Голубем по реке

Домишка племени сам по себе не примечательный, хоть и выглядит, как вилла. Но, во всяком, случае в сравнении с остальными, он, безусловно, заслуживает внимание. Напротив него стоит маркет с низкими ценами, вернее, ценами, установленными регионом. А чуть дальше, алкомаркет — неплохое испытание для обитальцев.

Почему же, спросите вы, это «дикое племя», если так всё спокойно идёт? Всё, к сожалению, достаточно просто. Они были год оторваны от реальности. И если раньше они жили в реальном мире зависимости, то сейчас окунулись через наполненную пустотой иллюзию. Может, это и не так плохо, скажите вы, но постойте, разве человек, радующийся удлинителю, действительно ощущает себя в достатке? (О да, несомненно, они радовались ему, они призывали его всеми возможными силами: возводили руки к небесам, ритмично топали правой ногой, а затем левой и кричали: «Боже, дай нам удлинитель!», а Боже —Химик— их услышал и даровал им желанное.) Так и обстоят дела в постнаркоманском доме.

— Ты чё загрузился? — прервал тишину Саня Г..

— Да никак не пойму, где же она, обещанная радость.

Саня Г. насупился.

— Потому что кино нам врало.

— В смысле? — потерянно, как бы, очутившись в другом мире, спросил Слава Б..

— Ну, показывали, эть и всё, здравствуй Новая Жизнь, тёлочки, солнышко, музычка. А на деле, просто сидишь тут, — и он развёл руки, почти что по-барски показывая хоромы, — с плавленными мозгами.

Слава Б. улыбнулся, впрочем, они всегда улыбались, будь то шутка, метафора или какая-нибудь прочая ахинея.

— Жизнеутверждающе.

— Ага. Только так и умею.

И оба заржали во всё горло, совершенно позабыв о других постояльцах этой лачуги.

Ровно год. Раньше такая цифра, вероятно, ознаменовала бы крах, полное разочарование и опустошение. Раньше месяц казался длиннее. Но всё ли так гладко? Нет, никогда не бывает. Всё же человек создан ради борьбы, ради слепой борьбы и не важно с чем. Само по себе состояние борьбы даёт ему право существовать. Женя Б.

Мать двоих детей, старшего сына и младшей дочери. Конечно же, такой год для неё априори не мог быть гладким. Особенно с учётом её взрывного характера, такого хлёсткого, как шпицрутен. Да, она-то действительно имела несколько вариантов на каждую ситуацию. Человек, окончивший образование следователя, всегда видит всё по-другому, уж что-что, а это так просто не просрёшь, ведь всё-таки это среда естественного отбора. Но всё бы ничего, однако записку, которую передал один из отбывших во время реабилитации, попала в чёрствые руки бюрократии.

«Конечно расскажу,, Настя не переживай,, я знаю одно теперь она там в почёте и всё у неё супер шикарно,

Во первых она уверенна что не 3 месяца, а месяц всего там — это психологически очень даёт уверенности и сил, во вторых она подготовиться по максимуму в выходу всё обдумает и в третьих за то что она не ушла там это ценится консультантами и руководством, так что остаток срока она проведёт в уважухе,, главное уже как есть значит к лучшему так, она поняла что её любят и ждут и сегодня она получила всплеск всех эмоций — пусть проживает эти чувства…»

Вообще, нельзя сказать, что у неё все было шершаво, но вся гладкость, выработанная за восемь месяцев, явно сбилась. Но теперь-то она на свободе! Вот она тут, вот она здесь и может спокойно делать всё, что заблагорассудиться. Не так ли…?

— Да ёб вашу ж мать!

Грохот чего-то тяжёлого. Слава Б. и Саня Г. не дёрнулись, а просто лениво посмотрели в сторону дверного проёма, в который со всей яростью направлялась Женя Б.

— Опять психует. — подметил Саня Г..

— Из-за чего?

— Тааа… наверное, рубашку потеряла среди всего хлама. — и как только он договорил, перед ними встала она.

— Вы заебали трогать мои вещи! Где моя куртка?

— Никто. — ответил за всех Саня Г..

— Она провоняла сигаретами, я повесила её проветриваться, смотрю — её нет.

— А эта в коридоре — Слава Б. показал в сторону Жени Б., но, вероятно, хотел, чтобы та повернулась а не глазами хищника смотрела на двух обычных парней. — случаем не она?

