Бездонная Пустота

-Пётр Савельич! Нужно немедленно передавать данные на берег! Это катастрофа, здесь феномен планетарного масштаба! В Охотском море открылась мёртвая зона!

Капитан, выслушав наши сбивчивые, безумные объяснения и взглянув на экран анализатора, спорить не стал. Лицо старого моряка осунулось. Вид заглохшего судна посреди кипящего пузырями мёртвого штиля убеждал лучше любых научных терминов.

-Радист! – рявкнул капитан, врываясь в радиорубку. – Вызывай Магадан. Передавай наши координаты и экстренное сообщение об экологической аномалии. Давай на частоте гражданской обороны, если гражданские каналы забиты.

В радиорубке пахло перегретыми лампами. Радист, молодой парень по имени Витька, судорожно крутил ручки старого советского передатчика. Из динамиков лез сплошной, оглушительный статический треск. Глухой, белый шум, сквозь который, казалось, пробивался чей-то далёкий, задыхающийся вздох.

-Не пробивается, Пётр Савельич! – крикнул Витька, не снимая наушников. – Эфир словно забит подушками. Сигнал на берег уходит, стрелки амперметра прыгают, передача идёт, но ответа нет! Нас никто не слышит! Какая-то глушилка прямо под нами!

-Жми ещё! – капитан навис над его плечом. – Передавай код аномалии по кругу!

И тут треск в динамиках резко прекратился. Наступила мёртвая, звенящая тишина. Световые индикаторы на радиостанции замигали густым, багровым светом. А затем из динамика раздался чистый, чёткий, механический звук.

Пиии… Пи… Пиии… Пиии…

Звук шёл не сверху, не из атмосферы. Он шёл откуда-то снизу, словно передатчик ловил волны, идущие сквозь стальное днище нашего “Ориона”. Это была азбука Морзе. Звуки резали тишину каюты с хирургической точностью, ритмично, без единого сбоя.

Пётр Савельич, бывший военный моряк, мгновенно замер. Его глаза расширились, а папироса, которую он держал в зубах, выпала на засаленный пол. Он начал неосознанно, одними губами, переводить точки и тире, которые чеканил динамик.

-Девять… – прошептал капитан, и его голос сорвался на хрип. – …четыре… два… Это координаты? Нет. Стоп.

Звук сменил тональность, став чуть тяжелее. Пётр Савельич сделал шаг назад, словно радиостанция превратилась в гремучую змею. На его лбу выступили крупные капли пота.

-Что там, Пётр Савельич? – тихо спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного ужаса.

Капитан медленно повернул ко мне мертвенно-бледное лицо. Его губы дрожали.

-Там человеческий текст, Серёжа… Расшифровка… Они передают: “МЫ ЗДЕСЬ. НАЙДИ НАС”. Сигнал идёт прямо со дна впадины. Из пустой воды.

ГЛАВА 5: Тень под килем

Звук радиостанции, чеканивший бесконечное “МЫ ЗДЕСЬ. НАЙДИ НАС”, внезапно оборвался, сменившись утробным, низкочастотным гулом. В радиорубке пахло палёной изоляцией. Тамара, сжав кулаки так, что побелели костяшки, бросилась обратно в лабораторию. Я – за ней. Мы судорожно пытались выжать из наших приборов хоть какие-то внятные цифры, чтобы зафиксировать характеристики этой чертовщины перед тем, как окончательно потеряем связь с реальностью.

Но бездна не позволяла себя измерить.

-Плотность не определяется! Ареометр просто застыл, шкала заблокирована! – кричал я сквозь гул аппаратуры. – Я пытаюсь замерить электропроводность, но датчик выдаёт ошибку, словно мы опустили его в расплавленный пластик, а не в воду!

-Химические связи блокируют любые волновые сигналы, Серёж! – Тамара яростно стучала по клавишам спектрометра, который выдавал на экран лишь хаотичные ломаные линии. – Это неизвестное полимерное соединение… оно работает как абсолютный изолятор. Звук сонара, радиоволны, даже электромагнитные импульсы – всё вязнет в этой воде, как в болоте. Мы слепы. Мы стоим на поверхности океана и не можем измерить даже температуру под собственным килем!

