Тайна чародея Хаоса. Книга вторая. Игра Хаоса

Оказывается, судебное решение не погасило семейного интереса. Бэрри и его мама не оставили попыток заработать на наследстве и Давид просто нашёл другие вещи, другой город и другого человека, с которым можно разговаривать.

— Вы слышали эти предложения сами?

— Часть разговора проходила при мне. О другом рассказывал дедушка.

— Почему я узнаю об этом сейчас?

— Потому что дедушка не собирался ничего продавать.

Она произнесла это с уверенностью, которой, видимо, должно было хватить на весь вопрос.

— Роза, я не спрашиваю, собирался ли он продавать. Я спрашиваю, кто хотел купить.

Она замолчала.

— Вы видите разницу? Человек отказывается от сделки. Для него вопрос закрыт. Для того, кто рассчитывал на сделку, — не обязательно.

— Вы подозреваете Давида?

— Я ещё даже не знаю, как он выглядит.

Роза чуть заметно усмехнулась, но веселья в этом не было.

Я не стал давить дальше. Иногда человек начинал рассказывать только после того, как переставал защищать ответ на предыдущий вопрос.

Как она пояснила Давид говорил спокойно, без угроз. Подчёркивал, что действует в интересах семьи. Уверял, что специалисты смогут отделить действительно ценное от всего остального. Хабад, по его мнению, хотел забрать всё, не разбираясь, кто и что сохранял, кому это принадлежало и на какие средства.

Розу особенно раздражало именно это.

— Он говорил о дедушке так, будто тот всю жизнь сторожил чужое имущество и теперь хотя бы должен получить деньги.

— А сам Давид что получал?

— Свою возможность распоряжаться.

— Только возможность?

— Я не знаю его договорённостей с покупателями.

Она знала характер родственника, знала, чем он оправдывает собственный интерес, но конкретных условий сделки не видела. И не считала нужным выяснять их, поскольку Михаил отказался.

Для неё всё ещё существовала граница между теми, кто хотел сохранить наследие, и теми, кто хотел на нём заработать. Мне такая граница представлялась слишком удобной. Я достаточно видел людей, которые отлично совмещали оба занятия.

— Сколько могут стоить книги из саквояжа? — спросил я.

Роза посмотрела на меня настороженно.

— Без изучения нельзя назвать цену.

— Хотя бы понять порядок?

— Это зависит от рукописей. От происхождения. От того, чьи пометы, какие тексты сохранились. Для коллекционера собственноручная запись ребе может иметь совершенно другую ценность, чем такой же текст в поздней копии.

Я вспомнил Жеку.

Он всё-таки задал правильный вопрос.

— А Давид знал, что именно находится в квартире?

— Думаю, знал семейные рассказы. Сам саквояж он не видел.

— До того, как его нашли, и дедушка не был уверен, что всё сохранилось.

— Да.

— Тогда он предлагал купить то, существование чего ещё не подтвердили?

— Он предлагал сначала посмотреть.

Знакомая последовательность. Сначала посмотреть, потом оценить, потом помочь оформить. А когда собственник поймёт, что именно у него есть, вокруг уже будут люди, без которых, как ему объяснят, он ничего не сможет сделать.

Я занимался подобными историями. Обычно в них фигурировали земельные участки, доли в предприятиях, помещения. Но заменить помещение старой рукописью было несложно. Человеческий интерес от этого не менялся.

— После того как нашли саквояж, дед встречался с Давидом?

— Я не видела этой встречи.

— А о намерении встретиться говорил?

— При мне имени не называл.

Я записал именно так.

Хотелось соединить всё сразу. Приехавший родственник, отказ от продажи, кладбище. Получалась стройная версия. Достаточно было не заметить, что в середине пока нет нескольких обстоятельств.

С книжкой я уже однажды позволил себе такую роскошь.

— Мне нужны его контакты, — сказал я. — И возможность поговорить с ним без Ваших предварительных объяснений, что именно я собираюсь выяснять.

— Вы не вправе запрещать мне разговаривать с родственником.

— Не вправе. Я прошу не готовить его к моим вопросам.

Роза некоторое время смотрела на меня. Потом кивнула.

