Рай находится в тени мечты

предисловие

Мы знаем, как изобразить всё, что можем увидеть. Но как же изобразить то, благодаря чему мы можем всё это увидеть, то бишь, как изобразить наше сознание? Может, просто изобразить наш главный орган на рисунке? Нет, он может быть и мёртвым. А раз так, то какое же сознание будет у мертвеца? Может, какая-нибудь формула? Нет, это просто изображение, в сути своей ничем не отличающееся от дерева. И только благодаря сознанию мы придаём ему смысл. Но это не изображает наше сознание. Да и формула быть может, она ошибочна? Или символы в ней случайность? Может, тогда ближе всего к ответу будет цепочка заключений отдельно взятой души? Видишь, что было, чем стал, через что прошёл, из-за чего произошли изменения. И главное, видишь предмет не как объективность, а как отражение сознания. Если в предмете не было нужды для следующего звена, то предмета самого и не было. Было нечто кратковременное, в чём не было нужды запоминать.

от истории ведёт тропа к теории.

Говорят, о том, о чём вспомнишь через вечность, и что не можешь забыть, то именно то и сформировало тебя, даже если это был один из тысячи похожих случаев. Мне кажется, всё началось именно в тот вечер, когда наконец остался один и спешил в библиотеку к финалу последней главе одной истории. Тогда такими гармоничными казались длинные коридоры в замке, будто были созданы для моего промедления, дабы растянуть максимально моё ожидание. Хорошо, что специально оставил последнюю главу на потом, дабы имелась возможность обдумать всё и поверить в невероятное, что может быть всё иначе, чем твердит мне логика.

С невиданным ранее трепетом вчитываюсь в строки в ожидании чуда, хоть и понимаю, что его не бывает. Но всё же отвлекаюсь от напоминаний шрамов на душе полученных от прошлых моих верований.

---

Покорив всю восточную область континента, Низар отправился в центр, минуя пророческую башню, что так часто встречается в мифах его народа. Его молодое войско дерзко, а многочисленные жрецы рьяно требовали вначале штурмовать её, а затем город. Но, поскольку на штурм башни ушёл бы не один день, а промедление было смерти подобно, Низар решил идти на Амурот. Другие же историки говорят, что он испугался, ведь множество смельчаков старались покорить ту башню, да только никто не вернулся: кто-то погиб, другие, (говорят, по неподтвержденным источникам) до сих пор бродят там, хотя нет никаких тому доказательств. В середине лета войска Низара форсировали реку Нигдею, которая по чудесным обстоятельствам успела усохнуть. Этот манёвр оказался неожиданным для амуротчан. И остался перед Низаром лишь только он, великий город Амурот. С юга к Амуроту спешили на помощь бывшие рабы, которым обещали свободу, смытие позора и начальный капитал в обмен на победу. С севера спешил весовидец Тарьяна. Хоть его войско не славилось храбростью или силой, это с лихвой компенсировалось его военачальниками.

Войска Низара успели дойти крепости до объединения численности рабов и военачальников тарьян. До сих пор историки не пришли к единому выводу, что сподвигло Низара выбрать из трёх направлений вариант штурмовать город. В данный момент приоритетная точка зрения историка Агердора: рабы были нерегулярной армией, вполне возможно, если удалось мгновенно ворваться в город, они могли примкнуть к Низару, а войска весовидца не были в состоянии ни тягаться с численностью рабами, ни взять в осаду и тем более штурмовать Амурот. Также Эгедор, изучая раскопки маршрута Низара, указывает на найденные тела, что были зверски казнены, что может свидетельствовать, опять же по мнению Эгедора, что после ухода от башни ореол Низара стал рассеиваться. И потому он решил лично воодушевить их штурмом самой высокой башни в Амуроте для переломного психологического эффекта. В случае победы Низара королевство Амурот фактически перестанет существовать. Потерпев поражение, весовидец заключил бы с ним договор, открылась бы возможность для нашествия на север. А на востоке только оставалась дикая академия, что явно не смогла противостоять напору Низара.