— Она. — совершенно спокойно подтвердила Женя Б.

Три секунды продлилась гробовая тишина, которую нарушила вышедшая на крики и маты Настя.

— Поздравляю, — кстати, весьма цинично сказала она, — минус еще один диагноз.

И все взорвались от смеха, которым буквально пронзило дом. Было такое ощущение, что выступал комик на мероприятии, посвящённом наркозависимым, который весьма удачно связал свою шутку на игре слов.

— Идите нахуй! — с широченной лыбой и через смех подытожила Женя Б..

Настя протиснулась под её левой рукой и села напротив Сани Г., но быстро смекнув, что пришла за кофе, она переместилась к плите, на которой уже стояла использованная турка.

Так тут и было заведено, что могли погрызться из-за всякой хуйни, а через мгновение ржать и гоготать. Никто кроме них не понимал, как это сложно, прожить вчерашнее и проснуться трезвым (а где настоящее?).

Ближе к обеду, в три часа дня ровно, приезжал куратор. Химик был с идеально лысым черепом, в очках, аккуратно ухоженной бородой, с хорошо накачанными руками, но хлипкими ножками, которые больше походили на две палки, среднего возраста и спокойным мужчиной. Он был весьма чопорным, хотя это называется пунктуальным. Ни минуту позже, ни минуту раньше. В белом халате с двумя карманами, где в одном болтается шариковая ручка, а в другом блокнот. Его не любили, но уважали.

Он, с широко расправленными плечам, вошёл на кухню, где и застал небольшую сцену. Посмотрел на свои наручные часы.

— Минута. Вы готовы?

Все переглянулись друг на друга и, быстро сообразив, — хотя это еще, конечно, смотря для кого — принялись двигать стол и расставлять стулья. Для них это было испытанием, для Химика рядовой процедурой, которую он обязан делать, но которую не особо-то и хочется делать. Занятие началось.

…

Спустя час Химик кинул беглый взгляд на часы и понял, что пора заканчивать. Никто не знал, как он умудряется заканчивать всё настолько ровно, ведь посудите сами, разговоры очень редко заканчиваются ровно, а разговоры про своё состояние, в принципе, можно вести до тех пор, пока не отсохнет язык. Прервать на полпути, всё равно, что не начать. Но факт остаётся фактом, он очень быстро чиркнул что-то в своём блокноте, пожалуй, это вряд ли кто разберёт, кроме него самого, и завершил сеанс групповой терапии. Быстро, почти что подрываясь, он встал и пошёл. Сел в машину и уехал. Дикое племя снова восторжествовало.

Спустя час, а скорее полтора, к этому же дому неторопливой походкой подошел юноша, лет двадцати, одетый в чёрный костюм. Он никуда не торопился и будь остальные прохожие в курсе, что это за дом, то, наверное, дёрнулись бы от него куда подальше, ибо быть такого не может, чтобы такой молодой парень числился в ряду этих ненужных людей. Конечно, он вызывал интерес, но дальше внутреннего интереса дело не захватывало. Единственное, что оставалось взаправду — реакция людей, которые, если не напрягались, то явно недоумевали, мол, не жарко ли этому идиоту в чёрном костюме ходить в такую жару. Но его это мало волновало, он был в наушниках и явно не обращал внимания на лица других прохожих. Потому он быстро стал неудобен окружающим и из объекта насмешек и любопытства превратился в чёрный силуэт. Короче, Бог знал, что он тут забыл.

И правда, он действительно направлялся туда. Отдернул решётку, в которую обычно въезжали машины, и протиснулся дальше. Входная дверь была нараспашку. Он прошёл дальше, вглубь, с трудом снял свои туфли, которые были явно на размер меньше его стопы и достал бумажные тапки, которые он сохранил, вероятно, еще давно. Первым кого он увидел был Витя. По лицу юношу можно было быстро понять, что он был не готов к такой встрече. Голос как-то понизился, глаза расширились, чувствовалось напряжение. И стоит отдать должное, его можно понять. Витя не выглядел аккуратным и сохранившемся, напротив, имел щель между передними зубами, болен алопецией, не мог связать двух слов. Но был твёрдо уверен, что где-то там, когда-то там, мог закадрить любую «тёлку», что все от него были без ума и он лично выбирал себе, на ночь глядя, молоденькую или не очень «шлюшку».

