой психолог не вытащит тебя из этой мясорубки за три сессии. Ты просто ждешь. Варишься в собственном соку. Плачешь под кинескоп. Смотришь на Лахта Центр и думаешь: «Хоть он не рухнул».

Что дальше?

А дальше — утро. Ты встаешь, даже если не хочется. Идешь на работу, даже если всё бессмысленно. Обнимаешь дочек, даже если внутри всё сжато в комок. И в какой-то момент — бац! — ты понимаешь, что сегодня ни разу не вспомнил бывшую. А завтра — купишь новую кружку. А через месяц — пригласишь друзей на эти пельмени. А через три — заметишь, что научился улыбаться без причины.

Как я развелся. Часть 3: Дно. Оно выглядит как пельмени и полторашка.

Итак, добро пожаловать на дно. Не то чтобы я планировал здесь задержаться, но вид, знаете ли, открывался тот еще.

Машины нет. Я ее продал и купил новую для той, которая теперь ездит на ней мимо моего окна. Денег не особо — хватает ровно на то, чтобы выбрать: купить новые кроссовки или оплатить аренду квартиры. Злость — моя новая подушка, на которой я засыпаю. Отчаяние — утренний кофе. Самобичевание — десерт после пельменей.

Весь этот джентльменский набор полной чуши поселился у меня в голове и, судя по всему, не собирался платить за аренду.

Правило номер один: Дочек не бросать.

С самого начала я дал себе железобетонное обещание: детей не бросаю. Даже если сам рассыплюсь на куски, пусть эти куски будут рядом с ними.

Старшая — уже взрослая, ей 11, и она в том прекрасном возрасте, когда «папа, не подходи ко мне в школе, это кринж». Окей, кринж так кринж. Я запомнил: подхожу только на безопасном расстоянии, делаю вид, что я случайный прохожий, который очень любит своего ребенка.

А вот младшую я решил водить в школу сам. Не каждый день, но регулярно. Чтобы она видела: папа не исчез, не улетел, не растворился. Папа просто теперь живет в двух минутах ходьбы, но с кинескопом.

Утро — ритуал. Захожу за ней, идем за ручку, обсуждаем важные вещи: почему динозавры не ели мороженое, и кто страшнее — Баба-яга или училка по математике. А потом я бегу на метро.

Да, на метро.

Вечером — обязательный видеозвонок. «Папа, как ты?», «Нормально, дочка, вот пельмени варю. Хочешь, научу?». Я врал, конечно, про «нормально», но детям не обязательно знать, что у папы внутри всё горит и рушится.

Бывшая — теперь персонаж фонового режима.

Бывшую я терпеть не мог. Прям физически. Нет, я не плевался ядом при встрече, не устраивал сцен, не проклинал её на ночь глядя. Я просто… отключился. Как будто в розетке перестало быть напряжение. Я стал вежливым, сухим, функциональным. «Заберу детей в 15:00. Без проблем. Передам деньги в пятницу. До свидания».

Ни «спасибо», ни «пожалуйста», ни «как твои дела?». Я перешел в режим робота-доставщика: получил задание — выполнил. И это, кстати, выбешивало её даже больше, чем если бы я орал и бил посуду. Потому что, когда ты кричишь — тебя слышат. А когда ты становишься серым офисным клерком из сна — это страшнее.

Брат. Партнер. Человек, который «отвалил».

На работе — брат, он же мой партнер по бизнесу. Зная всё, что со мной происходит (каждую деталь, каждую слезу, каждую полторашку), он… не придумал ничего лучше, чем просто отвалить от меня. В качестве поддержки.

Представляете? Я прихожу на работу разбитый, с красными глазами, пахнущий пельменями и безысходностью, а он такой: «Ну, удачи, бро, я, если что, в соседнем кабинете. Или не в соседнем. Не звони, я сам… не позвоню».

Я его не винил. Некоторые люди не умеют быть рядом с болью. Им проще сделать вид, что её нет. Как кот, который, видя разбитую вазу, просто уходит в другую комнату. Только вот я был не вазой. Я был посудной лавкой, в которой только что прошел ураган по имени «развод».

После работы: ритуал бетмена в депрессии.

Итак, 18:00. Метро. Лицо — кирпич. Дома — переодеваюсь в самое мятую футболку. Иду в магазин.

Маршрут выучен до автоматизма: вход — налево — два шага — полка с пенным. Две полторашки. Ни больше, ни меньше. Две — потому что три — это уже диагноз, а одна — это неуважение к пельменям.