На утро войска Низара стремительным броском стали штурмовать восточное направление замка Амурота. Усилив северное направление, они остались уязвимыми для юга. Северное направление увязло в единоборствах, по сути, разбившись на фрагменты, сказывалась численность пигмалионцев. Рабы же проявили некую инертность, хоть ими и руководили полководцы амуротчан.

Сражение складывалось в пользу Низара. Оставался лишь момент воцарения на башне со своим флагом, что должно придать новое вдохновение войску, которое уже стало пропадать, чему свидетельствуют проблемы на севере и всё-таки продвижение с юга рабов.

Но войско Низара стало полностью деморализовано после того, как оно поголовно остановилось ради созерцания восхождения своего героя, которому оставалось пару метров. Но вместо величия они увидели его стремительное падение. До сих пор неизвестно, сорвался ли он сам, или ему помогла некая стрела.

К упавшему телу начали стекаться пигмалионцы, которые, видимо, некоторые из них считали, что он выжил, ведь не мог герой просто так погибнуть.

Неразбериха, паника, апатия к борьбе — в таком настроении осталось всё войско, у которого к тому уже давно исчезло вдохновение.

Итог: мировое зло в лице Низара повержено. Пигмалионцы проиграли войну за независимость и полностью потеряли автономию. А правитель тарьян с помощью амуротчан смог завоевать большую часть севера. Бывшие рабы же слились с гражданами. Низар, хоть и вошёл в историю, но повторил древний тезис: не может человек завоевать весь мир.

---

Сейчас, когда слёзы опустошили всё моё нутро, могу наконец рассуждать здраво. Ну ведь знал, знал, что так и будет, зачем обманывался тогда. Всё как и всегда: вначале смеюсь над заявлениями и так не хочу привязываться, но по мере продвижения к заветной цели не могу не привязаться. И после какой-то битвы моё отчуждение сменяется дикой увлеченностью. И читаю сражения, то и дело отходя, дабы успокоиться, ибо его судьба для меня становится важнее моей. Готов сам нырнуть туда и помочь ему, да нельзя. И чёрт возьми, они все доходят до шага от мира, и у всех намечается какое-то препятствие: ранняя смерть, предательство, не высадка войск, даже погодные условия, то вот падения со стены.

Почему-то ему сопереживал, знал, что он обречён, и он это тоже ведь знал, ибо нельзя захватить весь мир. Но с каждым шагом у меня всё сильнее были сомнения, а не возможно ли это. Когда началась осада, чуть было не начал грызть ногти, думая: а может, у него всё получилось, а мир потом развалился до нынешнего состояния, но нет.

И меня опять проверили. И всё резко потеряло какой-то смысл. Ничего не охота делать, сил нет, полностью изнурен. Известие о подтверждении несбыточности мечты, по-другому и не могло проявиться. Обиднее того, что понимаю, ведь к новому претенденту так же отнесусь, покорюсь и снова меня постигнет разочарование. И с каждым крахом моей мечты словно погибает часть меня.

Неужели раз нельзя захватить мир, то, что может быть вечно в этом подлунном мире?

Мне часто говорили, мол, мир нельзя объединить, нельзя его захватить, что-нибудь да случится, ведь путь этот проклят. Конечно, мне это говорили, дабы не вырос тираном, которого интересуют одни завоевания. И если честно, у них это получилось. Мне правда кажется, что этот путь несет печать незавершенности.

И тут же мне вспоминается рассказ, который сильно меня впечатлил в моем детстве. Мальчишка погнался за звездой и так поднимался всё выше и выше, пока чуть было не поймал её за хвост, да провалился на следующем шагу в бездну. И проделал себе путь сквозь горы, используя лишь ногти, а когда вышел, стал уже давно стариком. С матерью обнялся, и та погибла, отдав ему силы.

Давно не вспоминал тот рассказ. Видимо, натолкнула меня на это падение Низара, или то, что недавно видел собственными глазами комету. Как же жаль, что так и не смог найти по этому описанию, то произведение.

— Чего такой, сегодня грустный? — отвлеченно спросила меня библиотекарь , продолжив раскладывать книги на верхних полках.

