Стальное братство. Огонь над Вязьмой.

Должны быть.

Это слово он давно перестал отрицать и все больше и больше начинал привыкать к нему.

***

На открытое поле вышли в начале второго.

Оно лежало перед ними широкое, серое, с примятой прошлогодней травой и редкими тёмными пятнами. Это были либо кусты, то ли что-то другое, разобрать было сложно.

Небо над полем стало ниже, чем над лесом, или так просто казалось, потому что деревья больше не держали его края. Горизонт появился плоский, туманный и октябрьский.

Родин остановился у края леса.

Стоял и смотрел на поле. Две сотни метров, может чуть больше. За полем — лес снова, тёмный, густой. Он знал что там. Но поле было открытым, и это было плохо.

Ковальчук подошёл и встал рядом, и посмотрел туда же.

Несколько секунд они стояли молча.

— Пробежать? — тихо пспросил Ковальчук.

Родин посмотрел на цепочку позади — на Дёмина с жердью, на Соболева с костылём. Пробежать. Дёмин побежит. Соболев — нет. И ещё двое из семёрки Старцевой, которые шли тяжело.

— Нет, — сказал Родин. — Пройдём.

Ковальчук кивнул. Это кивок означал — понял, принял, выполняю.

Родин оглянулся на цепочку и жестом показал — рассредоточиться. Не идти колонной, а развернуться в широкий строй, метров пятнадцать между людьми. Патруль или наблюдатель на другой стороне поля — если есть — меньше среагирует на одиночные фигуры чем на вереницу.

Это было из того потока знаний и карты. Знания которые были — ничего более.

Цепочка начала перестраиваться — медленно и неловко. Люди не привыкли к такому, но вс равно делали, ибо так было нужно.

Воронов что-то говорил негромко сзади — помогал.

Родин ждал пока все выровняются по фронту, а потом шагнул на поле.

Трава под ногами хрустела — сухая, примятая и мёрзлая. Она была твёрдой, почти каменной — первые настоящие морозы прихватили её за ночь. Ноги шли хорошо, без той тягучей сырости которая была в лесу. Он шёл ровно, не ускоряясь и не озираясь — с той особой равномерностью которая не привлекает внимания. Это тоже было знание тела. Откуда — не важно.

Поле молчало.

Где-то справа, далеко, артиллерия ударила три раза подряд — тяжёлые, низкие удары, с промежутком в несколько секунд. Потом тишина. Потом ещё один одиночный. Это было нормально. Это была война.

Он думал о том что сейчас там — за этим полем, за этим лесом. Там была линия. Живая, держащаяся, с людьми в окопах и артиллерией на позициях и командирами которые знали что делают. Там был порядок. Не идеальный, не спокойный — война не бывает спокойной, — но порядок. После шести дней котла это слово звучало почти как обещание чего-то настоящего.

Он пересёк поле за четыре минуты.

Остановился у кромки леса и обернулся.

Тридцать человек шли через поле — широкой цепью, по двое-трое в ряд. Дёмин шёл в середине — жердь, ровный шаг, голова поднята. Соболев шёл с левого фланга — медленно, но шёл. Рядом с ним кто-то из группы Воронова держался — не поддерживая, просто рядом, чуть медленнее чем мог бы идти сам. Казалось бы — ничего такого, но на самом деле, все по-другому, ведь иногда моральная поддержка, важнее физической.

Старцева шла в правой части цепи, ближе к Дёмину.

Петров шёл один — немного отдельно от остальных, как всегда, но уже не с тем закрытым напряжённым видом который был в первые дни. Просто шёл. Ровно, молча и вперёд.

Ковальчук замыкал — как всегда. Последним.

Всё было правильно.

Родин стоял и смотрел на них и думал о том что это поле они пройдут. Что они уже почти прошли. Что тридцать человек которые вышли из котла — это тридцать человек которые живы. Это было важно. Это было важно именно так — не как победа, не как достижение. Просто как факт, как что-то настоящее и весомое.

Живые.

Последним человек шагнувшим с поля в лес был Ковальчук. В этот раз, он замыкал а не шел в авангарде вместе с Родиным. Так решил он сам. Никто ему не приказывал. Просто, он знал что ему нужно было делать и делал это.

Поле осталось позади.

Лес за ним был другим.

