Рай находится в тени мечты

учиться, учиться дабы не смириться

На следующее утро меня разбудил советник. Не знаю, сколько спал, но мне трудно было встать с кровати, поэтому опирался на спинку кровати, а напротив меня, за маленьким столом, сел советник.

Он сказал: «Не беспокойся, ничего плохого с тобой не случится, если пройдёшь один тест, который снимет все вопросы. И да, то, что ты сонный, поможет ему стать более объективным».

Мне дали кольцо и сказали: «Ты можешь его взять, а можешь подождать час и получить два кольца». После чего он закрыл дверь, оставив меня одного наедине с кольцом.

Разве могу взять одно кольцо, когда можно два? А какое будет второе, никогда так и не узнаю. А может, потом предложат три? Соглашаться на первое предложение, как по мне, — близко к искушению, сдача без борьбы. Именно эти помыслы периодически одолевали и вытесняли затею взять одно кольцо. Когда час прошёл, пришёл стражник и сказал: «Молодец, что не взял одно кольцо».

Не знаю, от чего впал в уныние: то ли оттого, что меня уж совсем считают дикарём, ибо не могу представить человека, который согласится в подобном эксперименте на одно, то ли из-за того впал в уныние, что второе кольцо так и не показали.

Во втором испытании мне налили воду в ёмкость и спросили: «Она наполовину пуста или наполовину полна?» — с ещё большей резкостью огрызнулся, гримасничая от неприятия нелепости ситуации: «Конечно, наполовину полон! Как он может быть наполовину пуст? Это даже не звучит нормально! Вы что! Кто скажет, что он наполовину пуст, простите, но мне даже неприятно такое произносить! Если кто-нибудь скажет такую фразу, его можно спокойно отправлять в жёлтый дом, причём бессрочно».

Стражник начал смотреть в пол, пару раз вздохнул, а после с разочарованием в голосе сказал: «А мне ты начинал нравиться. Не быть тебе фроноасписом».

Но вопрос меня не оставлял даже когда вновь оказался один в своей комнате: как стакан может быть наполовину пуст? Может, это игры с двойным смыслом, но нет, стакан пустой всегда полон — или воздухом, или водой. Стакан может быть наполовину пустым, только когда вода будет от краёв до середины стакана, а от дна до середины будет пустота. Но разве может быть такое в реальной жизни? Нет, так и стакан останется лишь наполовину полным

Может, это показывает, как ты смотришь на мир: через дефицит или через изобилие? Для одних вода убывает, и вот уже стакан пустеет, а значит, всё надо экономить, распределять, контролировать.

Одно фокусируется на распределении существующего, будто уже всё придумано, другое — на создании нового. Мир, где одни видят игру с нулевой суммой, где ставки ставят сами участники игры, и значит, проигрыш одного — выигрыш другого. Вторые видят, что могут выиграть все. Будто пришёл играть в карты, а там уже имеется выигрыш, и оставлен он не человеком, а природой или миром. Но ресурсы изначально принадлежат природе.

Может, стоит обратить внимание на акцент: наполовину пуст, то бишь он может быть полон. То бишь это спор про максималистов, которые стараются вытеснить условный воздух, чтобы заполнить делом. А что у нас попадает под категорию «воздух»? Мечты, романтизм, теории, отдых. Это прямо-таки какая-то эксплуатация стакана: раз он существует, должен работать на пределе.

Мне лично тяжело представляется стакан, в котором нет воздуха от слова совсем. Он ведь так или иначе с ним соприкоснётся. А нет, мне тяжело представить, потому что сам никогда не наливал до краёв, ну это ведь слишком нерационально, вкус выветрится, да и мало ли, попадёт муха в стакан, столько воды выливать. Да и разве ты выпьешь столько за один раз? А если нет, то зачем торопиться и наливать то, что ты не выпьешь. Главное, зачем? Что за привычка всего побольше, а зачем — не важно. Когда себе наливаю, знаю цель — утолить жажду, а когда они до краёв…какая там цель? Себе побольше?