Дед стоял у дверного проёма, бледный, с остановившимся взглядом. Его губы беззвучно шевелились, повторяя буквы зашифрованного радиосигнала. Вдруг палуба под нашими ногами едва заметно… просела. Не качнулась от волны, а именно ушла вниз на пару сантиметров, словно “Орион” внезапно потяжелел в несколько раз. И в ту же секунду с треском выключились два носовых прожектора. Судно наполовину погрузилось в непроглядную, удушливую тьму. Оставшиеся поисковые огни тускло жёлтыми конусами резали плотный маревый туман. Из динамиков на мостике раздался хриплый, панический крик Петра Савельича:

-Всем занять свои места! Вороновы, Серова – во внутренние помещения, живо!

Я выскочил на палубу и замер у лееров, не в силах пошевелиться. В тусклом свете оставшихся фонарей я увидел, как под идеально гладким, зеркальным слоем Охотского моря что-то пришло в движение. Из бездны, поднимаясь к самой поверхности, шла гигантская, глухая, бесшумная волна. Но это была не волна от ветра. Под стальным дном “Ориона” медленно проплывало нечто. Чёрный, колоссальный силуэт, искажающий саму структуру воды, растянулся на сотни метров. Живая пульсирующая масса, окутанная миллиардами тех самых круглых, не лопающихся пузырей, двигалась прямо под нами. Корпус судна заскрипел от чудовищного гидравлического давления. Вода за бортом на секунду вздыбилась холмом, приподнимая многотонный “Орион”, словно щепку, а затем плавно опустила обратно. От этого беззвучного движения под килем у меня перехватило дыхание, а в ушах снова раздался тот самый шёпот из кошмара. Это существо… или этот океан… они просто прошли мимо, едва заметив наше присутствие.

В машинной рубке что-то оглушительно бабахнуло, и дизельный двигатель, до этого мёртво молчавший, внезапно взвыл на запредельных оборотах, словно испуганный зверь.

-Завелся! Малый вперёд! Право на борт! – истошно закричал капитан.

“Орион” рванул с места, закладывая такую крутую дугу, что незакреплённые ящики с грохотом полетели по палубе. Винты бешено молотили воду, судно вибрировало всем своим стальным телом, спасаясь бегством от проклятых координат. Никто больше не думал о графиках министерства или экономии государственного топлива. Мы уплывали. Экипаж бежал от бездонной пустоты в глухом, животном страхе. Через сорок восемь часов изнурительного, молчаливого перехода на предельной скорости на горизонте наконец показались серые, спасительные очертания портовых кранов и береговых построек. Хмурое утро встречало нас привычным, пахнущим мазутом и цивилизацией воздухом.

Как только “Орион” пришвартовался к ржавому пирсу, Тамара, бережно прижимая к груди брезентовую сумку с колбами, первой сошла на берег. Её лицо было серым от бессонницы, но взгляд горел лихорадочным блеском. Я шёл следом, неся тяжёлый ящик с заклинившими приборами и уродливыми мутировавшими тушами глубоководных рыб. Мы направлялись прямиком в закрытую портовую лабораторию Института океанологии. Нам нужно было сдать эти пугающие, не поддающиеся логике образцы на полноценный, масштабный анализ. Кошмар на время отступил, уступив место сухой бюрократии, но мы оба знали: данные, которые мы привезли в этих стеклянных сосудах, навсегда изменят представление человечества о том, что скрывает под собой океан. И обратного пути уже нет.

ГЛАВА 6: Особое назначение

Суша встретила нас удушливой бумажной волокитой. Три недели портовый Магадан давил на меня своими серыми пятиэтажками, криками портовых кранов и бесконечными коридорами Института океанологии. Из гидробиолога я превратился в живой экспонат для чиновников и военных. Меня вызывали в кабинеты, где пахло дорогим табаком и казенным сукном. Хмурые люди в строгих костюмах заставляли меня по десятку раз пересказывать события той ночи, поминутно восстанавливать хронологию и, главное, снова и снова чертить на карте цифры: 51°12’ северной широты, 148°34’ восточной долготы.