Это Родин почувствовал сразу — не умом, а как-то физически, как чувствуют изменение давления или запаха воздуха перед грозой. Деревья были теми же — ели, берёзы, та же мёрзлая земля, те же пятна инея на хвое. Но что-то в самом воздухе было иным. Менее настороженным. Как будто лес перестал держать спину прямо и немного расслабился.

Потом он понял.

Запах.

Слабый, почти неуловимый — дым, но не тот сырой, горький дым деревенских пожарищ и горящей техники. Другой. Прелый, нежный, почти уютный — дым человеческого жилья, дым костра который горит долго и спокойно. Запах лагеря. Запах людей которые находятся на месте, а не бегут.

Родин замедлился.

Поднял руку — сигнал остановиться. Цепочка встала.

Он стоял и слушал.

Голоса. Не отдельные слова — просто гул живой речи, который не перепутаешь ни с чем. Русская речь — он узнавал её не по словам а по ритму, по интонации, по тому особому звуку который есть в русской живой речи и которого нет в немецкой. Немецкая — короткая, отрывистая, с твёрдыми согласными. Русская — длинная, плавная, с паузами.

Свои.

Он пошёл вперёд — один, медленно, руки на виду.

Деревья расступились в небольшую просеку, а просека вывела на поляну. Большую, в полтора раза больше той где они ночевали. На краю поляны — несколько землянок, свежих, с торчащими наружу трубами. У землянок — люди в советской форме. Несколько человек у костра. Двое у деревьев с оружием.

Один из двух охранявших увидел его первым.

— Стой! — негромко, твёрдо.

— Свои, — ответил Родин спокойно. — Капитан Родин. Четвёртая танковая. Из котла. Нас тридцать человек.

Охранник смотрел на него секунду, потом оглянулся на поляну — там кто-то уже поднимался и шёл к ним.

Командир был немолодым — лет пятидесяти, в шинели с майорскими петлицами, с тёмными кругами под глазами которые говорили о том что последний нормальный сон был давно. Он подошёл и остановился в трёх шагах. Смотрел на Родина с той смесью усталости и внимательности которую Родин уже умел читать — человек который много видел за последние недели и привык к тому что из леса выходят разные люди.

— Майор Баранов, — представился он коротко. — Сорок первая стрелковая, — он сделал паузу. — Сколько человек вы говорите?

— Тридцать. Из разных частей. Двое раненых — нога и перелом, передвигаются сами, медицинская помощь нужна. С нами военфельдшер и врач.

Баранов кивнул — коротко и деловито.

— Ведите.

Когда все тридцать вышли на поляну — Родин впервые за несколько часов остановился и позволил себе просто стоять.

Не думать о маршруте. Не считать людей. Не слушать лес.

Просто стоять.

Поляна была живой — кашеварили у костра, кто-то перевязывал руку соседу, двое спорили о чём-то тихо и деловито. Обычная, человеческая, живая поляна. Тридцать его людей смешивались с теми кто был здесь — осторожно, медленно, как смешиваются две воды разной температуры.

Дёмин опустился на бревно у костра. Жердь воткнул рядом в землю. Кто-то из Барановских протянул ему кружку — дымящуюся, горячую. Дёмин взял обеими руками и просто держал, согреваясь. Не пил сразу — просто держал.

Петров стоял немного в стороне и смотрел на поляну — на людей, на костёр, на небо. Потом его лицо изменилось. Нет, он не улыбнулся, как улыбаются, когда испытывают радость или какие-то другие приятные чувства, но что-то явно произошло. Как будто что-то внутри медленно отпустило.

Ковальчук подошёл к Родину и встал рядом.

— Дошли, — произнёс Родин. Не к Ковальчуку, а просто так. Просто потому что нужно было сказать это вслух хотя бы раз.

Ковальчук не ответил сразу. Потом негромко:

— Дошли.

Это слово между ними теперь имело вес. Не такой вес как при первом разговоре — тогда в нём была и радость и потеря, и ни то ни другое не перевешивало. Сейчас вес был другой. Чище. Яснее.

Старцева разговаривала с Барановым — она подошла к нему первой и говорила быстро, деловито, перечисляя раненых. Баранов слушал, кивал, что-то говорил своим. Из землянки вышел человек в белом халате — значит здесь был свой медик. Хорошо. Старцева повернулась к нему, и уже через минуту они шли вдвоём к Соболеву.

Родин наблюдал за ней.