И это дикость, ибо полнота стакана — самое мимолётное явление. Зачем стараться, если через секунду ты сам всю полноту потеряешь. То бишь этот вопрос скрывает твоё стремление к жадности: если ты говоришь «наполовину пуст», он меня не достоин, надо больше, этого недостаточно. То второе, — но успев даже произнести в своей голове, как постучали из реальности:

— Ну, молодой принц, — начал тщеславно советник, — Ты понял смысл задачи про стакан, как теперь ответишь?

— Распробовал все возможные варианты, пришёл к выводу, что сказал правильно.

Но советник лишь посмотрел в пол и мне кажется, что у него вот-вот пойдет слеза. А последнее, что он сказал тогда, нервно постукивая ногой: «Не знаю, что хуже, что ты оптимист или что не догадываешься о том, что оптимист». После этих слов мне захотелось, чтобы он быстрее покинул комнату, у меня была острая потребность в одиночестве.

Из всех его слов меня задело «не догадываешься», будто это было так просто, будто не потратил ни секунды на суждения, и никак не мог оправдаться, ибо такого варианта у меня не было. А после всплыли его слова: «Ты так многообещающе начинал». Словно реванш, о котором просил, случился, и его не то что не взял, а даже не понял, что он происходит. Который раз начинаю многообещающе, а после люди говорят «м-да». Меня сильно задевает, что не могу понять, причем же здесь оптимист/пессимист. И в душе бушует реваншистское настроение. Но из арены у меня были лишь книги, которые отныне прочитывал с жадностью, которые отныне не просто учили, а оставались в памяти.

---

Когда-то был единый Север, и правил им король в течение 250 лет. Но спустя некоторое забвения у короля осталось 8 племянников. Каждый племянник во время его правления хотел стать значимым, чтобы его не путали с другими. Это сподвигло их быть нарочито разными. Но все же королю был близок каждый из них, каждый воплощал то, что ему было любимо. И король ценил эту индивидуальность.

Первый стал советником при короле, его поражало то, как одно слово может прекратить войну, а улыбка и обещание открыть любые ворота. Он любил, как один закон, сказанный под разными словами, может вызвать как бунт, так и восторг.

Второй из них стал капитаном, что был яростным и неудержимым, который видел, как слабаков поглощает океан. Он понял: лучше не сопротивляться стихии, а направить её ярость на врагов. Поговаривают, он был неутолим во всем: и в ярости, и в жажде открытий. Он видел, как корабль, подчиняясь воле человека, способен бросать вызов самой стихии, самому океану.

Третий стал главным оружейником. Его забавляло, как ничто, лишь в определенной форме, при остывании принимает форму. Он видел в дисциплине не ограничения, а ту форму, позволяющую хрупкому человеческому телу стать частью чего-то великого. Чего-то несокрушимого. Он видел, как бесформенное в ежовых руках становится чем-то полезным.

Четвертый стал архивариусом и целыми днями проводил во всех библиотеках, а после забавлялся, рассказывая про то, что вычитал, и дивился их искреннему удивлению. Порой это переросло в некую надменность. И вот он стал отстраненным. И люди его сторонились, и он сам людей сторонился, боялся, что те заразят его неведеньем.

Другой стал главным архитектором. Он наблюдал за тем, как стена не разделяет, а оберегает людей. При этом сам сторонился людей, словно возводя стену между собой и другими. И, как он говорил, что только в тишине создаётся простор для искусства.

Шестой стал исследователем, изучавшим просторы там, где другие боялись ступить, скованные предрассудками. Он с твердой решимостью вступал туда. Любое открытие начинается с шага в пустоту, подобную бездне. Он любил, когда решительность сметает предрассудки. Но, живя в мире, где на это способен лишь он, всё же поддался искушению требовать оплату. Его любимой фразой было: «Открою это, ставя свою жизнь под угрозу. В случае победы нам достанется всё, в случае поражения пострадаю только сам. Несправедливо, не так ли? Платите и молчите».