Я был единственным, кто вцепился в эти координаты памятью в тот момент, когда навигационные ленты “Ориона” превратились в обугленный чёрный шум. А затем пришли результаты анализов из закрытой лаборатории. И в кабинетах воцарилась гробовая тишина. Показания спектрометров и гидрохимических проб оказались не просто загадочными – они пугали. Тамаре удалось доказать, что привезенное нами полимерное соединение не было результатом сброса отходов. Это была агрессивная, разумно перестраивающаяся структура. Вещество в колбах медленно меняло свою плотность прямо на предметных стеклах микроскопов, словно подстраиваясь под освещение в комнате. В правительстве объявили режим секретности. В указанный мной квадрат Охотского моря один за другим начали уходить военные корабли и научно-исследовательские суда специального назначения. Обратно они возвращались молча, с зачехленными палубами, но по портовым слухам было ясно: Бездонная Пустота никуда не делась. Она ждала.

В один из вторников в мою съемную коммуналку без стука вошел человек в форме морского офицера. На столе передо мной легло предписание: “МНС Воронову С. В. Явиться в порт к причалу №4 для участия в экспедиции особого назначения.” Когда я пришел на пирс, у меня перехватило дыхание. Вместо нашего старого, пропахшего треской “Ориона” у причала стоял стальной гигант – “Витязь-II”. Совершенно новое научно-исследовательское судно, напичканное по последнему слову техники 1980-х. На палубе меня встретила Тамара. За эти недели она сильно похудела, но в глазах горел всё тот же лихорадочный, фанатичный блеск. Деда со мной не было – после возвращения его экстренно списали на берег по состоянию здоровья, и он заперся на даче, наотрез отказавшись общаться со стенографистами из министерства.

-Ну здравствуй, первооткрыватель, – тихо сказала Тамара, ведя меня по сияющему свежей краской коридору “Витязя”. – В этот раз мы идем не вслепую.

Она открыла тяжелую дверь грузового трюма, и я замер. Это судно готовили не для поверхностного наблюдения. Это была подготовка к войне с бездной. По центру трюма на мощных стальных цепях висел “железный гроб” – глубоководный исследовательский аппарат, матово-черная субмарина с толстыми иллюминаторами из кварцевого стекла, способная выдерживать чудовищное давление. Вокруг суетились техники в белых халатах. На стеллажах аккуратно ровными рядами стояли новейшие изолирующие костюмы для глубоководных погружений, со шлемами, похожими на головы футуристических роботов.

-Правительство выделило лучшие ресурсы, – Тамара погладила холодный борт субмарины. – Здесь установлены улучшенные гидроакустические сонары, работающие на экранированных частотах. Наш новый пилот, Леонид Кузнецов, уверяет, что их не заглушить даже жидким асфальтом. А для расшифровки донных сигналов с нами идет военный акустик, Громов. Он всю жизнь слушал американские подлодки, теперь будет слушать это ничто.

Я посмотрел на тяжелый корпус аппарата, внутри которого нам предстояло часами падать в бесконечную пустоту. На приборной панели судна моргали зеленые огоньки новейших осциллографов и эхолотов, которые должны были обмануть аномальную физику мертвой воды.

-Мы выходим сегодня на закате, Серёж, – Тамара повернулась ко мне, и её голос стал совсем тихим. – Приборы готовы. Команда готова. Океан дышит там, на наших координатах, и сигналы о помощи со дна продолжают идти каждые двенадцать минут. Мы спустимся туда и узнаем, кто нас зовет.

Я смотрел на черную обшивку субмарины, и мне казалось, что из её темного нутра на меня веет тем самым ледяным, стерильным запахом воды, которая умеет дышать. Кошмар на суше закончился. Начиналось погружение. Мы поднялись в кают-компанию “Витязя-II” – просторное помещение, обшитое светлым пластиком, которое разительно отличалось от тесного, прокуренного нутра “Ориона”. Здесь уже сидели двое. При нашем появлении разговоры стихли, и на меня уставились две пары глаз.

-Знакомьтесь, товарищи, – Тамара прошла к столу и положила на него свою неизменную брезентовую сумку. – Это Сергей Воронов. Тот самый гидробиолог, который вывел нас на точку и сохранил координаты. Сергей, это наш экипаж для глубоководного спуска.

Из-за стола поднялся коренастый, широкоплечий мужчина лет сорока пяти. На его сером свитере виднелись масляные пятна, а лицо, казалось, было высечено из куска гранита. Руку он мне пожал так, что у меня хрустнули пальцы.

-Леонид Кузнецов. Бортинженер и пилот нашей подводной лодки, – прогудел он низким, прокуренным басом. – Прошел службу на дизельных подлодках Тихоокеанского флота. С давлением и гидравликой на “ты”. Сразу скажу, Воронов: в твою “живую воду” и скачущие датчики я не верю. Техника ломается, люди паникуют – это классика. Но раз партия приказала спустить эту посудину на дно, я её спущу и подниму обратно. Живой и невредимой.