— Ожидал другого исхода из сюжета.

Библиотекарша спустилась по лестнице, ворча, почему ей досталась не модель из Ньека. Взяв у меня книгу, она резко поменялась в лице:

— Это же книга по истории, какой другой сюжет там может быть?

— Мне казалось, точнее, мне верилось, что Низар сможет завоевать весь мир.

— Но как бы сейчас ни одна страна, даже Север разделен на 8 стран. Это же логично

— Оставлял шанс, что, может, он объединит весь мир, а затем тот распадётся уже после его гибели.

— Нет, мир завоевать нельзя, даже никто Север не может объединить, какой там мир. Ты же помнишь когда была попытка лорда из тарьяна объединить север, он споткнулся об сопротивление Кеси. Так получается, разочаровался рассказом?

— Нет, наоборот, вдохновился. Точнее, успокоился.

— А что будешь читать после? У меня к тебе два варианта. Первый вариант — «Иосиф и его братья» Манна. Множество его полюбили, когда древняя правительница употребила на современном языке известное выражение. Это такой юмор, древние люди изъясняются и комментируют современных ученых.

Второй вариант, что-то современное, до сих пор не поняла, рассказ то ли в письмах, то ли в воспоминаниях.

— Зачем же писать в письмах, если ты убиваешь всю интригу?

— Эти писатели говорят, мы убиваем иллюзии. Ну, в каком моноромане ты поверишь в опасность для главного героя, когда он попадёт в логово людоеда? А если нельзя поверить, к чему эта игра в фальшь? А помести эти события как воспоминания или письма, сразу понимаешь, что он выберется от людоеда. Это оправдание повествования и придача ему некой реалистичности. Хотя на самом деле, моё мнение, что так любые несостыковки сюжета оправдываются самообманом персонажа или его игрой. А забывчивость сюжетных моментов, ну это не автор виноват, а персонаж. А автор не бездельник, а профессионал, придумал персонажа, что может забывать, якобы реализм.

— А почему там и там упоминания прошлого?

— Но вы ведь любитель прошлого. Вы ведь столько прочитали о полководцах.

— Нет, вы меня совершенно не знаете.

— А знаете ли вы себя, чтобы такое опровергать?

От конфликта решил сменить тему:

— Пожалуй, возьму Манна, — хотел было уйти, но интерес взял верх. — Подождите, не понимаю, а почему от лица одного персонажа?

— Люди стали крепче рассудком. Нет такого человека, чтобы удивительно рассказал с двух позиций, вообще это оскорбление людей, считать, что можно говорить за всех. Плотно можно говорить лишь от одного персонажа, и поверхностно от всех остальных. Любой шаг в сторону — уже пародия.

Они называют это «театром теней». Мол, освещаешь лишь с одной стороны картину мира, а остальные персонажи — не более чем плоские марионетки, что висят на нитях. Они видят в этом не ущербность, а честность. Ибо человек не солнце и не может говорить за других людей. Как говорится, не бывает двух голов в одном человеке. А если и имеется, то это болезнь или инвалидность.

Это своего рода обличение и усмешка: мол, раз вы любите других персонажей, то вас обманули. Другие персонажи всегда плоские. Автор — не кто-то, спустившийся с небес, он, как и все, может говорить лишь за себя одного. Мотивы других, как и в жизни, скрыты и до конца не станут понятными. Как говорил основатель этого движения: «Не может быть в произведении двух не плоских персонажей. Ибо если существует два таких, то персонаж разделился между двумя персонажами, а значит, уже персонаж плоский, ибо эта разность сочетается в одном человеке, то бишь в авторе».

Он следовал завету старого автора: «Познай себя». Там речь идёт только про себя, можно познать лишь себя, ибо чужая душа — потёмки. И это решение поддержали театры, ибо этот взгляд полностью снял противостояние книг и театра. Театр делают люди, книгу — человек. То бишь, в представлении на подмостках уже не может быть одного человека. Хочешь людей — иди в театр, хочешь человека — проникнись литературой. И знаешь, как это учение подхватили молодые и старые авторы! Ой, теперь все те сюжеты, что не адаптированы под театр, зовутся настоящими. Теперь те, кто пишут для театров, зовутся народными. И это совершенно другой вид искусства.

