Крымский оборотень. Минздрав предупреждал: курение убивает. Но не предупреждал, как именно

– Тогда что?! – она подошла вплотную, ее лицо было в сантиметре от моего. Я чувствовал запах ее страха, он был кислым, как прокисшее молоко. – Что ты натворил, что тебя так изуродовали?! Ты влез в какую-то секту?! Ты связался с этими… с ваххабитами из Старого города?!

Ее фантазия была безгранична. Она была готова поверить во что угодно, кроме правды, потому что правда была немыслима.

– Меня покусала собака! – крикнул я, первое, что пришло в голову. – Огромная, бешеная собака! Я шел ночью, и она на меня напала!

Она смотрела на меня. Долго. Изучающе. Она видела, что я лгу. Но моя ложь была более приемлемой, чем ее страшные догадки.

– Собака… – повторила она, как эхо. – Какая собака? Где? Мы должны написать заявление! Сделать уколы от бешенства!

– Я уже все сделал, мам. Все под контролем.

Она покачала головой.

– Нет, Денис. Ничего у тебя не под контролем. – Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел не жалость, а что-то похожее на отвращение. – Ты живешь в грязи. Ты не работаешь. Ты связался с какими-то уродами. А теперь на тебя еще и собаки кидаются. Ты катишься на дно.

Она наклонилась, начала собирать осколки банки.

– Я привезла тебе поесть. Думала, ты голодаешь. А ты…

Она не договорила. Взяла свою сумку. Посмотрела на меня в последний раз.

– Отец был прав. Тебя нужно было отправить в армию. Может, там бы из тебя человека сделали. А сейчас… я не знаю, кто ты. Бытовой инвалид.

Она ушла. Хлопнула дверь.

Я остался стоять посреди комнаты. На полу – лужа рассола и осколки ее разбитой веры в меня.

Она не поверила в собаку. Она просто выбрала ту ложь, с которой ей было легче жить.

А я… я остался со своей правдой. Горькой, как полынь. И голодной, как волк. Я посмотрел на разбросанные по полу котлеты. И впервые за много лет почувствовал настоящий, дикий голод. Не по-человечески. По-звериному.

Я стоял посреди комнаты, и тишина давила на уши. На полу – лужа рассола, осколки и котлеты. Ее котлеты. Символ ее удушающей, тревожной заботы.

Я посмотрел на них. Обычные домашние котлеты, щедро сдобренные луком и хлебом. Раньше я бы съел их, запивая чаем, и чувствовал бы себя виноватым за то, что снова разочаровал ее.

Но сейчас…

Голод, который до этого был просто сильным, превратился в агонию. Желудок скрутило спазмом, таким сильным, что я согнулся пополам. Изо рта потекла слюна. Я смотрел на эти куски жареного мяса, лежащие на грязном линолеуме, и мой мозг отключился. Инстинкт взял верх.

Я рухнул на колени. Руками сгреб одну котлету, вторую. И начал есть. Прямо с пола. Грязь, осколки, рассол – мне было плевать. Я впивался в них зубами, рвал, глотал, почти не жуя. Это было не утоление голода. Это было поглощение. Язык ощущал не вкус еды, а вкус мяса, вкус крови, которая еще оставалась в нем, вкус жизни.

Мои человеческие манеры, моя брезгливость, мое воспитание – все это сгорело в топке этого первобытного, животного желания. Я был хищником, который добрался до падали. И мне было не стыдно. Мне было хорошо. Я чувствовал, как энергия вливается в меня, как затягивается рана на плече, как гудит кровь в венах.

Я был настолько поглощен этим процессом, что не услышал, как повернулся ключ в замке.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Рустем.

У него был свой ключ – на случай, если я напьюсь и не смогу открыть, или если со мной случится очередной приступ «экзистенциальной тоски», как он это называл.

Он замер. На его лице, обычно спокойном и прагматичном, отразилось чистое, незамутненное охуевание.

Он увидел картину: его лучший друг, Денис, стоит на коленях посреди комнаты, в луже какой-то дряни, и, как дикое животное, пожирает с пола котлеты. Мое лицо, руки, футболка – все было измазано жиром и подливкой.

– Денис?.. – его голос был тихим, растерянным. Он сделал шаг вперед, хрустнув ботинком по осколку. – Ты… ты что делаешь?