— Здравствуйте. — напряжно протянул юноша.

Витя был равнодушен, кончено, равнодушен, ведь скольких неуверенных юношей он за свою Жизнь повидал.

— Здарова.

И он начал подниматься по лестнице с кружкой на второй этаж, звеня чайной ложкой.

Молодой человек двинулся дальше на цыпочках, стараясь не наткнуться на кого бы то ни было еще раз. Вторую встречу он точно не выдержит. И его можно понять, в его светском, культурном сознании, помнящим детские годы, словно вчера, такой человек представлялся безжизненным и бесформенным куском плоти, на который случайно, наугад, налепили рот, глаза, уши, волосы, кожу. Оно даже не говорило, оно мычало, как обычно истошно кричат узники, приговорённые к особо жестокой смертной казни, с кляпом во рту. Такое напугает любого, даже самого отбитого урода, а тут всего лишь мальчуган. На кухне он застал еще троих, занимавшихся хозяйством и приёмом пищи. Их нисколько не удивило появление странного и незванного гостя, вероятно, они привыкли за те долгие годы зависимости к серым людям, которые уходили также быстро, как и приходили. Однако, на удивление, Слава Б. радушно принял гостя, протянул свою длинную тонкую руку, которая немного дрожала и даже улыбнулся, чтобы точно установить первый контакт. Юноша, конечно, напрягся, но быстро отпустил свою неприязнь и о представился перед дикарями.

— Я Феликс и…

И пока он что-то там тихо объяснял и рассказывал все продолжили заниматься своими делами. Проще говоря, никто не обратил должного внимания. Только Слава Б. остался с ним на коротке и внимательно слушал, что он там рассказывает. Конечно, ему нет никакого дела, более того, надо спешить с уборкой, ведь по принятому в их коммуне расписанию он должен был мыть полы именно сегодня, но ему-то как раз и было больше всех интересно, такой у него был характер. И хоть нервная система, как и прочие системы организма, были напрочь измождены, он считал себя человеком рассуждающим, и, если не совсем предвзято, полностью оправдывал своё убеждение.

Феликс стоял, как вкопанный, каждый шаг был для него ударом кувалды. Однако он не боялся смотреть по сторонам, напротив, его зрачки бегали, он вечно что-то искал. «Они двигаются слишком медленно. Не так, как двигаются уставшие люди, а будто под водой. Ложка долго искала кружку. Кто-то пять секунд открывал сахарницу, а этот мужичок… Он же вообще не в этом мире находится» — думал Феликс.

— Кофе будешь? — резко спросил Слава Б., как бы, вспоминая азы этикета.

Феликс в туже секунду кивнул и Слава Б. достаточно энергично насыпал в какую-то кружку растворимый кофе три в одном, залил кипятком из чайника и размешал чайной ложкой, которая, вероятно, использовалась с десяток лет. Без пафоса. Без знакомства, а просто потому, что увидел растерянного человека.

— С сахаром?

— Да.

— Две ложки?

— Три. — Юноша с трудом это выговаривает. Куда легче ему было бы отвечать односоставно, либо «да», либо «нет», а не вот это вот всё. но что-что, а вопрос сахара принципиальный. Правда, только для него самого.

Однако Слава Б, не растерявшись ни на секунду, кладёт две ложки сахара, при этом акцентируя внимание именно на «один, два». А «три» не прозвучало. Последовало только «готово». И вот он довольный своими навыками баристы ставит кружку на деревянный стол, за которым обычно все трапезничают, а чаще, обсуждают те или иные известия из Ребы. Чуть отодвинул стул назад, как бы приглашая к ним, в их среду, молодого человека. Тот не решительно, но всё-таки садится на выделенное ему место. Ступни сами ложатся друг на друга, а ноги подгибаются под сидушку, одна рука подпирает локоть, а другой он подносит тёплый кофе ко рту и со звуком отпивает нечаяно появившуюся пенку. «Но я ведь просил три…» — жалуется про себя Феликс, ведь для него кофе получился довольно горьким, а значит противным, но отказываться он не станет. Две, так две.