Почему детективы популярны? Но так они выполняют основную задачу якобы высокого искусства. Нынешнее искусство похоже на изысканный детектив: множество подозреваемых, у всех свои личные мотивы, мелкие детали, что одновременно говорят и всё, и ничего. Но вместо того, чтобы, подобно детективу, всё расставить по своим местам, показать, как сильно была важна каждая деталь, главный сыщик говорит: «Ну, здесь понятно, кто убийца». И на этом обрывается рассказ. И читатель чувствует себя обманутым. Кто убийца? Все ли детали были важны? И считает себя правым. Тезис: «Ну, вероятно, убийцей был садовник, как обычно, как и думал». Ключевое «как он и думал», и он убеждается что знает это. Он считает себя тем, кто моментально считывает искусство: «Жаль, потратил время. Ну, второго шанса не дам. Написано вроде бы многообещающе, а суть шаблонная. Убийца всячески палился». Когда на самом деле там двое убийц, которые покрывали друг друга и сваливали вину на садовника, что и была их истинной жертвой. Деньги должны были перейти садовнику от хозяина, а в случае обвинения садовника деньги перейдут им. Ну, а остальные жертвы случайны. Они убивали тех, с кем у садовника действительно был конфликт. И весь этот путь теряется ради чего? В детективах тоже иногда можно отгадать, даже пусть и сполна, но в них не остается места для сомнения в своем полном озарении творческого замысла.

Современное искусство должно не оставлять, а разъяснять свои мотивы и разъяснять сполна. Если художник не донесет все мотивы, искусство уйдет в пустоту. Только когда тебя изобьют, ты почувствуешь жажду совершенствоваться.

— Надо же мне до этого казалось, что людям нравиться обилие персонажей, эпопеи.

— Людям нравится, что они правы, и правы массово. Как говорил их якобы лидер: «Мы ещё не в состоянии избавиться от плотского тела, но в состоянии избавиться от тела хотя бы в литературе». Ну вы ведь знаете эти вечные дилеммы: борьба хаоса и гармонии, телесного и духовного, инстинкта и разума характерна не только для жизни.

Не мог не воспользоваться моментом, она меня односторонне избивала информацией, и чувствовал себя полным неучем, который пропустил, который не знает такого. Но здесь была близкая мне информация.

— Нет, нет, это вовсе не вечные вопросы! Духовное, телесное… а где разум, где чувства, что к чему относится?

— Но разум же, значит, рациональное. Чувства телесные, вроде бы как.

— Вновь нет! Рациональное значит не только разумное, а экономное. Вспомните хотя бы слово «рацион». И где будет он, а где рассудок? Но вот скажите, всегда ли экономия разумна? Если нет, то это не одно и то же. А рациональному противостоит, так скажем, фанатизм, то бишь полная отдача сил. И фанатизм идёт от чувств или от веры? Если от веры, то разве оно тогда не духовно? А если от чувств, то телесно? А если чувство и вера — это духовно, то что тогда телесно? Неужто то, что «экономно»? Чувства — возобновляемый ресурс, тело — нет. Вот и тянется оно к тому, что экономно. Вывод: вера и чувства — духовные начала.

— Хорошо, здесь про высокое и падшее.

— Падшее — это то, что греховное?

— Конечно.

— Вы ошибаетесь. Знаете ли, нам, когда отучали от перфекционизма, сказали: «Не стремитесь к идеалу, ибо он — это гордыня. Стремясь создать что-то идеальное, вы соревнуетесь с Ним, ибо кто, как не Он, мог создать нечто идеальное в этом мире?»

— А прожить без греха — разве не идеальное прохождение жизни?

— И это — наивысший грех — соревноваться не то что в деле, а в жизни.

— То бишь ты говоришь, проживший без греха всю жизнь — это чёрт воплоти?

— Как говорится, наличие греха доказывает душу.