Я медленно поднял голову. Мои глаза встретились с его. Я не чувствовал смущения. Я чувствовал только досаду от того, что меня прервали. Я облизал жирные пальцы.

– Ем, – мой голос был низким и глухим.

Рустем смотрел на меня. Не на рану, не на бардак. Он смотрел мне в глаза. И я видел, как в его голове логика отчаянно пытается построить хоть какое-то объяснение этому абсурду.

– Ты… ты пьяный? Или… или ты под чем-то? – он все еще пытался вписать увиденное в привычные рамки: алкоголь, наркотики.

– Я голодный, Рустем.

Он медленно прошел в комнату, обходя лужу. Опустился на корточки рядом со мной. Не слишком близко. Как сапер, который подходит к неразорвавшейся бомбе.

– Денис, послушай меня. – он говорил тихо, как с сумасшедшим. – Вчера ночью… что случилось на самом деле? Шукри звонил. Он в истерике. Он несет какой-то бред про «шайтана», про то, как тебя рвали на части.

Я усмехнулся. Кусочек котлеты застрял в зубах.

– Он не врет.

Рустем поморщился.

– Хорошо. Давай так. Ты сейчас встанешь. Пойдешь в душ. А я уберу здесь все это… – он неопределенно махнул рукой. – А потом мы поговорим. Как нормальные люди. Ладно?

Он пытался вернуть контроль. Вернуть меня в матрицу «нормальности».

Я встал. Медленно. Я чувствовал себя выше него. Сильнее. Я посмотрел на него сверху вниз.

– А если я больше не «нормальный человек», Рустем? Что тогда?

Он тоже встал. В его глазах не было страха. Было упрямство. Стальное упрямство друга, который не собирается сдаваться.

– Тогда, Денис, – он посмотрел прямо на мое плечо, на темное пятно на футболке. – Тогда у тебя очень большие проблемы. И я, видимо, единственный идиот, который попытается тебя из них вытащить. А теперь иди, отмойся. От тебя несет, как от скунса, который сдох в мусорном баке.

Я пошел в ванную. Включил воду. И пока она шумела, я слышал, как он, матерясь сквозь зубы, собирает веником осколки и выбрасывает остатки моей трапезы. Он убирал улики. Улики того, что его друг перестал быть человеком. Он еще не верил в это. Но он уже начал заметать следы.

Горячая вода смывала с меня не только грязь и жир, но и остатки прежнего Дениса. Я смотрел, как в слив уходит кровавая пена. Мое тело под струями воды казалось чужим – слишком упругим, слишком сильным. Швы на плече пульсировали в такт сердцу, но это была не боль, а жизнь.

Я вышел из ванной, обмотанный старым полотенцем. Рустем уже закончил уборку. Осколки были сметены, лужа вытерта. На столе стояли две чашки с дымящимся кофе, который он, видимо, нашел у меня в шкафу. Он сидел на диване, ссутулившись, и смотрел на старый телевизор «LG», который я включал чисто для фона.

– Ну что, полегчало, неардерталец? – спросил он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь.

Я сел напротив. Взял чашку. Кофе пах омерзительно.

– Спасибо, что убрал.

– Та не за что. Я просто не хочу, чтобы твоя хозяйка вызвала санэпидемстанцию, – он наконец повернулся ко мне. – А теперь Дэнчик, давай серьезно. Без этого твоего цирка. Я ведь видел твою рану. Это не нож и не арматура. Что это было?

Я пожал плечами.

– Я же сказал. Собака.

– Хватит! – он ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. – Я твой друг, Денис, а не твоя мать! Мне ты можешь не врать! Шукри боиться чего-то! Ты жрешь с пола! Что, твою мать, произошло на той трассе?!

Я молчал, глядя в свою чашку. Как ему объяснить то, во что я сам едва верил?

– Ты в дерьме, Денис. – Рустем откинулся на спинку дивана. – В каком-то очень глубоком и темном дерьме. В какафонии. Я не знаю, что это – наркотики, долги, сектанты… Но я как друг вытащу тебя. Даже если мне придется сломать тебе ноги и привязать тебя к батарее.

Его упрямство было единственным, что еще связывало меня с прежним миром.