Надежда Старцева. За неполные двое суток с момента как они встретились у двери деревенского дома — она стала частью этой истории. Не случайной частью. Человек который остаётся когда другие уходят — это особый человек, как бы он сам себе ни объяснял это через долг или место.

Он подумал о её отце. Районный врач, земский, который ездил по деревням. Который сказал — ты умеешь больше чем думаешь. Иди и делай что умеешь.

Хороший отец знает своего ребёнка лучше чем тот знает себя сам. Это было откуда-то из того потока знаний — не факт, не цифра, просто понимание. Простое и тихое.

Баранов подошёл к Родину.

— Через час отправляем группу к основной линии, — произнёс он деловито, без вступлений. — Восемь километров. Дорога есть, не лес. Машина придёт за ранеными. Остальные пешком.

— Раненые дойдут, — сказал Родин.

Баранов посмотрел на него внимательно.

— Дойдут, — согласился он, и в этом согласии не было снисхождения. Просто человек который оценил и согласился с оценкой.

— Есть данные об экипаже четвёртой бригады? — спросил Родин. — Три человека. Механик-водитель Кузов. Двое других — имён не знаю.

Баранов покачал головой.

— Нет. Но это ничего не значит. Они приходят каждый день, маленькими группами. Может, уже вышли через другую точку.

Родин принял это как возможность, не как утешение. Это было честнее.

Час прошёл быстро.

Людей кормили — скудно, но горячим. У Барановских была крупа и немного мяса, и это было больше чем ничего. Котелок снова ходил по кругу, и снова это молчаливое движение — взял, поел, передал — было своим, понятным, человеческим.

Родин ел и думал.

Думал о том что сейчас произойдёт. Восемь километров по дороге до основной линии. Там — тыл, штаб, проверки. Там придётся отвечать на вопросы. Кто такой, откуда, что случилось с машиной. Капитан Родин Алексей Тимофеевич, четвёртая танковая бригада, Вяземский котёл.

Это он скажет.

А дальше — военный билет, петлицы, разбитый Т-34 в лесу — это всё можно объяснить. Потеря экипажа при поражении машины, выход из окружения, контузия. Контузия объясняет многое. Отсутствие памяти после контузии — это не выдумка, это бывает. Он знал это из того потока. Бывает что человек после удара по голове теряет то что было до удара и сохраняет то что умеет тело. Это медицинский факт.

Это было его объяснение. Контузия.

Он думал — достаточно ли это объяснение. Потом подумал что других у него нет и беспокоиться об этом раньше времени — трата сил.

Дёмин доел первым — он всегда ел аккуратно, медленно, не торопясь — и сидел с пустой кружкой, глядя в огонь. Нога у него, видно, болела сейчас сильнее чем в движении — это всегда так, когда останавливаешься. Тело в покое начинает чувствовать то от чего отвлекалось в движении.

Родин поймал себя на том что смотрит на него с тем же чувством которое появилось в первый день — когда нашёл его под берёзой. Что-то вроде ответственности. Не тяжёлой, не обременительной — просто чёткой. Дёмин шёл с ним шесть дней. Шёл с осколком в ноге, через бурелом и болота и мокрый лес, и дошёл.

Это что-то, да значило. Родин не стал формулировать что именно.

Петров сидел рядом с Дёминым — как обычно, плечо к плечу. Он тоже смотрел в огонь. Замок в нём немного открылся — с тех пор как сказал «спасибо» на первой поляне. Одно слово, и что-то сдвинулось. Он по-прежнему был молчаливым — это было его природой, а не только войной. Но молчание стало другим. Менее плотным.

Ковальчук допил свою кружку, поставил аккуратно на землю рядом с собой и сидел с прямой спиной, глядя туда где деревья поглощали край поляны. Он думал о чём-то. О ком-то. Родин не знал о ком — о лейтенанте под Минском, о тех четверых кто не дошёл, или о ком-то ещё, кого Родин не знал. У Ковальчука была жизнь которую Родин не знал. Жена, может дети, дом или что-то еще.

Об этом они не говорили. Не нужно было.

Через час Баранов дал сигнал к движению.

Дорога была настоящей — грунтовой, разбитой тяжёлой техникой, но дорогой. Не лесная тропа, не бурелом, не болотный край. Два следа колеи, широкие, с вмятинами и выбоинами, обочина с пожухлой осенней травой.