— Я найду номер.

На столе между нами лежала записная книжка.

Роза открыла её на странице с несколькими столбцами. Здесь были названия, цифры, русские пометки. Дальше начинались схемы, группы букв, соединённые линиями. В нескольких местах записи продолжались поперёк основного текста.

— Вы осенью сказали, что нашли сведения об убийцах, — напомнил я. — Это были сведения о Давиде?

— Нет. Я не знаю, кто убил дедушку.

— Тогда о чём Вы говорили?

— О том, что обе смерти связаны с поиском архива. Гутману тоже предлагали расстаться с книгами. Дедушка знал об этом. Я была уверена, что он погиб по той же причине.

— А кто предлагал Гутману?

— Этого я пока не установила.

Она не пыталась смягчить ответ. И это было лучше прежней уверенности.

Я посмотрел на раскрытую страницу. Получалось, каждый держал при себе не только свою часть сведений, но и своё представление об их значении. Роза видела борьбу за наследие. Жека — опасность для своих. Олег — два нераскрытых убийства. Я умудрялся видеть сразу несколько перспектив, причём самые приятные неизменно касались моего будущего.

А Михаил Иосифович уже никому ничего не мог объяснить.

Я достал фотографию, полученную от Дружинина.

— Это предъявляли тому, кто достал саквояж из квартиры. Копию передал его защитник. Посмотрите, пожалуйста.

Роза придвинула снимок и сразу вернулась к книжке.

Я не торопил. Теперь её молчание было занято работой.

Она нашла нужную запись, сверила что-то, снова посмотрела на изображение.

— Здесь описан похожий экземпляр. Повреждённый угол, трещина возле корешка. Пометы на обороте сорок седьмого листа.

— Его тоже искал дед?

— Здесь сведения о нём. И о передаче.

Она показала дату и ссылку на акт.

— Государству? — спросил я.

— Да.

Это было интересно уже независимо от Давида. Если переданная книга оказалась в тайнике, следовало выяснить, как она туда вернулась. Если фотографировали другую — кто и зачем показывал её Михалычу. В любом случае появлялись люди, имевшие доступ к вещи раньше нас.

— В Бруклине могут быть её изображения?

— Возможно. Переписка, описания. Нужно запросить.

— Сначала убедимся, что она у нас. Приедете в Ростов, откроем саквояж.

— Можно привезти его сюда.

Я покачал головой.

— В Ростове. У меня там и дело, и люди, которые его нашли.

Она посмотрела на снимок ещё раз и согласилась.

Я сделал копии нескольких страниц книжки. Оригинал Роза убрала в портфель. В Бруклине находилась одна часть архива, у российских спецслужб — другая, у нас с Жекой — отдельно сохранившиеся вещи Гутманов. Книжка помогала устанавливать связи между ними, но не заменяла ни одной из этих частей

И чем яснее становилось это положение, тем понятнее было, почему со мной разговаривают.

Не потому, что я успел постичь тайны мироздания. Просто часть мироздания пока выдавали через меня.

В гостинице я долго не мог заснуть.

На столе лежали привезённые из штаба бумаги и копии из записной книжки. Два рода человеческой деятельности, которые днём удавалось разводить по разным папкам. Ночью они почему-то начинали мешать друг другу.

В одной папке люди считали, сколько голосов можно получить, если сделать определённые вещи. Во второй кто-то тоже что-то считал, соединял и располагал, но последствия этой работы мне объясняли уже совсем иначе.

Считать Розу наивной верующей не получалось. Я видел, как она разговаривает, что замечает, где уступает и где меняет направление беседы. При этом она совершенно серьёзно относилась к тому, что я по привычке называл мистикой.

Может, ей было удобно, чтобы я в это верил?

Конечно.

Но разве удобство убеждения для того, кто его высказывает, автоматически делало его ложным? Я сам зарабатывал тем, что доказывал выгодные клиенту вещи. Иногда они даже соответствовали действительности.

Я налил виски и подошёл к окну.

Москва жила внизу, не интересуясь нашей коллекцией. В освещённых окнах сидели люди, уверенные, что завтра будет продолжением сегодня. Я сам строил на этом всю работу. Планировал встречи, принимал обязательства, распоряжался деньгами, которых ещё не получил.

