Через говно к звездам

Глава 1

Давайте так: чтобы я дальше ни написал, все события в этой книге основаны на реальных переживаниях автора. Однако имена персонажей, географические названия, даты и некоторые детали изменены или вымышлены. Любое совпадение с реально живущими или ,когда-либо жившими людьми ,случайно и непреднамеренно. Ни один персонаж не является портретом конкретного реального человека — все они композиционные образы. Автор и издательство не несут ответственности за возможные совпадения. Я никого не хотел обидеть. Наркотики, алкоголь — всё зло.

Эту книгу я решил написать после разговора с одним редактором. Он сказал: «Денис, ты должен рассказать о своей жизни и опыте». Потом мой психолог, услышав про идею, рассмеялась: «Да, Денис, тебе точно будет что рассказать». А задуматься о том, что моя жизнь, как минимум, необычная, заставил театральный режиссёр. Мы как-то пили с ним водку и, как водится в мужских компаниях, кто-то травил байки. В той компании этим человеком был я. В какой-то момент, он начал что-то записывать в ежедневник. На мой вопрос, что он делает, ответил: записывает мои истории и потом предложит снять фильм.

Идея — не просто рассказать мою жизнь, а напомнить всем: жизнь замечательная, но короткая. Сидеть на жопе ровно не получится, и неважно, богатые у тебя родители или нет. Деньги закончатся, да и не в деньгах счастье.

Это история о том, как я рос и полз к мечте. Не к деньгам — к мечте. Я всегда говорил: лучше не достигнуть, но сдохнуть по пути, чем не попробовать.

Итак, как я часто говорю: родился я в счастливой советской семье. Мама — литовка, папа — хохол, а я сам коренной белорус. Детство протекало между этими странами. Было оно, как у всех моих сверстников. Чтобы было понимание: я не был отличником, но и не двоечником — я был середнячком. Поведение хромало. Мы вечно что-то придумывали и ставили на уши то класс, то школу.

В то время у меня была учительница младших классов Анна Иосифовна. Неприятная тучная женщина. Любимая поза — усесться на свой стол, закинуть ногу на ногу и так вести урок. Или, во время занятий, приходил её сын, ученик старших классов, и она кормила его за учительским столом. Для меня она была истеричным тираном, унижавшим детей. Могла кричать на ученика, что он дебил, и подбивать класс посмеяться. Я бунтовал, и она меня не взлюбила.

Как-то на уроке, она схватила меня за ухо и потащила в учительскую. По пути я вырвался, но не убежал — пошёл рядом. Зайдя в учительскую, она начала верещать: либо я, либо она. Все учителя были в шоке. Итог: на следующем уроке я уже сидел в другом классе. А к концу дня влюбился в нашу классную учительницу. Это было как рай и ад. Она медленно, всегда с улыбкой, рассказывала предмет и постоянно спрашивала, всё ли понятно. Объясняла спокойно, если непонятно. Была красивая, утончённая — знаете, как в книгах аристократов описывают. Я стал учиться немного лучше и уже не срывал уроки. Мне повезло доучиться с ней до конца года.

Я, как всегда, вытянул лотерею, и на моём поколении решили провести эксперимент: разделить учеников по успеваемости и поведению на классы. Так как у меня был конфликт с учительницей младших классов, которая в итоге стала завучем, я попал в Е-класс. «Е» — ниже падать было некуда. Элита из элит. Я прошёл в этом классе и Афганистан, и все войны вместе взятые. У нас была девочка, занимавшаяся греблей. Так вот, она как-то била моего одноклассника, который, на минуточку, со мной занимался американским футболом и был одним из центральных игроков. Била она его партой. Не линейкой, не портфелем и даже не стулом — именно партой. Класс был как на подбор. Занятия были формальностью, все учителя шли к нам как на каторгу. У них, что ни урок — был праздник.

Я дрался, почти каждую неделю, за школой, и мне это не нравилось. Видел подстрекателей: более мелкие, они стравливали неодарённых интеллектом одноклассников и в хаосе избегали драк, оставаясь в топе. Это был третий путь — анализ и управление. Я был не глуп и решил попробовать. Когда не срабатывал — прибегал к первому. Так, путём проб и синяков, наладил классный быт.