Идти было легче, чем в лесу. Тело сразу почувствовало разницу — ровная поверхность, не нужно выбирать куда поставить ногу, не нужно огибать деревья. Просто идти.

Тридцать человек растянулись по дороге — в колонну по двое. Впереди шли двое Барановских с оружием. За ними — Родин. За ним — остальные.

Ковальчук был рядом.

Они шли и молчали. Молчание было другим — не напряжённым молчанием леса когда слушаешь каждый звук, а просто молчанием усталых людей которые идут и думают о своём.

Родин думал о том что этот день — последний день этой части. Шесть дней от разбитого танка в лесу до этой дороги. Шесть дней с белой пустотой там где должна быть память. Шесть дней с этой картой в голове, с тремя людьми которые стали четырьмя, потом одиннадцатью, потом тридцатью.

Он думал о том что будет дальше.

Штаб. Проверки. Потом — что? Новое назначение? Новый танк? Четвёртая бригада ещё существует как соединение, или котёл её тоже поглотил? Это он не знал. Карта в голове была статичной и на вопросы о будущем не отвечала.

Будущее было настоящим пробелом — в отличие от пустоты прошлого, которая была тихой и ровной, будущее было просто неизвестным. Разница маленькая, но была. Пустота не пугает. Неизвестность — это другое.

Он поймал эту мысль и отложил в сторону.

Одно дело делается за раз. Сначала дойти. Потом штаб. Потом что скажут.

Дорога шла через редкий сосняк — сосны стояли высокие, прямые, с тёмными стволами и рыжей хвоей на ветвях. Под ними лежал ковёр из опавшей хвои — мягкий, рыжий, уже с тонким белым налётом инея поверху. Красиво, если позволить себе это слово. Родин подумал что позволит.

Иней на рыжей хвое в пасмурный октябрьский день — это красиво. Просто красиво, без всяких усложнений. Война не отменяет красоту. Это он понял за шесть дней — или вспомнил, или понял заново, без старой памяти. Неважно. Главное что понял.

Дёмин шёл ровно. Жердь стучала о грунт дороги иначе чем в лесу — звонче, суше. Раз, два. Раз, два. Он смотрел вперёд, на дорогу. Лицо у него сейчас было таким — спокойным, немного отсутствующим. Он думал о чём-то своём. Может, о матери в огороде. Может, о Крыме который хотел увидеть. Может, просто об этой дороге и о том что она ведёт куда-то живому.

Родин надеялся что о Крыме.

Море, которое тёплое и солёное и пахнет не как у нас. Дёмин должен его увидеть. Это казалось важным — не сентиментально, а просто важным. Один конкретный человек должен доехать до моря.

Может, это и есть то за что стоит воевать. Не за большое и абстрактное — за маленькое и конкретное. За то чтобы один парень из деревни под Воронежем, который пошёл в военкомат пешком двадцать километров и три недели провёл в котле с осколком в ноге — доехал до Крыма. Увидел море.

Это была маленькая мысль. Но она была настоящей.

Через три километра дорога вышла из сосняка и пошла через поле — широкое, пустое, с далёким горизонтом. Небо над полем открылось полностью — серое, низкое, октябрьское. То самое небо без злости и без красоты, просто никакое. Оно всё такое же. Оно не изменилось за шесть дней.

Это было странно — смотреть на это небо и понимать что оно то же самое что было в первый день. Когда лежал один в лесу и не знал кто такой.

А он изменился.

Не в том смысле что вспомнил. Нет. Пустота никуда не делась. Малые Ключи, мать, жизнь до военного билета — всё по-прежнему было белым ровным экраном. Но что-то другое изменилось. Что-то что трудно назвать точным словом. Может — наполненность. Не памятью. Людьми. Дёминым, Ковальчуком, Петровым, Старцевой. Историями которые они рассказали и которые он слышал. Матерью в огороде. Лейтенантом под Минском которого больше нет. Отцом из Рязани который сказал — иди и делай что умеешь.

Это не его истории. Но они теперь в нём. И это не пустота.

Он думал об этом и шёл по дороге через поле, и серое небо висело над ним как всегда.

Впереди показалось — сначала как тёмная линия на горизонте, потом как силуэты, потом как отдельные деревья и строения. Деревня. Большая, живая — дымили трубы, видно было движение. И что-то ещё — Родин присмотрелся.

Техника. Тёмные силуэты у края деревни. Грузовики. И ещё что-то, низкое, широкое.