— То-то у нас духовное пропадает, но учащаются разговоры об идеальном. Это черти соблазняют нас или люди без души? Но постойте, общество стремится к безгреховности, гуманизм и всё такое.

— А в этом гуманном мире разве не появился атеизм?

— Ну, да ладно, вижу, ты не попадёшь в дилемму, вон как ты из них лихо выкручиваешься. Хотя да, помню, ты мне всё лето доказывал, почему воз, несмотря на мораль, движется. И как этому помогает лебедь.

— Выбор всегда имеется из двух. Это ещё замечал, когда читал сказания о путешествиях в ад: если ты сребролюбец и расточителен, всё равно окажешься в одном кругу. Ровно как яростен ты или пассивен.

— О, вы читали про ад? А что тогда для вас святость, если жизнь без греха — это чертовщина?

— Святость, как и профессионализм, проявляется не в отсутствии огрехов, а в реакции на их проявление. То бишь, иначе говоря, в самонаказании. Профессионал, споткнувшийся, будет ещё интенсивнее тренироваться, коря себя за тот промах. А поскольку истинное самонаказание никто не увидит, иначе оно не было бы истинным, то святость, как и профессионализм, может определить лишь тот, кто находится над царями. Пока не менее тренер наш так говорит.

—Вы сказали про тренера с таким трепетом, с таким волнением. Что-то у вас случилось?

—Нет, всего лишь навсего завтра финальный бой. Знаете, это может прозвучать наивно, но всю молодость мечтал стать смотрящим на арене. Подумать только, сколько времени проходил мимо этого трона.

— Трон? Они уже соорудили трон? Недавно же было обычное место.

— Не суть. А суть в том, что до сих пор помню, как, покидая арену, оборачиваюсь назад, будучи совсем уставшим, изнуренным — без конца тренировок. А он сидит, играет в азартную игру на интерес. Мне тогда он показался таким свободным. А после каждый раз подходил к нему и задавал вопросы, вернее, того мучал. Вначале они благородно отыгрывали роль, давали дельный совет. Но вскоре они встречали меня словами: «Опять ты». Не знаю, что мной двигало: может, желание занять их работой, пусть и бесполезной? Может, чувствовал власть, что такой свободный человек обязан мне подчиниться? Или вовсе нравилось присутствовать среди таких, высокопоставленных для меня лиц. И, честно, боялся, что когда мне выпадет эта честь, а эта честь выпадет лишь для тех, кто побеждает на арене, который, как вы знаете, проходит ежегодно. Мне они все всё припомнят и придут мстить. Порой даже задавался вопросами, как выкрутиться из безвыходных ситуаций. Нам говорили, что каждый из нас станет смотрящим. Но от меня как-то ускользала эта должность: то болел, то проигрывал в финале, то не вошедшим в лучшую форму попадал на фаворита. Боялся ответной мести, поэтому особо не был против поражения.

— А теперь понятно: тебе мешало всегда что-либо, как и полководцам, что грезили подчинить себе весь мир. Поэтому ты их собственно и изучал так влюбчиво?

— Возможно. Но сейчас всё иначе. Вижу последний шанс. Это не должно было дойти до последнего момента, это всё должно было решиться раньше. Не знаю, как так запустил ситуацию. Но завтра всё изменится, зато теперь пробудут в должности смотрящего символическое время. И ведь вот чудо — совпадение! Завтра выступает тот боец, чьи бои и привели меня на арену. Этот бой нёс для меня колоссальное напряжение, ответственность, но теперь всё иначе. Сейчас спокоен. Если никто не может покорить мир за всю историю человечества, то почему стоит нарушить серию из побед на арене моего рода? Все из моего рода получали успех в моём возрасте. Гармония: нельзя покорить весь мир, зато законный успех от тебя не уйдет.

— Ты верил в мечтателей, что хотят покорить свет, но сейчас поражение их дарует тебе спокойствие и умиротворение. Да, ты взрослеешь.

что ведёт к новому миру?