Седьмой был стратегом. Он испытывал восторг, когда сложнейшая ситуация подчинялась законам закономерности. Известно, что он любил тиканье часов и падение яблок. Он находил красоту в безупречной логике, что опоясывает мир. Всё предсказуемо. Особенных успехов достиг в шахматах, где ничто не может пойти непредсказуемо.

Восьмой был явным подражателем стилю своего отца, но не изменился, когда кочевники стали вести оседлый образ жизни. Он говорил, что это неестественно. Только он знал, насколько огромен их мир. Он ценил свободу и лошадей. Он полюбил то, как один человек может нести весть от заснеженных гор до морей.

Поэтому, когда царя не стало, некому было восьмого успокоить. А его гнев всё возрастал с каждым днём, и вот уже некоторые перестали обучаться езде на лошади, а стали использовать её как сельскохозяйственный инструмент. Символ свободы использовать как инструмент. Позже он вычитал, что их народ переводится как «человек говорящий». А как человек может быть рабом земли? Он взял верных ему людей в контексте естества и удалился в пустынную местность, объявив её территорией Медьера, где они свободно перемещались и ничего не возводили.

Поскольку эта местность находилась между народом Дьярмата и Кера, первые смогли нещадно озолотиться, ведь теперь товар доставлялся в другие страны по флоту, что было их специальностью.

Видя разрыв, народ, впоследствии назвавшийся Амуротчанами, иммигрировал с севера, вызвав его раскол, ведь именно этот народ, когда пришёл к нам, и дал нам технологии и знания. Уходя, он всё же воздвигнул стену-границу. На пограничье оказался народ Ньека. Не чувствуя поддержки, он возвёл свою крепость-город, что разросся, и вот уже страна-крепость ожидает атаки как со стороны Амуротчан, так и со стороны соседей, которые после ухода начали делить территории. Это был народ Енё и Тарьян. Одни славились воинами, вторые — полководцами. В итоге племени Тарьян удалось захватить большую часть территорий. За время войн племя Кер успело озолотиться, снабжая солдатами для удержания спорных территорий ту и другую сторону конфликта.

А народ Кеси ушёл в местность на болотах. Первоначально это было движение партизан против раздробленности, но вскоре приобрело статус ведения войн.

Но со временем народы Кюрта и Дьярмата стали дистанцироваться друг от друга. Дьярмат стал более заинтересованы в наживе, тогда как Кюрт, хоть и переводится как вьюга, но ведь же другой перевод гласит: «Духовный инструмент из рога крупного ската». Или иначе не склоны мы к деньгам.

Другие племена тоже стали друг от друга дистанцироваться, и дабы её подчеркнуть после гибели единого короля, было выдвинуто положение, что никто из правителей не может величаться королём. И потому правителей Ене называют миндисами: у Медьер — иппоархей, у Ньека — креповеки, у Кеси — тенодаи, у Тарьян — весовидцы, у Кера — тезисарген, у Кюрта.— фроноаспис.

После некоторые люди отделились от каждого племени, провозгласив себя новыми Амуротчанами, и ушли в центр материка, где организовали новую империю.

---

Интересно получается: то бишь люди, будучи партизанами, наемниками, полководцами, пехотинцами, объединились и создали самое могущественное царство, возможно, за все время. И разве у Амурота снизилось качество конницы по сравнению с Медьером? И самый главный вопрос: если завтра образуется новое царство, то какая у него будет индивидуальность? Или мы сами назначаем эту отличительную черту, а после паразитируем на ней?