Слава Б. вышел из кухни и повернул налево, было слышно, как открылась, а потом захлопнулась какая-то дверь и парню показалось вопиющим предательством, что этот мужичок, который, конечно выглядел весьма отталкивающе, но который его-то и расположил здесь, вышел без слов и оставил на произвол судьбы с каким-то, если честно, отвратительным кофе. Тут к нему-то и проявила, хоть и лениво, интерес Настя.

— Как тебя зовут?

Но она даже не смотрит в его сторону, а рассматривает что-то невидимое, что-то неуловимое, к чему-то прислушивается, как прислушиваются плохо слышащие, когда ведут диалог с кем-то по центральной улице города, где миллионы колёс не дают право на ошибку — признаться самому себе, что ты ничего не услышал.

— Феликс. — он отвернулся в сторону, но быстро смекнув, что забыл кое-что продолжил разговор. — А Вас как?

Ответа не было несколько секунд, эти секунды казались бесконечными для мальца, они были смертельно долгими, такие обычно у тех, кто тонет,, но в самый последний миг, выныривая из-под толщи воды и хватая драгоценный воздух, девушка, сидевшая напротив него, наконец-то сказала.

— Настя.

Феликс облегчённо выдохнул. Разговор всё-таки состоялся, пусть даже из двух фраз, но состоялся. Естественно, это было только его предупреждение, пустое, сырое и никому не нужное. В глазах Насти он был всего лишь на секунду, если вообще был, а для него это было, наверное, целая минута. И тут, как бы, неожиданно вновь появляется Слава Б. со шваброй, у которой тряпка была настолько грязная, что скорее только усугубляла ситуацию, в руках.

— А ты сам, получается, откуда?

Феликс быстро, как по команде, поворачивается вполоборота, не теряя Настю из виду, и отвечает:

— Да я вот, на практику приехал.

— Психолог? — будто от балды уточняет Слава, но на деле, он прекрасно знал, что это так и, скорее всего, просто добивался своей правды самым быстрым из возможных способов. А может, забавы ради, ибо улыбка, растянувшаяся на его лице, знаменовала именно это, забаву ради забавы.

— Да.

И сразу полезли гримасы, которые в помутнённом сознании Феликса тот час стали расплываться и медленно стекать. В глазах у него потемнело и даже на мгновение показалось, что вот-вот и что-то случится, как вдруг всё резко остановилось. Он думал, что сейчас-то над ним посмеются как следует, проучат за такую наглость официозного представления, мол, таких, как он уже видели и не раз, и не раз ставили на место, но они просто достопочтенно улыбнулись и продолжили заниматься своими делами.

— Ясно. И сколько ты тут будешь?

— Практика два месяца, но сегодня ночью я уеду.

— Опять психологи.. — прозвучал грозный и раздосадованный голос непонятно откуда. То был голос Сани Г., который только входил на кухню.

Феликса такая позиция немного раздосадовала, потому что он, как бы не умоляя свои заслуги, считал, что эта профессия, бесспорно, постижима немногим, а тем более таким людям, которые оказались здесь и уж тем более этому непонятному мужскому голосу. «Попробуй сдать эти экзамены и поступить, прежде чем пиздеть» — подумал Феликс и даже бросил презренный взгляд в дверной проём, в котором уже вырисовывалась фигура того голоса. Это был невысокий мужчина с мешками под глазами и щетиной, за которой он не ухаживал.

— О! Настюха, и ты тут тоже! — обрадовался он, словно не видел её тысячу лет. Они обнялись.

Слава Б. растирал грязь, а Настя дальше сидела в своём мире, пока вдруг не заорала:

— Жень! А это случаем не твой?

Конечно, (как же иначе?) что такой вопрос повергнет в шок юношу, молодого практиканта психолога, да такое любого повергнет в шок. И вот именно сейчас Феликс изъявил для себя самого самое настоящее желание провалиться сквозь землю. Когда, как не сейчас, ему не взять и не испариться. Но за этим возгласом Насти ничего не последовало, ничего не тронулось и не шевельнулось. Даже шарканья не было слышно. Что более всего смутило юношу, так это то, что никто и не услышал эти слова. Он замер. Юноше хотелось думать, что в доме есть еще какая-то другая Женя. И только он хотел уже расслабиться, мол, обознались или просто никого не было, как бесшумно появилась она.

Его мозг не знал что делать, как реагировать, но ноги решили за него сами.