Сдружился с тёзкой Денисом, и мы сели за одну парту. Он был довольно умным, сообразительным, но помельче меня, хотя тоже спортивный. Сидели на последней парте и подстрекали весь класс. Шутили и подкалывали, не только одноклассников, но и преподавателей. Например, у одноклассника Юрия Клюева (ура, прости за всё) папа работал на аэродроме и имел доступ к дюралюминию, магнию и другим странным металлам. Как-то утром прибегает Юра, достаёт свёрток газеты и говорит: «Сейчас я вам покажу» — кладёт на учительский стол и собирается поджигать. Мы же не глупые. Говорим: «Юра, ты тупой? Нас за учительский стол кончат. Давай перевернём стул, поставим на стол, а потом уже твой пакет». Перевернули стул на стол и торжественно подожгли свёрток. Шоу было впечатляющее: фейерверк в метр взвился вверх — сотни бенгальских огней,вперемешку с яркими, разноцветными вспышками. Класс заволокло едким дымом, выползали на карачках, ничего не видно. Дым заполнил коридоры, и уже через пять минут, завуч с учительницей русского языка ,проветривали кабинет.

Эта хрень прожгла и стул, и стол, и линолеум до бетона. Так проходил наш стандартный день. Спички в замок, чтобы не могли утром открыть класс перед контрольной, — это самое простое, что мы делали. Одно могу сказать: наш класс выигрывал все спортивные соревнования в параллели! Не потому, что был самым спортивным, а потому что после школы идти домой, проиграв нам, было спокойнее.

В те годы был классный журнал, куда ставили оценки. И тут мы отличились. Я как-то увидел, как преподаватель выводит чернила вонючей жидкостью. На вопрос, чем воняет, она выдала военную тайну, напрямую повлиявшую на нашу успеваемость. Хлорка! Мы быстро нашли эту субстанцию — целый бак стоял у уборщиц, они ею мыли полы. И о чудо — мы начали сразу учиться лучше, двоек становилось всё меньше, пока не словили с поличным. С тех пор ,даже журнал нам не доверяли.

Мы сами были виноваты в таком отношении, но это был очередной государственный эксперимент, отлично смотревшийся на бумаге. В итоге ,нас разобрали по классам, хотя, связи с одноклассниками из других классов, уже были сформированы. Нам повесили бирку неудачников и отсталых. Мы поверили в навешенные ярлыки. Были детьми, и нам пришлось подстраиваться под очередные изменения, навязанные извне.

Какой урок я вынес: всё нестабильно, стабильность — иллюзия, нужно выживать. В классе было большинство умных ребят и девочек. Просто преподавателям не хватало любви и мудрости, чтобы выстроить диалог. Им проще вешать ярлыки — мы отвечали взаимностью.

Всё менялось, когда приходил мудрый преподаватель. Таким был Ветров Юрий Владимирович. Борзый ,интеллигентный еврей, знавший себе цену. Первое занятие прошло не как у всех. Он зашёл, велел открыть новые тетрадки и записывать на внутренней стороне обложки всё, что он будет писать на доске. Большими буквами внизу страницы написал: «Ветров Юрий Владимирович» — и заставил всех переписать. Все молча выполнили. После чего сказал: «А теперь рисуем. И я не хочу, чтобы подобные знаки вы рисовали в туалете. Не хотите — изображайте в тетради истории», — и начал рисовать большой жирный круг на всю доску, а в конце поставил жирную точку в центре. Мы замерли от изумления и восторга. Учитель сам нарисовал знак пидараса на доске. А снизу были его имя, фамилия и отчество. Он громко сказал: «А теперь, все нарисовали в тетрадях». Все молча, переглядываясь, нарисовали. Он знал, что мы толпа, и работал с толпой гениально и обезоруживающе. Все туалеты были расписаны пожеланиями от учеников учителям, но про него не было ни строчки. Не было смысла. Я открыл тетрадь истории и на титульном листе видел: «Ветров Юрий Владимирович — пидарас». И я был с этим не согласен.