Будущего вроде бы не существовало, но деловых отношений с ним у меня было больше, чем с некоторыми живыми людьми.

Откуда бралась эта уверенность? Из опыта. Из повторяемости. Из способности видеть связь между тем, что уже произошло, и тем, что, скорее всего, произойдёт.

А если связь существовала независимо от того, насколько хорошо я её видел?

В этом не было ничего особенно страшного. Неприятное начиналось дальше: если моё сознание способно эту связь обнаружить, почему я заранее отводил ему только роль наблюдателя? Сам-то я находился где? За пределами мира, с ручкой и блокнотом?

Мысль была дерзкая. Тем она мне и нравилась.

«Математика — язык Бога». Не красивая надпись над кабинетом школьного учителя, а возможность того, что устройство мира можно понять иначе, чем по рассказам его обитателей. И что мысль человека — не случайный шум поверх этого устройства, а тоже что-то в нём меняющее.

Я вспомнил, как мы с Жекой смотрели Жириновского. Русские учёные, гравитация, Америка под водой. Женёк смеялся, а я с удовольствием объяснял ему, как устроено управление массовыми эмоциями. Мне нравилось быть человеком, который понимает, что скрыто за представлением.

Но я ведь объяснил, зачем Жириновский так говорил.

Не объяснил, откуда он это взял.

До сих пор считал, что второго вопроса вообще не требуется.

Я вернулся к столу. На одной из копий повторялись знаки, которые сперва показались мне небрежными рисунками. Теперь я уже не был уверен, что понимал даже назначение этой страницы.

Из такого состояния можно было сделать два вывода. Первый: всё это чушь, пора ложиться спать. Второй: я ещё не знаю, что передо мной.

Второй был значительно интереснее.

Воспоминания Краевского. Ростов-на-Дону. Начало марта 2004 года

Роза приехала через несколько дней. Утром я отвёз её к Борисову, где она подробно рассказала о последней встрече с дедом и передаче книжки. Олег записал сведения о Давиде, уточнил, что Роза слышала сама, а что узнала со слов Михаила.

Я присутствовал и старался не помогать ей отвечать.

Это оказалось полезно. Стоило перестать достраивать за собеседника, как в рассказе появлялись места, которые нужно было выяснять, а не объяснять.

Вечером мы собрались в «Ювенале».

Жека привёз саквояж от Евцова. Где тот его держал, не говорил. Я не спрашивал. Роза знала, что ей дадут работать с книгами, но адрес хранения не входил в наше соглашение.

Саквояж открыли на столе, сдвинув штабные бумаги. Изнутри потянуло старой кожей и сухими травами. Я уже привык к мысли о его содержимом, но всякий раз, когда поднималась крышка, вспоминал лицо Михаила Иосифовича.

Роза достала тёмный том. Я положил рядом фотографию.

Совпадали срезанный угол и светлая трещина. На нужном развороте оказались те же косые строки, пятно и надрыв. Теперь можно было сравнивать не похожие книги, а признаки определённого экземпляра.

— Вот этот? — спросил Жека.

Роза кивнула.

Он посмотрел на меня.

— Значит, кто-то его уже снимал.

— Значит, кто-то снимал книгу с этими же повреждениями.

— Ты мне по-человечески скажи.

— По-человечески — да. Надо выяснить кто.

Роза наклонилась над нижним полем. На копии оно было обрезано, а здесь запись уходила почти к самому краю.

— Это тоже снимите.

— Крупно?

— И крупно, и вместе со страницей.

Я взял фотоаппарат. Жека подвинул лампу, потом стал придерживать её, чтобы свет не бил прямо в объектив. На одном кадре осталась его рука.

Снимков получилось несколько: переплёт, разворот, пометы, соседние страницы. Не весь саквояж. Нам нужен был ответ о конкретной книге и о тех, кто прежде ею занимался.

Роза сняла копию соответствующей записи из книжки и забрала фотографии для отправки в Бруклин. Я попросил искать не только акт передачи, но и переписку, в которой этот экземпляр упоминался.