Он присмотрелся ещё.

Танки.

Сердце сделало что-то странное. Не дрогнуло — просто отозвалось. Как отзывается нога на знакомую дорогу. Тело помнило. Руки помнили. И вот теперь — когда увидел силуэты на расстоянии — что-то в груди тихо и ровно отозвалось.

Т-34. Это был он. Родин просто знал это.

Он шёл и смотрел на них и думал что там, у этих машин, есть экипажи. Люди которые знают что он знает. Командиры которые слышат бой через броню. Механики которые чувствуют машину через рычаги. Заряжающие которые работают в тесноте боевого отделения с такой скоростью что руки опережают мысль.

Это его мир. Не лес, не дорога, не поле — хотя и они тоже. Но это было чем-то особенным.

Ковальчук шёл рядом — чуть сзади и правее, как всегда. Родин почувствовал его присутствие раньше чем увидел — по тому как изменился воздух рядом, по тихому хрусту шагов. За шесть дней он научился чувствовать каждого из своих по звуку. Дёмин — жердь и лёгкий шаг. Петров — тихо, почти бесшумно. Ковальчук — ровно, основательно, как идёт человек который давно не тратит сил лишних.

Они стояли рядом и смотрели на силуэты танков у деревни.

Т-34. Три машины — две у края дороги, одна чуть в стороне, под деревьями. Башни развёрнуты — у первых двух вперёд, у третьей вбок. Третья, может, стояла давно — или механик просто не довернул. Это не важно. Важно что стоят. Живые, не горелые.

— Ваши? — спросил Ковальчук. Просто так. Не ожидая ответа.

— Мои, — сказал Родин.

Это слово вышло само и он его не остановил.

Они стояли ещё минуту. Потом Ковальчук кивнул — не ему, просто кивнул — и пошёл вперёд, к деревне. Родин пошёл рядом.

***

Деревня принимала их деловито.

Не торжественно, не с объятиями — просто деловито. Люди в советской форме, много людей, техника у домов, дым из труб. Кто-то кричал команду, кто-то нёс ящики, двое спорили о чём-то у грузовика. Живое, настоящее, своё.

Родина остановил дозорный у въезда — молодой, серьёзный, с винтовкой. Документы. Родин показал военный билет. Дозорный посмотрел, кивнул, пропустил.

Тридцать человек входили в деревню по одному, по двое — кто как шёл. Дозорный смотрел на каждого с той же серьёзностью. Делал своё дело.

Их направили в крайний дом — большой, пятистенный, с самодельной табличкой на двери. Штаб. Воронов пошёл туда сразу — доложить. Родин пошёл следом. Остальные остались ждать во дворе.

Штаб был как штаб. Карта на столе — настоящая, с отметками. Двое с телефонными трубками. Майор за столом — немолодой, с усталым лицом и цепким взглядом. Он поднял голову когда вошли.

Воронов доложил коротко: группа из котла, тридцать человек, вышли через северный коридор, потерь нет, двое раненых.

Майор выслушал, посмотрел на Родина.

— Капитан?

— Родин. Четвёртая танковая бригада.

— Из котла?

— Да. Шесть дней.

Майор кивнул. Что-то написал. Спросил — машина, экипаж, последняя позиция. Родин отвечал коротко и точно. Майор записывал. Это была нормальная процедура — фильтрация, проверка. Родин знал это и не тяготился.

Когда с основным было покончено, майор отложил карандаш и посмотрел на него иначе — не как на объект учёта, а как на человека.

— Контузия? — спросил он, глядя на тонкий шрам у правого виска.

— Да. Память частично не восстановилась.

— К медикам зайдёшь.

— Зайду.

Майор кивнул. Разговор был окончен.

Двор был уже оживлённым когда Родин вышел.

Раненых забрали санитары — Соболева и кого-то из Вороновской семёрки. Дёмин стоял в стороне и наблюдал за этим с тем спокойным видом которым смотрят когда всё в порядке и можно просто стоять и смотреть.

Петров сидел на бревне у стены — колени вместе, руки на коленях. Смотрел на улицу. Деревню. Технику. Людей. Смотрел так, как смотришь когда давно не видел всего этого сразу — живого, шумного и настоящего. В его лице что-то было другим. Не радость и не облегчение — что-то тише и глубже. Что-то что появляется когда долго сжимал и наконец можно разжать.