Он был человеком принципов. Всегда, приходя в класс, вызывал рандомно людей и ставил три двойки за урок. Или опрашивал весь класс. Была ситуация: «Лагуткин — вопрос». Лагуткин мычит, не знает, что ответить. «Садись, два». «Дроздов — вопрос». Дроздов мычит. «Садись, два». «Ильина — вопрос». Ильина, бекая-мекая, пытается ответить. «Садись, два». «Бунин — вопрос». Я встаю и с улыбкой: «Так уже есть три двойки». Он молча посмотрел в журнал. «Бунин, садись». Открыли тетради — тема урока: история древнего мира. Я никогда не записывал его лекции, слушал как захватывающие истории, но плохо запоминал даты. Поэтому у меня было четыре, а не пять. У меня был язык без костей, мог пересказывать эмоционально, описывая красочно, додумывая логичные подробности. Он, видя, что знаю материал, быстро сажал на место, потому что я мог не один урок рассказывать про палку-копалку. А мне это и нужно было: когда он сомневался в знаниях, начинал валить вопросами с датами и с гордостью называл себя бульдозером дат.

Это был очередной урок: используй свою сильную сторону, избегай слабостей.

В седьмом классе появился предмет под названием физика. Как всегда, всё зависело от преподавателя. Она была жёсткой, хладнокровной, грубой — мы не взлюбили её все сразу. Да и предмет не зашёл. Но, нужно отдать должное моей маме. Она проявила любовь и терпение. Как-то вечером села рядом и начала рассказывать, что такое физика.

— Вот слышишь, дверь скрипит. Это закон трения. Смазать — трение исчезнет. А вот отпускаем учебник, и он падает на стол. Упал с хлопком и раскрылся. Это закон тяготения. Всё в мире — физика. Рассветы, закаты — всё это физика.

После этих слов я задумался и сосредоточился. Она открыла учебник и на примере законов, начала рассказывать на жизненных примерах. Я понял физику за вечер. С тех пор, это стал мой любимый предмет. Мы с одноклассником чуть ли не дрались, кто будет отвечать. За две четверти, я стал лучшим учеником по физике во всех параллелях. Ни одной тройки, не говоря уже про двойки. Пару четвёрок, а так — одни пятёрки. Для меня это была игра, в которой я разобрался, и я гордился этим. Это был единственный предмет, который я ждал. Спасибо, мама.

Как-то пришли в кабинет физики, и учитель объявила контрольную. Я был в предвкушении. Сидел, ждал, пока раздадут тетради. Все открыли и начали писать. Мне тетрадь не дали. Подошёл к преподавательнице, сказал, что у меня тетради нет. Она спросила одноклассника, почему мне не дал. Тот, краснея, смотря мне в лицо соврал, что давал ещё на первом уроке. Я,возмущенный такой наглостью, начал доказывать, что он врёт. Учительница успокаивала. Я взял себя в руки, сказал, что могу решить на листочке. Каково было моё удивление, когда она ответила, что нельзя на листочке, будет двойка. Я пытался ей объяснить, но она была непоколебима и выставила меня за дверь. Я негодовал, пошёл домой. Жил возле школы, через пять минут был дома. Отец спросил, почему так рано, и я рассказал. Он молча оделся и мы пошли в школу. Чтобы вы понимали: это был первый и последний раз, когда мой отец пошёл в школу.

Придя в класс, он позвал учительницу, попросил дать мне шанс. Говорил при ней, что мне нравится предмет, и если не дать шанс, я забью на физику и они все пожалеют. Отец хорошо меня знал. Спокойно разговаривал, но увидел её равнодушие и непонимание, попрощался, и мы молча пошли домой.

За ту контрольную поставили двойку не потому, что я не знал, а потому что она нас не любила, и её принципы были важнее знаний и счастья детей. Это поменяло моё отношение к предмету и учителю полностью. Мне стало не просто всё равно — я стал ненавидеть. Начал срывать уроки под разным соусом. Например, пришли, увидели на столе электросхему, и на перемене напихали в неё петард. Понятное дело, что произошло, когда подали электричество. Это доказывало, что физику я знал.

Так у нас сменилось три преподавателя, пока не пришёл подбухивающий, но добрый мужичок и стал не только учителем физики, но и классным руководителем.

По итогу эксперимент закрыли, и наш класс расформировали по другим. Я неплохо учился, и меня с Денисом и Дроздовым запихнули в А-класс. Это был тихий ужас по сравнению с Е-классом. Если мы знали ответ, выкрикивали с места, а весь класс ,с недоумением смотрел и аккуратно ,под прямым углом ,тянул руку. Так я узнал, что есть система, которая тебя уравнивает. Есть любимчики, кто правильно выполняет условия. Не задачу решает, а условия. Где все умные, умным быть мало! Тебя уже начинают выбирать: удобный или нет. Я был против системы. Е-класс воспитал во мне борьбу и включил кнопку выживания. Бить тут никого не нужно было, и тебя никто не хотел бить. Они тоже были стадом, но другим. Аккуратным, заученным, но тоже стадом. Я протянул недолго и через пару месяцев попросился в Г-класс. Он был ближе мне, а Дроздов и Денис остались там.