В этот момент наш разговор прервал голос из телевизора. Там шел выпуск новостей на телеканале «Крым 24». Молодая репортерша с напряженным лицом стояла на фоне леса, того самого, у трассы. За ее спиной мелькали полицейские машины и люди в форме.

– …трагическая находка потрясла сегодня утром жителей Симферополя, – вещала она с профессиональной скорбью. – В лесополосе, прилегающей к микрорайону Залесская, было обнаружено тело молодой женщины. По предварительной информации, это 20-летняя студентка КФУ Диляра Аметова. По словам родителей, вчера вечером она отправилась на свидание, после чего перестала выходить на связь…

Мы с Рустемом замерли, уставившись в экран.

– …особую тревогу у следствия вызывает характер травм, нанесенных жертве, – продолжала репортерша, и ее голос дрогнул. – Тело было буквально растерзано. Источник в правоохранительных органах сообщил нашему каналу, что подобные повреждения мог нанести только очень крупный и агрессивный хищник, например, медведь. В настоящее время полиция прочесывает лес. Судьба молодого человека, с которым, предположительно, была девушка, остается неизвестной…

Картинка сменилась. Показали фотографию улыбающейся темноволосой девушки. Диляра.

Я медленно повернул голову к Рустему. Его лицо было белым, как мел. Он смотрел то на экран, то на меня. На мое плечо.

– Вот, – сказал я тихо, и мой голос прозвучал в тишине комнаты, как выстрел. – Вот, Рустем. Ты видишь? Не зря Шукрик боиться.

Он молчал. Его мозг, его прагматичный, логичный мозг отчаянно пытался сложить два плюс два. Я начал говорить.

– Это… это оно. – Я ткнул пальцем в сторону экрана. – То, что напало на меня. Оно убило ее. А меня… меня чуть не убило. Я тебе не врал. Я не сумасшедший. Я просто пострадавший, и тот самый человек, который жалеет о том что пошёл по сигареты, курение оказывается может убить.

Рустем медленно перевел взгляд с экрана на меня. В его глазах больше не было упрямства или снисхождения. Там был холодный, первобытный страх. Он смотрел на мою рану, и я видел, как в его голове рушится стена логики.

– Медведь… – прошептал он, но это прозвучало как вопрос. – В Симферополе? Откуда здесь, нахрен, медведь?

– Это был не медведь, Рустем, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как в них отражается желтый свет от старой лампы, и мне казалось, что это светятся мои собственные зрачки. – Это было хуже. Гораздо хуже. Тот самый страх, который не передать словами, понимаешь?

Он сглотнул. В комнате повисла тишина, нарушаемая только гудением старого телевизора. Он больше не считал меня психом. Теперь он смотрел на меня, как на единственного выжившего в авиакатастрофе. Как на свидетеля чего-то невозможного. И как на человека, который, возможно, принес частичку этого невозможного с собой.

Рустем молчал, его взгляд был прикован к экрану, где уже показывали прогноз погоды, будто никакого растерзанного тела и не было. Я встал, прошел к подоконнику, нашел смятую пачку «Camel» и закурил. Прямо в комнате. Мне было плевать на запах, на пепел, на правила. Старые правила умерли вчера ночью на той трассе.

Дым заполнил легкие, но не принес успокоения. Наоборот, он обострил чувства. Я чувствовал, как никотин ударяет в кровь, ускоряя и без того бешеный метаболизм.

– Это было там, – сказал я, выпуская струю дыма в сторону окна. Голос был ровным, без эмоций, как у человека, дающего показания. – На том самом участке. Между Залесской и Ак-Мечетью.

Рустем медленно повернул голову. Он все еще не мог собрать мысли в кучу.

– Ты… ты ну типа видел это? Ты был там, когда…

– Нет. – Я покачал головой. – Оно напало на меня до. Может быть, за час. Может быть, за полчаса. Хрен его знает. Я шел после покупки сигарет. И я почувствовал… запах. Как от мокрой псины, только в сто раз сильнее. И кровь. Я испугался, Рустем. Реально, блядь, испугался, как пацан. Решил, что маньяк какой-то в кустах сидит.

Я затянулся. Каждая деталь всплывала в памяти с фотографической четкостью.

– Я побежал. Просто побежал, как трус. И оно выскочило. Не из-за спины. Оно бежало рядом, в лесу, ломая ветки, а потом просто… вылетело на дорогу. Это не было похоже на бег. Это было похоже на прыжок хищника.