— Мама.. Мама! Мама! — кричал Феликс и, выбежав из-за стола, побежал к ней в расставленные руки. Он никого не замечал вокруг, для него пропал окружающий мир, вся его сложная композиция. В это же время Женя Б. ничего не делала, даже пальцем не шевельнула и просто покорно стояла, но когда Феликс втиснулся в её объятия, она крепко захватила его, чуть ли не душила и целовала в темя, не останавливаясь ни на секунду. Все остановились: Саня Г. замер на кухне, Слава Б. опёрся на швабру, а с лица Насти пропала улыбка, хотя это, конечно, еще вопрос, была ли у неё хоть какая-нибудь реакция. Ему было уже всё равно на окружающий мир. Ему не нужно было ничего. Для счастье ему достаточно было зацепиться за эту возможность и никогда не отпускать. Однако он не плакал, безусловно, эта встреча его тронула, но плакать он не мог никак. Во-первых, потому что рядом были какие-то люди, которых он никогда прежде не знал, во-вторых, в его понимании было пошло пускать слезу на рабочем месте, где всё своё личное стоит засунуть в одно незамысловатое место.

Этим же вечером, ибо днём толково провести время Феликс со своей матерью не смогли из-за порядков, установленных в доме, они сидели на скамейке возле забора. Женя Б. курила тонкие сигареты, а Феликс, кстати чем-то явно раздосадованный, мирно слушал рассказы матери.

— А вот эта вот Настя. — решил он уточнить, — Что с ней?

— Та у неё врождённая шизофрения, которая развивалась на фоне зависимости. — и затянувшись сигаретой, она резко вдруг переключила суть повествования, — Вот видишь, к чему это приводит?

Феликса такой расклад повествования не очень-то радовал. Он считал себя достаточно взрослым, чтобы уже не воспитываться матерью. Да и вообще, стоит ли это воспринимать серьёзно, если он и так всё прекрасно знал.

— Ну или вот Витя, ты видел Витю?

Феликс кивнул.

— Вот он с четырнадцати лет бухал, видишь, что с ним. Он не может связать двух слов, щель между зубами. Разве это круто?

— Нет. Мы, кстати, такое называем копилкой.

И Женя Б. взорвалась от смеха, что напугало собеседника. Он вспомнил, как всё было раньше, когда всё было хорошо, когда они вместе катались на велосипедах по парку, или когда они ехали в машине. Но он не помнил, чтобы мать настолько гоготала, как гогочут в приступе всякие отродья. Стало ли это действительно так, или она просто подстроилась под общий тон племени, а сама, конечно же, осуждает всё такое, просто на первых порах не может примириться с тем упущенным? Но Феликс не выдал ни единой той мысли, его лицо сделалось еще более каменным. Эта судьбоносная встреча, которую он так долго ждал и, к которой так долго стремился была немного обидной для него самого. Ведь знаете же, как оно устроено? Когда не виделся год с человеком, стараешься ему рассказать всё самое интересное, приятно удивить его, может даже порадовать, но когда основные темы иссякнут и говорить будет не о чем, то начнёшь всем своим видом показывать ту рутину, которая на час забылась, то есть, вернёшься к прежнему себе. Вдруг весь этот обрисованный пёстрыми словами мир становится снова безвкусным. Ты уже даже не знаешь, стоит ли рассказывать (а тем более родной матери) те убогие ситуации, которые с тобой приключились. В общем, он, Феликс. внимательно слушал и молчал, пока Женя Б. поясняла за свою жизнь. Как оказалась, вся эта зависимость не так уж и романтична. Люди теряет рассудок, люди теряют близких, люди становятся аморальными мудилами, которые, в лучшем случае, доживают до сегодняшних дней не так избито. Вот, что он увидел, а теперь, со слов матери, еще и услышал.

Солнце уже щекотало крыши домов, но оно никуда не торопилось, как в Большом Городе, напротив, ему что ли было лень. Оно цеплялось за верхушки деревьев, за ржавые гаражные листы, за деревянный каркас старой церкви, за колючую проволоку полицейского поста. Феликс судорожно, как бы, чего-то опасаясь, глядел на часы в экране телефона. Половина одиннадцатого, а он всё еще здесь. Ему, возможно, и хотелось остаться подольше, но сам он как-то и не хотел в тоже время. Странное чувство.