Уже в старших классах, из-за подвешенного языка, попал в команду школьного КВН. Это было довольно весело: можно было не ходить на уроки, а сидеть репетировать и прикалываться в актовом зале. Мне нравилось дурачиться на сцене и всех смешить. Часто ездили на конкурсы в разные школы. Даже в конце года заняли второе место среди школ города. Самое смешное — когда вернулись с финала , нас награждали в актовом зале. После награждения, за кулисами ,подходили учителя, поздравляли. В этот момент подошла Анна Иосифовна. Обняла меня: «Ты мой любимчик, я всегда знала, что из тебя толк получится. Я столько в тебя вложила!». Я еле сдержался, чтобы не высказать всё в лицо. Сбросил её руку с плеча, поблагодарил других учителей и молча ушёл.

В нашей параллели училась милая ,спокойная девочка Лида. Отличалась только тем, что у неё что-то было с ногой или коленом, и она немного волочила ногу за собой. Её никто не дразнил и не обижал — она была доброй, улыбчивой, да ещё и девочкой! Как-то завуч зашла в класс и сообщила, что Лиде делали операцию на ноге, чтобы вылечить, а она умерла от наркоза или чего-то подобного. Для детей смерть — страшно! В моём детстве было много похорон ветеранов, и их всегда хоронили с военным оркестром. Эта музыка намертво въедается в детскую голову. Мы всей параллелью — более ста детей — были на ее похоронах ,возле подъезда. Но там ,раньше, старики-ветераны, а тут девочка, твоя сверстница!Вчера ходила по школе, улыбалась, а сейчас с бантами ,в гробу, а рядом ,воет серого цвета мать. Так пришла, но не полностью, мысль, что мы смертны.

Глава 2

У нас, в то время ,не было ни YouTube, ни интернета. Вернее, интернет только появлялся, и чтобы к нему подключиться, нужно было занимать домашнюю телефонную линию, а счёт выходил просто конский — за одну скачанную фотографию. Чтобы чему-то научиться, у тебя было всего три возможности.

Первое — школа. Там учили урокам и правильному поведению.

Второе — навыки и увлечения твоей семьи. Если в семье медики, вряд ли познаешь все тонкости гончарного искусства.

И третье — улица. Улица учила держать удар, слово и репутацию. Круг общения сводился к этим трём группам. Улица учила быстро, но больно. Школа — медленно, но методично. А семья учила, как могла, тем, что умела.

Мне повезло с дедушкой и бабушкой по маминой линии. Дед работал в правоохранительных органах. А бабушка... Нет, не бабушка — она очень не любит, когда её так называют. Мы зовём её Бу, Буня, Бабунь. Ну, например: «Бабунь, а что на ужин?» Когда я пишу эту книгу, я еду в Вильнюс, её навестить. Ей ,на данный момент, уже девяносто четыре года. Это до сих пор мудрейший человек, который проводит дни в беседах или за разгадыванием кроссвордов.

В моём детском воспитании, она принимала непосредственную роль, хоть мы и жили в разных городах. У нас в родне нет понятий «родной брат», «троюродный дядя» и так далее. Нас всех свозили к Буне на дачу ,на лето и мылись в одном тазике.

У бабушки был бассейн. Небольшой, максимум чтобы окунуться после бани. Микролягушатник. Но для нас, детей, в жару — оазис счастья!Нам нельзя было просто с утра до вечера болтаться в нём. Буня нарезала нам задачи. Она всем раздавала по эмалированной кружке, и мы шли в лес собирать землянику. Так как ,я был самым маленьким, мне давали тару грамм на двести. А вот не везло старшим девчонкам, моим сёстрам, — им давали литровые.

Нас учили: всё можно получить, но нужно немного потрудиться. Я, как самый мелкий и хитрый, начинал ныть сёстрам, и они помогали собрать мою порцию — ведь большую часть я собирал себе в рот. Лесная земляника — одна из чудеснейших ягод, какие мне доводилось пробовать. Сладкая, чуть кисловатая, с едва уловимой ноткой горчинки.