Ковальчук стоял у ворот и курил — Родин увидел у него в руке папиросу, откуда-то взявшуюся. Пустил кольцо дыма в холодный воздух. Посмотрел на Родина.

— Как? — спросил он.

— Нормально. Записали, отпустили.

— К танкам сходишь?

Родин помолчал секунду.

— Схожу.

Ковальчук кивнул и снова затянулся.

Родин пошёл к краю деревни — туда где стояли три машины. Шёл медленно, не торопясь. Ноги несли сами.

Он остановился у первого танка. Т-34, ранний, с поручневой антенной. На броне — несколько вмятин от осколков, не пробоин. Ходовая целая. Люки задраены. Машина стояла тихо, холодная, ждущая.

Родин положил ладонь на броню.

Металл был холодным — октябрьским, промёрзшим, почти влажным. Но под рукой что-то отозвалось — не воспоминание, не картинка. Просто знакомость. Тело знало этот металл. Знало его температуру, его фактуру, звук который он издаёт когда стучишь. Знало как пахнет внутри боевого отделения — дизель, масло, сгоревший пороховой газ.

Он стоял и держал руку на броне.

Думал о своём разбитом Т-34 в лесу. Он там остался — с разорванной гусеницей, с пробоиной в борту, с дымом из боевого отделения который уже давно стих. Где-то там лежит шлемофон с запиской от Кузова. Может, Кузов уже вышел. Может, нашёл другую дорогу. Может, где-то здесь, в этой деревне или в соседней — сидит и пьёт чай из казённой кружки.

Может.

Он убрал руку с брони и сделал шаг назад. Посмотрел на машину целиком. На следующую. На третью под деревьями.

Это была его работа. Не лес, не дорога — хотя и они тоже. Но вот это — здесь, в этой стали, в этой броне которая помнит то чего не помнит голова. Это его место.

Он это знал. Не из военного билета и не из документов.

Просто знал.

Старцева нашла его у танков.

Она подошла со стороны, остановилась рядом. Смотрела на машину секунду, потом на него.

— Медик ждёт, — сказала она.

— Иду.

Она не уходила.

— Соколов уже работает с Соболевым, — произнесла она. — Говорит — нога срастётся нормально. Просто долго.

— Хорошо.

— Дёмин тоже у него. Нога через неделю будет лучше. — Пауза. — Если не ходить.

— Не будет ходить.

— Не будет, — согласилась она.

Они молчали немного. Ветер прошёл по деревне, тронул ветки, улёгся.

— Вы остаётесь здесь? — спросил Родин.

Старцева подумала.

— Не знаю ещё. Соколов сказал что здесь нужны руки. Пока сказал здесь — значит здесь.

Родин кивнул. Это звучало как она — без лишних слов, просто по существу.

— А вы?

— Решится, — ответил он. — Там видно будет.

Она посмотрела на него с тем прямым взглядом которым смотрела всегда — оценивающим, но без давления.

— То что вы говорили тогда, — произнесла Старцева — Про руки, что помнят, — она сделала паузу. — Вы это вы, и этого у вас не отнять.

Родин посмотрел на неё, потом на броню перед собой, а затем снова на военфельдшера.

— Может быть, — ответил он и тяжело вздохнул.

— Не может быть, — произнесла Старцева. — Я видела. Шесть дней видела как вы идёте. Это не случайный человек без памяти. Это человек который знает что делает.

Родин ничего не ответил. Потому что ответить ей было нечего. Или потому что ответ был уже и так понятен.

Старцева кивнула. Повернулась и пошла к дому.

Он смотрел ей вслед.

Надежда Старцева. Военфельдшер из Рязани, дочь земского врача, которая не ушла когда могла уйти. Которая писала в тетрадку при свече потому что верила что это будет прочитано. Которая сказала — это не мало, и это не мало, и остальное — приложится.

Может, она права. Может, нет.

На войне в октябре сорок первого — нет способа знать это заранее.

К медику он зашёл после.

Тот осмотрел голову, расспросил о памяти — когда, как, что помнит, что нет. Записал. Сказал — контузия, это бывает. Память может вернуться частично или не вернуться совсем. Есть люди которые живут так годами. Работают, воюют, помнят как делать своё дело — и не помнят лица близких.

— Жить можно? — спросил Родин.

— Жить можно, — ответил медик без иронии. — Воевать тоже. Если голова не болит.

— Не болит.

— Тогда пока без ограничений.