фроноаспис: бразды рутины

В тот день проснулся рано. У меня, по всей видимости, начиналась обычная простуда, ибо было ощущение, что нос вечно упирается в холод. Хотя, не будь её, проснулся бы тогда от переполоха, царящего вокруг. В последний раз такая паника была, когда случился пожар. Ну и, думая, что спасаюсь от огня, покинул свою комнату. Лица стражников были растерянны, но, видимо, они понимали или чувствовали, что опасность исходит не от меня — мог спокойно пройтись, лишь ловил косые взгляды советников. Тогда считал, что это от моей наглости. Не было запаха огня, никто не выбегал наружу, наоборот, все поднимались к фроноаспису. Тогда в моей голове царило лишь одно оправдание — объявлена война.

От этой затеи весь светился, а как иначе, вот она, реальная возможность реабилитироваться за испорченность крови, или хотя бы почувствовать, каково это — быть на месте полководца. У входа в покои фроноасписа столпился народ, они кричали наперебой: «Это правда, это правда!», но стражники стеной не пускали никого. Лишь меня пропустили, и в тот день как никогда уверенно открыл дверь, а там было это… полуобнаженная, ревущая мать на коленях и лекарь, вставший с колен, холодно ворчавший: «Его сердце не выдержало, видимо, он слишком переусердствовал». Мне втайне мечталось, чтобы этот день настал, но не так скоро. Ещё он вчера он ходил, ворчал, был полон жизни, а сегодня… стал таким, каким будет всегда.

Так совпало, что мой нос чувствовал холод, и, как ни странно, именно тогда он ощущался сильнее всего, будто меня, как щенка, силком ткнули в смерть.

Дальнейшее, что помню — свою инициацию, тяжесть на плечах от накинутой медвежьей шкуры и вручение мне письма моего отца с последними пожеланиями на случай чего.

---

Ни в коем случае не устраивай положенных почестей, когда меня не станет, как бы тебя ни отягощало это — да, это же великая честь для меня, это показатель твоего уважения и признания, но не надо. Почему… почему? Потому что плохо тебя воспитал. Молись, чтобы долго правил тогда, — говорю тебе, наверное, покашливая, стоя у тебя за спиной. Знай, что обнимаю тебя не как бродящую душу. Ладно, иди, поди, там уже пир начался или скоро начнется. Хотя, нет, что-то добр к тебе. Нет, на тебя нет никакой надежды, не достоин ты короны, но и на меня уже нет никакой надежды. Что же, если наследника нет достойного, возможно, ещё успею его создать, если не успел или в живых остался только ты, то тогда рад, что не увижу, как ты хоронишь реальность в гробу своей мечты. Это же, сколько мне людей будут завидовать, что не увижу этого! Спасибо, у меня всегда останется шанс, что ты станешь если не великим, то хотя бы не позорным. А у других такого шанса не будет. Оставь меня около костра пару дней или неделей хотя бы просто полежу на нём.

---

Советник, вручивший письмо безмолвно, дал понять, чтобы весть сама собой не распространилась на всю страну; рассудительнее будет не сжигать тело, а оставить в гробнице. Скоро мы его перетащим туда, а пока выполним его волю полежать на том костре.

В тот день только советник был рядом, вводя в курс дела быта, да и мать, что страховала, то перебивая советника, то его дополняя, но их мало слушал, был занят видом пола, в котором отражался сам, правда отражение было мутным из-за лучей заходящего солнца.

Мне до сих пор стыдно, что вся свита восприняла моё положение как глубоко сочувствующего своему отцу, это при разговорах о некровном родстве, но мне мать заменила его с лихвой, а роль вечно кем-то недовольного и ворчащего под ухом с успехом исполнил советник. Лишь неожиданная смерть близкого да свалившееся влияние на события выбивали меня из колеи. Хотя да кого обманываю, меня тяготил быт, а теперь в него погрузился сполна. Раньше быт был где-то впереди, где мечты, а сейчас он пришел в мою жизнь без них.

Уже на утро ко мне зашла делегация выбрать ткань для новых праздничных костюмов, так начался управленческий быт.

— Ваше величество, нужно выбирать сукно, от этого зависит квота на овечью шерсть, — прагматично произнес один из них.