Все семьи тогда были похожи и одинаковые. Вообще ,непонятно было, у кого деньги, власть или связи. Все ездили на одинаковых машинах, одинаково одевались, у всех стояла одинаковая мебель. Звучит странно для нынешнего поколения, но в этом была своя романтика.

Я, как уже говорил, жил и рос, как мне казалось, в обычной семье. Мы ничем не выделялись. Типичная квартира, правда, мебель из ГДР. Что нас отличало — так это холодильники.

Мы часто после школы шли к кому-то домой, у кого нет родителей. Как и все голодные сверстники, первым делом заглядывали в холодильник. Я помню, как пришли к Виктору: его мама работала на фабрике, где делали глазированные сырки. Весь холодильник был забит этим творожным лакомством.

Моя мама работала инженером на рыбокомплексе — вся рыба, морожёная, консервированная или живая, поступала и распределялась через них, как я понимаю. Работники в первую очередь имели доступ к этим товарам. Тогда зарплату могли выдать продукцией — например, три ящика рыбных консервов. Кому не повезло, могли дать и велосипеды. Одним словом, в то время не продавали: был обмен живыми товарами, бартер на всё.

Так я понял, что консервы, которыми был завален наш холодильник, — чистое золото. Кильку в томате любили все. Как-то маме на работе досталось по большому блату, двадцать ящиков мороженого камчатского краба. Это было зимой, и родители сложили это богатство на незастеклённом балконе. Зимы тогда были морозные, и наш балкон превратился в большую морозилку с крабами.

Камчатский краб — самое вкусное, что я когда-либо пробовал, а я гурман ещё тот! Представьте: каждый ужин — камчатский краб. Сейчас это звучит безумно, но тогда это был выбор без выбора. Родители меняли его на свинину, и тогда мы шиковали свининой.

Поймите: всегда у кого-то лучше, чем у вас. Кто-то от безысходности ест каждый день камчатского краба или оленину и с удовольствием бы поменялся с вами на вашу тарелку. Когда у меня упал гемоглобин, мама принесла банку чёрной икры, и меня заставляли есть её ложками — у меня с рук, как от ожогов, слезала кожа. Я до сих пор не люблю чёрную икру.

Но вернёмся к деньгам, работе и мечте.

Как и все подростки, мы фантазировали и точно не понимали, чего хотим от жизни и чем хотим заниматься. Хотели просто гулять, играть и отдыхать.

Я был подростком в девяностые годы, и это была трагедия для большинства. Закрывались предприятия, люди оставались без работы и заработков, как моя мама, им нечем было кормить семьи. Сейчас я понимаю, как это страшно — пустой холодильник, а детей кормить чем-то нужно. Рушилось не просто государство, а планы целых поколений.

Я помню, как папа принёс домой свиные желудки. Мама молча чистила и готовила нам на ужин картошку с жареными желудками и луком. Я обожал это блюдо — очень вкусно. Но для мамы это был кошмар: чистить желудки — занятие мерзкое и неприятное! Но что не сделаешь ради детей. Спросите у родителей или бабушек, если не застали то время, как они питались и что чувствовали. Это были пустые полки магазинов или просто отсутствие денег, чтобы купить хоть что-то покушать. Страшное время для взрослых. Но мы, подростки, не совсем понимали, что происходит, и радовались жизни.

В старших классах я столкнулся с криминалом и всем, что его окружает. Видел, чем занимаются старшие ребята и как всё происходит. Мои родители таскали товары в Польшу на продажу, а оттуда волокли тостеры, фритюрницы, кроссовки и прочее барахло. Я не работал, а со сверстниками промышлял всякой ерундой.

Время шло, и школу я заканчивал уже в девяносто седьмом. За окном была другая страна. Народ зарабатывал как мог, бабушки продавали семечки, стаканчиками в кулечки из газеты. Повсюду были киоски, в которых продавались сигареты поштучно, а на всех рынках и стадионах, выросли стихийные бутики на картонках. Криминал немного подмяли, и в стране было более-менее спокойно. Работы особо не было и все крутились как могли.