— Мне пора, мам. — перебил её Феликс.

— Как? Куда? Ты не останешься с нами?

Он с пренебрежением повернулся и оглядел дом. Ему там точно не понравилось и возвратиться туда, означало бы для него провалом. Он мнил из себя взрослого парня (правда, где-то там, глубоко внутри, жил маленький мальчуган, желающий, чтобы ему уделили внимание, посмотрели на него, почитали его записи, которые он делал в дневнике. Он хотел бы познакомить себя и этот мир, коим для него были мама и папа. Но этого уже никогда не случится), а значит, уже автоматически не имел права принимать подобного рода условия.

— В капсульный отель. Помнишь, мы там с тобой были года два тому назад. Вот туда и пойду.

— А деньги у тебя есть?

«Ну конечно! Конечно, есть, мам. Что за глупый вопрос? Как бы я приехал сюда иначе? Печально одно: вот ты снова деньгами интересуешься больше, чем надо. Вот, что печально, мама!» — думал про себя Феликс.

— Да. Пару бумажек найдётся. Не пропаду.

— Ты еще придёшь? — немного с обидой (так показалось Феликсу) спросила она.

— Да, завтра.

Они простились и мать снова поцеловала его в темя, а потом в щёку. Он не отпрянул, но и не был в восторге. Что-то внутри него трепетало. Сердце не разрывало, а резалось по-живому. И то не глубоко, а лишь поверхностно, чтобы было мучительнее. Так он, очевидно, уже погиб бы. Он немного задержался в её объятиях. На прощание он сказал: «люблю тебя», но в своей голове продолжил: «даже такой, даже там, где ты оказалась, несмотря на все твои доводы и переживания, внезапные всплески эмоций и приступы агрессии». Она также не поскупилась на слова и, почти что, вдогонку крикнула:

— Люблю тебя, сыночка-корзиночка.

Феликс, кончено, улыбнулся, но улыбка это была не от радости, а от горя, утраты и тому прочему. Прежде всего, он не понимал самого себя, но как было принято у людей, на прощание всегда стоит улыбнуться. Даже если всё критично, улыбнись. Возможно, это последняя встреча, а, возможно, и нет. Если уж и не последняя, то почему бы не улыбнуться, чтобы радость прожила до следующей? Но в случае Феликса, он знал, что это далеко не последняя встреча, а потому мог позволить себе немного погрустить. Почему же? Да потому, что он не выносил таких вещей от слова совсем. Ему всегда тяжело расставаться с людьми, вернее, ставить запятые.

Свой путь он уже знал и спокойно ориентировался без карт, как будто всю свою короткую жизнь тут жил, никакой топографический кретинизм не мог ему помешать в том, чтобы дойти до ночлега. Как раз к тому моменту, когда он переходил первый мост, солнце окончательно спряталось за линию горизонта и стало достаточно темно. Всюду загорелись маленькие фонарики, которые вместе представляли очень грациозное зрелище. Был такой вайб, как бы так выразиться, полнейшего одиночества, беспросветного и бесконечно глубокого. Никого на улице не было, что немного удивило Феликса, ибо, так он жил в своём городе, к этому часу начинает проявляться обратная сторона города, полная свободолюбия и фривольности. Ему вдруг показалось, что совершенно справедливо то, что он тут и вновь блуждает в полном одиночестве. Но, конечно, одинок он не был, впрочем, это пока что не главное. Феликс убрал руки в карманы чёрных брюк и, опустив голову, о чём-то там думал. Потом спустя треть часа он наконец-то перешёл на второй мост, огромный и безумно красивый (оснащённый мерцающей разными цветами подсветкой), проходящий через одну из самых известных и важных рек. Любой другой, наверное бы, даже не обратил внимания на это, однако Феликс был зачарован этим фактом. Да и, когда привыкаешь к чему-то, то всякий раз уже не так обращаешь внимание, не так удивляешься и поражаешься, хотя на самом деле, стоило бы восхищаться каждый раз. Вот и он привык к быту своего города, к его ритмам, а потому был полностью подхвачен течением Великой Реки. Если можно хоть каким-нибудь словом описать его состояние, то ближе всего будет сравнение с сигаретой после попойки. Ему это неизвестно было, но многие вокруг, то есть его окружение, знало о чём говорит.