На мой простой кивок они выстроились в ряд, и каждый держал бархатную подушку, на которой был образец. Трогая различную шерсть, лишь на той остановился, что напоминала мне по ощущениям пергамент. Ту и указал им, даже не смотря на неё.

— Это прекрасный выбор, просто великолепный, а теперь нужно разобраться с красителями, — сказал также прагматично главный из них. — Вам предстоит решить, какой из оттенков меньше выгорает на солнце. Но помните, что нужно учесть…

Дальше его уже не слушал, тогда ещё за окном послышались крики возобновившегося боя, стук палок, подсказки со стороны тренеров. Когда вернулся из приятных мечтаний, он всё продолжал свою монотонную речь про эти ткани. Уже перестал понимать некоторые термины: то ли они из ткачества, то ли из экономики, то ли он просто начал бредил и сочинял слова, а может, проверял, не сбредил ли сам?

Его манера общения словно с тобой не общаются, а шумят грубой и навязчивой музыкой, заглушающая тот звук, что дает жизнь мечтаниям. Потерпев его немного из вежливости, понял, что он видимо не понял намека, поэтому и сказал:

— Уходите.

— Но постойте…

— УХОДИТЕ!

Но его уход не вернул мне тот мир; события за окном давно закончились, да и настроение от моего крика испортилось. Спустя время, которое провёл, наблюдая в окно в надежде на повторение того настроения, ко мне привели заключенного по резонансному делу.

Только разбирая первый листок, диву давался: насилие, убийства, мошенничества в крупном размере, чье количество в объеме поспорит с качеством. Хотел сделать подобно палачу: казнить да и всё, и не будет стольких дел. Но советник сам обрубил меня, подобно палачу:

— Если казнить, мы его признаем виновным, а значит, с нас потребуется компенсация за все года. Он сфабриковал какие-то выборы. Нам нужно переназначить выплаты победителю, второму месту выплатить возможные убытки из не лидерского положения, а также моральную компенсацию. А это были ежегодные выборы, и таких накопилось не один десяток. Но и непризнание мошенничества также принесет ущерб всей стране.

Проглотив комок, спросил его: «А как же его взяли тогда?».

Советник все так же холодно отвечал: «Он знает всю монотонность процедуры, но совесть замучила, вот и признался. И сейчас он под арестом любуется видом моря на своей вилле. Арестуете — публично прославите на весь мир».

Сколько ни прикладывал усилий и порывов, монотонность оказывалась сильнее. Каждое дело надо было рассматривать отдельно. Решил начать с мелких, а при разборах они оказывались крупнее. Так и искал помельче, да не нашёл. А в крупных делах увязал то и дело в юридических мелочах.

Упускаю время — вот что меня стопорило. Не верю, что это несет смысл. С этим справятся и без меня. А, беря время на то, чтобы отвлечься и восстановиться, забивал себе голову мыслями о том, сколько всего можно было узнать, а не заниматься этим. Быт оказался страшнее, чем предполагал. Дело не в тяжести, а в монотонности и безынтересности дел.

спор двух культур

Сегодня у меня как-то разболелась голова, так же разбаливалась, когда резко менял режим сна и бодрствования. Но должен был выслушать ещё одного посетителя. Тем более он жаловался, что это вопрос чрезвычайной важности. Он громко хлопнул дверью, на что ему сказал вести себя потише, но он продолжил шуметь, на сей раз своей речью.

— А теперь о героях современных книг — кто это? — говорил он с предельным возмущением. — Сброд малоприятных личностей, с которыми опасно даже находиться рядом. Антипаты — вот кто они. И вот про этих должен читать? Хотя, может, это прогноз, мол, раз уж сейчас молодежь отбивается от наставлений старших, то через пару лет у нас будут вот такие герои. Но если это смысл, то надо как-то плавно подводить читателя к этому. А то складывается впечатление, что читатели не видят в том ничего плохого.