Пельмени. Самые дешевые. Те, в которых мяса примерно столько же, сколько искренности в последних словах бывшей.

Дома — варю. Звонок дочкам по видео — обязательно до того, как открою первую банку. Потому что папа с бокалом по видео — это еще терпимо. Папа под бокалом — уже нет.

— Папа, а что ты ешь?

— Пельмешки, солнышко.

— А почему у тебя глаза грустные?

— Это свет так падает, не переживай.

Кладу трубку. Открываю банку. Включаю телик. Кинескоп гудит, показывая какой-то сериал про счастливую семью. Я смотрю на них и думаю: «Ну-ну, погодите, скоро и у вас начнется сезон два».

Засыпаю. Плохо. Просыпаюсь. Еще хуже.

Две недели. Абсолютный ноль.

Так прошло примерно 14 дней. Я не врал себе. Я не пытался «взять себя в руки» и «стать лучшей версией себя». Потому что лучшая версия меня сейчас — это та, которая хотя бы вспомнила почистить зубы.

Ничего не хотелось делать. Выходить — нет. Думать — нет, спасибо, мозги в отключке. Бег, который я так любил? Забросил. Кроссовки стоят в углу и смотрят на меня с укором, как брошенные собаки. Зал? Абонемент пылится где-то в кошельке между просроченной скидочной картой и надеждой на лучшее.

Я превратился в амебу. Амебу, которая варит пельмени, пьет пенное и смотрит на Лахта Центр с одной-единственной мыслью: «Хоть бы он загораживал мне обзор на мою никчемную жизнь».

Отчаяние и безнадега стали моим интерьером. Я с ними сжился. Я с ними сроднился. Мы уже вместе выбирали обои.

Что я понял (если это можно назвать пониманием)?

Дно — оно на то и дно, что его нельзя объехать. Через него можно только пройти. Идти по вязкой жиже, спотыкаться, падать, вставать, снова падать. И каждый раз спрашивать себя: «Зачем?».

А ответа нет. И это самое страшное.

Но знаете, что смешное? Даже на дне можно найти юмор. Например, когда ты в пятый раз за неделю покупаешь одни и те же пельмени и продавщица в магазине говорит: «О, наш постоянный клиент!». И ты такой: «Да, я тут на систему лояльности подсел». А про себя: «Мария Ивановна, если бы вы знали, что это не лояльность, а глубокая клиническая депрессия с гастрономическим уклоном…»

Как я развелся. Часть 4: Дно кончилось. Начался подъем с пиццей и колой.

Итак, две недели ада позади. Я уже начал срастаться с шезлонгом. Пельмени узнавали меня в лицо и, кажется, начинали кивать при входе в магазин. Но организм — штука хитрая. Он сначала терпит, потом привыкает, а потом начинает подавать сигналы SOS.

И вот эти сигналы пришли.

Прозрение номер один: бухло — плохой психотерапевт.

Потихоньку до меня начало доходить, что две полторашки — это уже не лечебная доза. Это просто анестезия без наркоза. Становилось их мало. Я смотрел на пустые банки и думал: «Если я сейчас пойду за третьей — это уже не ритуал, это карьера».

Настроение хреновое теперь было не по вечерам, а всегда. С утра — хреновое. Днем — средне-хреновое. К вечеру — откровенно паршивое. Пиво просто делало эту хренотень чуть более размытой, как дешевый фильтр в Инстаграме.

И я понял (нет, не сразу, после третьей бессонной ночи, когда кинескоп показывал только белый шум, а я с ним соглашался): алкоголь не лечит. Он просто откладывает боль в рассрочку под грабительские проценты.

Прозрение номер два: дети — не потеря, а причина встать.

Всё это время меня пугало, что я расстался с детьми. Казалось, что развод — это ножницы, которые разрезают ниточку между мной и дочками навсегда. Я рыдал в подушку: «Всё, я теперь папа выходного дня, как в американских фильмах, где дети ненавидят отчима и едят пиццу без меня».

Но знаете что? Это оказалось полной чушью. Я понял это, когда начал их видеть чаще, чем до развода. Потому что раньше я приходил с работы, уставший, включал телик и думал: «Ну они же тут, в соседней комнате, какие проблемы?» А теперь каждая минута — на вес золота. И я эти минуты не продаю, даже если очень дорого предлагают.

Прозрение номер три: брат — не враг, но и не ангел-хранитель.