Рустем слушал, не перебивая. Его лицо было напряженным, он ловил каждое слово.

– Я не успел ничего сделать. Оно просто снесло меня. Удар был такой, будто в меня машина въехала. Я лежал на асфальте, еле приходя в сознание и оно нависло надо мной. – Я посмотрел на своего друга. – Рустем, это не был медведь. И не собака! Оно стояло на двух ногах. Кривых, как у зверя, но на двух. Оно было огромное, выше тебя, и все в какой-то жесткой, темной шерсти. И глаза… Они горели. Не как у кошки, не отражали свет. Они, сука, светились изнутри. Желтым.

Я затушил сигарету о край блюдца, стоявшего на столе.

– А потом я увидел его морду. Это была не морда животного. Это была… физиономия. Искаженная, полная клыков, но в ней было что-то человеческое. Злое. Разумное. Оно не просто хотело меня убить. Оно ненавидело меня.

Я коснулся плеча.

– Оно вцепилось в меня. Я думал, все, конец. Чувствовал, как зубы рвут мясо, как хрустит кость. А потом… потом появилась та «девятка». Фары, музыка, крики. Оно испугалось. Не машины. Оно испугалось шума. Света. Этого пьяного, идиотского хаоса. Оно отпустило меня и просто исчезло. Растворилось в темноте.

Я замолчал. В комнате снова повисла тишина. Я рассказал все. Всю правду, какой бы безумной она ни была.

Рустем смотрел на меня долго, потом потер лицо руками.

– Пиздец… – выдохнул он. – Просто, блядь, пиздец.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на улицу.

– Значит… значит, та девушка которую нашли убитой… оно напало на тебя, а потом… потом на них.

– Похоже на то. – Я чувствовал, как внутри поднимается холодная, липкая волна. Не страха. Вины. Если бы не Шукри с друзьями, на месте той Диляры мог быть я. А может, я просто отвлек его, и оно нашло жертву полегче.

Рустем резко обернулся.

– Денис. Ты понимаешь, во что ты влип? Если ты хоть слово об этом скажешь ментам…

– Я знаю. – Я перебил его. – Меня закроют. Либо как психа, либо как соучастника.

Он кивнул.

– Вот именно. Значит, мы молчим. Официальная версия – на тебя напала очень большая собака. Или стая собак. И точка.

Он снова сел. Выглядел он так, будто постарел на десять лет.

– Ну его нахуй, мне нужно выпить, – сказал он.

Я усмехнулся. Впервые за эти сутки.

– А вот с этого места, друг мой, у меня к тебе предложение. Поехали в бар, а, Рустик? Я тоже хочу выпить. Мне тяжко от всего этого. – Я наклонился вперед, понизив голос. – И дело не только в этом. Я… я чувствую себя по-другому. Я чувствую запахи за километр. Слышу до двух. И, походу, у меня теперь огромная сила.

Рустем недоверчиво посмотрел на меня.

– О чем ты?

– Я хочу проверить. В «Сове». – Я посмотрел ему прямо в глаза, и он увидел в них холодный, злой блеск. – Там вечно ошивается тот амбал, который увел у меня Юлю. Помнишь? Тот качок на белой «Камри». Я хочу просто… подойти к нему. Поговорить. Посмотреть, что будет.

Рустем вскочил.

– Ты с ума сошел?! Какая драка?! Тебя убьют! Или покалечат, а с твоей раной…

– Ничего со мной не будет, – сказал я спокойно, чувствуя, как по венам разливается ледяная уверенность. – Я просто хочу понять. Понять, кто я теперь. Тварь дрожащая или…

Я не закончил. Рустем смотрел на меня, и в его глазах боролись страх за меня и жуткое, нездоровое любопытство. Он видел, что я не шучу. И что я уже не тот Денис, которого можно было отговорить.

– Ладно, – наконец, выдохнул он. – Поехали. Но если ты начнешь эту драку, я просто уйду. Я не буду сидеть с тобой в одной камере.

– Договорились, – улыбнулся я.

Я встал и начал одеваться. Впервые за долгое время у меня была цель. Не выжить. А проверить. Проверить границы своей новой, чудовищной природы.