— С приложениями, — добавил я. — Фотографии ведь обычно с чем-то присылают.

Она согласилась.

По обозначению книги я подготовил вопрос Байтову. Он предлагал возможности своего ведомства — теперь у меня было что спросить. Розе я об этом сказал.

Когда она уехала, Жека собрал вещи обратно.

— С родственником что?

— Достанет контакты. Зовут Давид. Хотел книги купить через каких-то людей.

— Ну вот, — сказал Женёк. — Уже интереснее. А ты всё про управление хаосом.

— Одно другому не мешает.

— Это да. Особенно когда с деньгами.

Он захлопнул замки.

Я проводил его, вернулся в кабинет и набрал Борисову. Сказал, какие сведения Роза обещала передать о приезжавшем родственнике. Теперь в разговорах о последнем дне Михаила появился человек, которого можно было искать.

Не неизвестная сила. Не «другая сторона».

Пока только имя.

Ростов-на-Дону. Региональное управление ФСБ. Следующий день

Роза положила перед Байтовым конверт с фотографиями.

— Этот том находится в саквояже. Я его видела.

Майор вынул снимки. На одном возле раскрытой книги темнело основание настольной лампы, чья-то рука удерживала провод. Байтов остановился на нём чуть дольше, затем перевёл взгляд на следующую фотографию.

— Состав всего содержимого?

— Подробно занимались одной книгой.

— Где теперь саквояж?

— Пахин увёз.

Роза сказала это таким тоном, что вопрос о месте хранения майор повторять не стал.

Она рассказала, как изображение попало к Краевскому: через защитника задержанного, из материалов допроса. Адвокат выяснял происхождение снимка. Краевский — прежние контакты погибших.

— Он спрашивал о Давиде? — уточнил Байтов.

— Теперь спрашивает. И я хотела бы знать, что удалось выяснить Вам.

Майор отложил фотографию.

— Пока недостаточно, чтобы делать выводы.

— Я и не прошу выводов. Я прошу сведения.

Он посмотрел на неё. Раньше Роза чаще приносила вопросы об архиве. Теперь разговор всё настойчивее возвращался к людям.

Байтов открыл другую папку.

— По книге ответ пришёл.

В выписке стоял тот же шифр. Рукопись числилась в московском хранилище. Ниже были указаны недавняя выдача для работы и возвращение.

Роза прочитала даты, затем ещё раз сверила обозначение.

— Это когда оформляли?

— Недавно.

— Я спрашиваю, книгу кто-нибудь видел?

— Проверяют.

Она придвинула ростовский снимок к выписке.

— Я видела. И держала в руках. Попросите их сделать то же самое.

Байтов не стал возражать. В бумаге не было ничего необычного, кроме того, что рядом с ней лежала фотография вещи, находившейся в другом городе.

— Краевскому об этом пока не сообщайте.

Роза подняла голову.

— Он сам спрашивал, где книга.

— Поэтому сначала разберёмся, что ему отвечать.

Она убрала свои копии.

— А с Михалычем?

— Его делом занимается следователь.

— Игорь, рукопись Вы теперь увидели. На фотографии. Он больше всё равно не расскажет.

— Я доложу Маслову о результате.

Роза встала. У двери майор спросил, что она собирается направить в Бруклин.

— Снимки. Запись из книжки. Запрос документов о передаче.

— Московскую выписку?

— Сначала выясните, к чему она относится.

В гостинице Роза открыла письмо, адресованное в Бруклин, и прикрепила фотографии.

Экземпляр обнаружен. Повреждения переплёта и пометы соответствуют описанию. Нужны документы о передаче, приложения к описи и сохранившаяся переписка. По возможности — сведения о людях, непосредственно работавших с этой рукописью.

В конце она дописала:

«До получения документов прошу не настаивать на перемещении книги».

Эту просьбу придётся объяснять. Роза знала, что после подтверждения находки от неё потребуют уже не фотографий.

Она перечитала письмо. На столе рядом с компьютером лежала записная книжка, которую дед оставил ей в последний день своей жизни. Роза закрыла её и отправила сообщение.

О том, что неделю назад эту же книгу выдавали для работы в Москве, она не написала.