Сегодня мне предстоит экзаменационный бой, в котором у меня будет лишь одна попытка. Вроде бы, смерть не грозит, но результат напрямую на меня влияет. Если бы не легенда о том, что моя ветвь рода неизменно побеждала хотя бы в одном розыгрыше турнира — это и считалось признаком крови правителей. И вот теперь у меня осталась последняя попытка, и черпаю уверенность из истории о моём трижды прадеде, который выиграл свой первый турнир именно с последней попытки.

Стоя в подвальной подтрибунной комнате претендентов, пытаясь ещё сильнее сконцентрироваться на ходе предстоящего поединка. Перекатываясь с носков на пятки и обратно. Томительное ожидание последних слов учителя, хоть это и дань ритуалам, не более того. Но мою гармонию прерывает напутствие бойцу, который выйдет передо мной.

Учитель его спрашивает: «Что надеешься получить: славу или деньги?»

И тот мальчишка сомневается! Второе же кощунство и оскорбление. Разве это не издевательство — даровать тебе то, что ты самовольно потратишь на… на бытовое? Ибо разве не лучше даровать нечто незначительное, что никогда не продашь, потому что у этого собственно говоря нет цены? Тратить призовые — как расставаться с памятью, а не тратить — нерационально, ибо вскоре эта сумма обесценится.

— Успокойся, чего ты так сегодня нервничаешь, — говорит подошедший учитель. — Помнишь, что тебе всегда говорил? Твой соперник ничем не лучше тебя: две руки, две ноги.

— Но у него нет моего ранения с полуфинала, — подкалываю его.

— Не забивай голову, от шрамов навыки не теряют, их теряют, если только в голову прилетает. Так, не переживай, вспомни историю про рыцаря из Гандризеля.

— Помню, помню её, учитель.

— Нет, ты должен её повторить.

Не стал спорить и просто ещё раз повторил для его успокоения.

— Когда-то давно судьба столкнула на арене двух людей. Один был профессиональный боец, множество медалей, второй — трудяга. Они не поделили какой-то бытовой момент и спор решили на арене, на которой им предстояло пройти полосу препятствий. Итог битвы решался на последних секундах, они могли видеть друг друга лишь боковым зрением. Они потратили на прохождение где-то час, и победителя отделяло пару секунд. Трудяга выиграл то соревнование, хоть был физически более слабым и объективно более старым.

Результат шокировал публику, но куда нагляднее был их внешний вид: трудяга сразу упал с тяжёлой отдышкой, а с его тела было столько поту, будто он утонул. А боец был тоже уставшим, но мог стоять, и отдышки у него не было.

— Хорошо, а теперь мораль! — подгоняющее говорит учитель.

— Суть сказания такова: хоть у бойца было объективно больше сил, выиграл трудяга, который приложил все усилия. Пусть он, будучи на пределе возможностей, обошёл соперника всего на мгновение, но обошёл же. Боец был не на пределе, но он и не заставил себя быть на нём. В нём победило себялюбие.

— Пойми, не важно, какой у тебя предел возможностей, а важно то, сколько сил ты готов мобилизовать. Но тебе любой вояка скажет: мобилизуется организм лишь при угрозе жизни, при желании выжить. Посмотри на меня, — он по-отцовски развернул мою голову за подбородок к себе, — ты знаешь, почему из слабаков вырастают чемпионы, а из силачей нет? Слабые люди всегда живут в страхе, живут под угрозой жизни, они с детства привыкли мобилизовать весь свой организм.

И сейчас, вспоминая его слова, неужели он мне пытался донести, почему так много стало слабых? Когда ты слаб, над тобой постоянно нависает угроза, и она заставляет быть максимально эффективным. Сколько речей слышал от общества к людям, так, по-моему, оно требовало быть эффективными, а не сильными.

— Послушай, — продолжил тренер, — когда ты ко мне заявился, сразу в тебе увидел будущего чемпиона. Весь закомплексованный, предельно неуверенный в себе, что-то там стоял в сторонке, падал от плевка, и даже младшая группа вытирала об тебя ноги. Ещё твоё нездоровое сердце осложняло путь становления. А сейчас ты на экзаменационном бое.