На работе брат (он же партнер) начал меня напрягать. Не то чтобы он делал что-то плохое. Просто он… отсутствовал. А теперь пришел и увидел результаты моей двухнедельной депрессивной вакханалии.

— Ты чего творишь? — спросил он, глядя на мои отчеты. — Тут цифры такие, будто их пьяный бурундук набирал.

Я промолчал. Потому что он был прав. Мои страдания переросли в страдание всей фирмы. Клиенты звонили и спрашивали: «С вами всё в порядке? Вы вчера прислали счет с темой "Всё пропало"». Я работал плохо. Очень плохо. И понял: если я сейчас не соберусь, то развод станет не самой большой моей проблемой. Следующей будет банкротство.

Гениальный план: забирать старшую с плавания.

И тут меня осенило. Не знаю, откуда — то ли от безысходности, то ли от первой ясной мысли за последние дни. Старшая дочь ходит на плавание три раза в неделю. Бывшая её забирает на машине — села и поехала. А я решил: забираю её сам.

Без машины. На метро. С пересадками. Потом на автобусе до дома.

Вы представляете? Мужчина 30+, с остатками достоинства и кучей нерешенных проблем, едет через полгорода, чтобы встретить дочь после бассейна, где она пахнет хлоркой и победой.

Первая поездка была эпичной. Я опоздал на десять минут, потому что запутался в пересадках (оказывается, метро — это не машина, тут надо смотреть на знаки). Примчался запыхавшийся, с пакетом, в котором лежали сухие полотенца и шоколадка. Дочь выходит, мокрая, сонная, и говорит:

— Папа, ты чего такой красный?

— Я, дочка, бегу марафон. За твое счастье.

Дальше — автобус. Долгий, медленный, с бабушками и их сумками. Дочь не жаловалась. Ни разу. Она просто села рядом, достала телефон, и мы пол часа болтали, шутили, смотрели смешные видосики. Она показывала мне своих тиктокеров, я делал вид, что мне интересно (на самом деле было реально интересно, но это секрет).

В автобусе, в этой душной колымаге, я поймал себя на мысли: а ведь ничего и не произошло. Мы вместе. Мы едем. Мы смеемся. Я всё тот же папа. Просто теперь без машины, зато с годовым абонементом на метро.

Субботний адреналин (а был ли адреналин?).

До этого субботы у меня были отдельной песней. Я «вливался» как надо. Бары, клубы, громкая музыка, возвращение под утро.

Эти субботы были как дешевый коктейль: яркий, пьянящий, а после — головная боль и пустота. Но я почему-то думал, что именно так и выглядит «свобода разведенного мужчины». Спойлер: нет. Свобода — это когда ты можешь провести субботу с теми, кого любишь, и не чувствовать, что что-то теряешь.

И тут случилось чудо.

В очередную субботу я созвонился с дочками. Думал: «Кино, попкорн, стандартный набор отца-героя». Но они сказали:

— Пап, а давай просто во дворе погуляем? Не хочется сидеть в кино.

Я удивился, но согласился. Погуляли. Качели, горки, обсудили, у кого в классе самая строгая училка. Всё как в старые добрые времена, только теперь мы не идем домой вместе, а расходимся в разные стороны.

Время прощаться. Я уже настроился на вечер с пивом и кинескопом. И вдруг:

— Папа… А можно мы сегодня у тебя переночуем?

Честно? Я чуть не заплакал. Прямо там, посреди двора, глядя на песочницу. Сдержался, конечно. Но внутри всё перевернулось. Как будто кто-то нажал кнопку «Пуск» в моем остановившемся сердце.

— Конечно-конечно-конечно! — выпалил я, стараясь не орать от радости. — А мама с бабушкой?.. Позвоните, спросите.

Разрешение получено. Мы идем ко мне. В однушку. С кинескопом, который я, кстати, уже успел заменить на нормальный большой телик (маленькая победа — деньги нашлись, даже не спрашивайте где). Постель купил новую — знал, что рано или поздно пригодятся. Не знал, что так скоро.

Пицца, кола и первый нормальный сон.

Дети легли на большом диване. Я — на кресле-кровати, которое проклинает мою спину каждую ночь. Заказали пиццу. Купили колу. Естественно, я взял себе пивка — традиция, но сегодня оно уже не было главным героем вечера.