Я, как и все сверстники, занимался всякой ерундой и грезил о великом. Мой отец начал ездить в Германию, на заработки. Он ехал на два, три месяца и там работал у знакомого немца ,на стройке. Они строили коттеджи, и по итогу пару месяцев ,он возвращался на купленном автомобиле, забитом всякими подарками. Когда он вернулся с очередной ,такой поездки, привёз мне кроссовки немецкой фирмы. Это был не Adidas, и я очень расстроился ,и высказал ему, как подросток, своё «фу». В то время все подростки ходили в кроссовках белорусской фирмы, или, у кого были деньги, все покупали Adidas. Сейчас звучит странно, но в то время мы перепродавали б/у вещи друг другу. Одни кроссовки ,за свою жизнь ,могли сменить с десяток владельцев. Кроссовки перепродавались ,как сейчас автомобили — только среди подростков. И вот мне подарили не новую BMW, а Opel! Хотя я ездил на стареньких Жигулях. Сейчас я понимаю, как тяжело было отцу зарабатывать на эти кроссовки, и как я был не прав. Но, в тот момент ,я был молод и глуп. Отец поступил, как мудрый человек. Он просто сказал, что с этой минуты у меня нет карманных денег, и я одеваюсь сам ,за свои деньги. Итог: я вечно стрелял у всех деньги, и у соседа в том числе.

Как-то раз я попросил одолжить сто долларов, а он предложил работу. Им нужны были грузчики, чтобы разгружать свиные туши на рынке. Предложил неплохие деньги, и я, подбив товарища, согласился.

Чтобы вы понимали: на тот момент, я был очень брезгливый и заставлял маму порезать мясо перед отъездом на дачу, чтобы потом вилкой, не дотрагиваясь до мяса, мог приготовить себе ужин.

Моя работа заключалась в том, что я летом ,в шесть утра приходил к соседу, будил его вместо будильника, и ,пока он был в душе, делал ему и себе кофе. После чего ,мы ехали на рынок, и в семь утра приезжала машина, которую мы с товарищем разгружали. Работа была тяжёлая и грязная. По началу ,меня воротило от запаха и в целом, от всего происходящего. Туши весили от шестидесяти до ста двадцати килограммов, а свиноматки — и того больше. За пару дней джинсы ,в которых мы работали, превращались в жирную кровавую тряпку. Мы работали максимум полтора часа, а потом я был свободен на весь день. Да мы уставали и я быстро сорвал спину. Но я зарабатывал очень не плохо и мог покупать себе вещи. Со временем ,брезгливость прошла.

Потом нас переманили конкуренты, предложив из принципа ,в два раза больше денег. Так мы начали работать на Михаила и его команду. Я видел, как делаются большие деньги, и как ребята выживают в непростых условиях.

Была ситуация, когда мы приехали на рынок, а машина не пришла. Продавцы шептались и были озабочены. Через полчаса к нам подошли ребята и сказали: «Есть проблема, поехали подзаработаете». Мы прыгнули с товарищем в машину и поехали.

Ехали на бойню по лесной дорожке, пока не выехали к искусственному водохранилищу, где на обочине стояло человек пятнадцать мужиков, а трактор что-то тянул из воды. Мы вышли и молча смотрели, как стальными тросами вытаскивают... Мгновение — и мы увидели крышку скотовоза. Это такой металлический фургон, на котором на бойню возят свиней. Он медленно выезжал на дорогу в полной тишине. Из всех отверстий ручьями текла вода.

Я подошёл к владельцу бойни и спросил, что произошло. Он рассказал, что их решили подставить и продали ворованных свиней. На бойне была облава, чтобы взять их с поличным. Но они обыграли и приказали водителю утопить всё. Концы в воду. Милиция, ОБЭП были в шоке. Они вели скотовоз по всему пути, и когда тот въехал на последний участок, убрали слежку — через три километра была бойня. Когда на бойню приехал пустой тягач без прицепа, все были в шоке. Шмонали всё утро прилегающие леса и окраины. Проезжали мимо озера в поисках прицепа много раз, но не нашли.

Когда мы выбрасывали мёртвых свиней из прицепа, я всё думал о том, с какими деньгами работают ребята. Для них фура мяса — как расходы на канцелярию, а для простой семьи, даже одна свинья —несколько месяцев сытого стола. Риски и проблемы в бизнесе — часть жизни бизнеса!Разваливаются и исчезают империи, а вы наивно полагаете, что бизнес может быть стабильным. Бизнес — это риски, и ,чем больше бизнес, тем больше риски. Даже если вы всё делаете правильно, это не значит, что вы не подвержены риску.

Через пару месяцев, я уже был не просто грузчиком: научился разделывать полутуши и начал продавать мясо на рынке. Я уже не брезговал — это стало рутинным ритуалом.