Мы бесились. Смеялись до колик. Дочь младшая показывала, как танцует их учительница на физре. Старшая рассказывала, как мальчик из параллели подарил ей «валентинку», а она её порвала, потому что «он нефор». Я слушал и ловил себя на мысли:

«Господи, как же я скучал по этому шуму. По этим голосам. По этому хаосу, который называется "мои дети здесь".»

Впервые за долгое время в этой квартире не было тишины. Не той тишины, от которой звенит в ушах и лезут плохие мысли. А живой, настоящей, с хрустом пиццы и звоном банок колы.

Дети уснули первыми. Сопели, раскинувшись на диване, как два маленьких урагана. А я сидел в кресле, допивал пиво (уже не для того, чтобы забыться, а просто потому что вкусно) и смотрел на них.

И тут меня накрыло. Не болью, нет. Чем-то другим. Тем, что я забыл за эти две недели ада.

Счастьем.

Я не плакал. Я просто сидел, слушал их дыхание и думал: «Вот она, моя победа. Маленькая. На один вечер. Но она есть».

Маленькая победа, которая возвращает в трезвую ясность.

Когда долго живешь в темноте, даже спичка кажется солнцем. А тут — целый фейерверк. Дети спят у тебя дома. В твоей убогой однушке с видом на Лахта Центр. На твоем старом диване. Под твоим старым пледом, который помнит лучшие времена.

Я заснул в ту ночь без тревоги. Без мыслей о бывшей. Без прокрутки диалогов. Просто выключился, как старый кинескоп, который наконец-то показал хороший фильм.

И утром проснулся другим. Не счастливым — рано еще. Но живым. Готовым. Трезвым во всех смыслах.

Как я развелся. Часть 5: Серая зона. Ужастики, лавочная крыса и первые мысли о свиданиях.

Итак, прошло несколько недель. Не скажу, что я всё преодолел — это было бы враньём, от которого лопнул бы даже мой кинескоп, если бы я его не выбросил. Но кое-какие подвижки случились. Организм, как старый дизель, начал чихать, кашлять, но заводиться.

Возвращение в зал: встреча с собственным телом.

Я снова начал переодически посещать спортзал. «Периодически» — это громко сказано. Скорее, я ходил туда раз в неделю, делал два подхода, смотрел на себя в зеркало, понимал, что форма — это мягко сказано, и уходил, купив по пути протеиновый батончик, чтобы заесть чувство вины.

Но сам факт! Я снова надел кроссовки, которые на меня смотрели с укором всё это время. Я снова поднял железо (килограмма три, но всё же). Мышцы болели, но это была хорошая боль. Не та, от которой хочется выть в подушку, а та, после которой думаешь: «Я жив, и даже могу отжаться от пола. Целых два раза».

Пиво по вечерам сократилось. Не закончилось — давайте без фанатизма. Но вместо двух полторашек я иногда выпивал одну. А иногда и вовсе обходился чаем. С печеньками. Вкус взрослой жизни, где главный наркотик — это стабильность, а не пенный напиток.

Субботние ночёвки: наш маленький киноклуб ужасов.

Субботние ночёвки детей стали регулярностью. Теперь это был не подарок судьбы, а ритуал. Как чистка зубов или утренний кофе, только веселее.

Мы придумали традицию: смотреть ужастики. Те самые, которые дома им, естественно, смотреть не разрешали. «Мама сказала, что мне будет страшно спать», — говорила младшая. «А мне мама сказала, что это глупости», — вторила старшая.

Я включал что-нибудь этакое — не слишком кровавое, но с атмосферой. Дети визжали, закрывали глаза руками, а потом через пять минут выглядывали из-под пледа и требовали продолжения. Мы смеялись, когда актёр в фильме делал глупость («Папа, ну кто же идёт в подвал без фонарика?!»), а потом я провожал их в туалет, потому что «там за дверью кто-то есть».

В эти вечера я забывал, что я — разведённый неудачник с абонементом в метро. Я был просто папой, который показывает детям, как круто быть вместе. Даже если вместе — это в однушке с видом на небоскрёб и под пиццу с ананасами (да, я извращенец, и что?).

Бывшая: ненависть как консервант.

Бывшую жену я всё так же ненавидел. Не бурно, как в первые дни, а спокойно, методично, как человек, который разглядывает врага через прицел. Я до сих пор не мог понять: что я сделал не так? Почему у неё закончились чувства? Что значит «выбрать себя»? Выбрать себя — это когда покупаешь новое платье или идёшь на маникюр. А не когда вышвыриваешь мужа из дома после 12 лет совместной жизни.