Я лишь молча кивнул, решив не спорить. Прагматизм Кузнецова внушал уважение, но я знал, что бездна быстро ломает даже самых непробиваемых реалистов. Второй мужчина подниматься не стал. Ему было на вид около пятидесяти, на нём была строгая отутюженная военная форма без знаков различия. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и лениво крутил в пальцах незажжённую папиросу. Взгляд его маленьких, цепких глаз, казалось, сканировал меня насквозь.

-Виктор Громов. Специалист по спецсвязи и гидроакустике, – сухо представился он, даже не улыбнувшись. – Моя задача – слушать. Я шестнадцать лет слушал шумы винтов иностранных субмарин в полной темноте. Поверь, парень, я отличу звуки тектонического сдвига или треск обшивки от того, что вы там поймали по радио. Координаты, говоришь, помнишь? Хорошая память. В нашем деле это полезно. Атмосфера в каюте была наэлектризованной. Мы были абсолютно разными:

Я – молодой идеалист, одержимый семейной мечтой и напуганный до чертиков;

Тамара – фанатичный ученый, готовая продать душу за новые химические связи;

Леонид – суровый технарь, верящий только в прочность стали и законы физики;

Виктор – скрытный военный, для которого эта экспедиция была стратегической задачей государственного масштаба.

-Отлично, – Тамара обвела нас взглядом. – Мы – единственный экипаж аппарата. Времени на притирку нет. Через полчаса снимаемся с якоря. Всем проверить личные вещи и занять свои посты по судовому расписанию.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль мощные сирены “Витязя-II” прорезали сгущающийся над портом туман. Колоссальные дизельные двигатели судна отозвались глухой, утробной вибрацией, от которой задрожали стекла в кают-компании. На палубе загремели тяжелые якорные цепи. Я вышел на открытое крыло мостика. Огромный стальной нос “Витязя” медленно развернулся в сторону открытого моря, разрезая серую портовую воду. С берега наша экспедиция, должно быть, выглядела величественно, но я чувствовал себя приговоренным к казни.

Позади оставались Магадан, суета чиновников и безопасная, твердая суша. Впереди, скрытое ночной темнотой и слепым туманом, раскинулось Охотское море. Огромное массивное судно стремительно набирало ход, унося нас навстречу роковым координатам – туда, где среди миллионов метров мертвой воды бился пульс Бездонной Пустоты.

ГЛАВА 7: Последний взгляд на мир

“Витязь-II” шёл на полной скорости. Огромное научно-исследовательское судно резало волны Охотского моря с уверенностью стального левиафана, но внутри этого левиафана я чувствовал себя чужеродным элементом. Отрезанным от мира. Весь следующий день я бесцельно бродил по палубам и коридорам, пытаясь рассмотреть наш новый плавучий дом. “Витязь” поражал масштабами. Это был настоящий автономный город: сияющие никелем и кафелем блоки лабораторий, автоматизированные лебёдки, огромная столовая и даже небольшая амбулатория. Всё здесь дышало мощью советской науки, подкреплённой неограниченным военным бюджетом. И всё же, за этой глянцевой вывеской скрывалось глухое, липкое напряжение. Матросы на палубе не травили анекдоты, как на “Орионе”. Они работали молча, то и дело бросая косые взгляды на зачехлённое оборудование. Они знали, куда мы идём.

Ближе к вечеру я спустился в центральный грузовой трюм. Мне хотелось побыть одному, но там я застал Леонида Кузнецова. Бортинженер сидел на перевернутом ящике и курил, не сводя глаз с подвешенного на мощных стальных талях аппарата. Я подошел ближе и впервые по-настоящему, без спешки, осмотрел субмарину. Она называлась “Чёрный Жемчуг”. Название, отдающее пиратской романтикой, совершенно не вязалось с её жутким, минималистичным видом. Субмарина была крошечной – не больше семи метров в длину. Идеально цилиндрический корпус из титанового сплава был покрыт густой, чёрной лакированной краской. В свете тусклых ламп трюма этот лак зловеще поблескивал, словно спина какого-то глубоководного гада. У неё не было выступающих частей, кроме маленьких маневровых винтов на корме. А в носовой части зиял один-единственный, огромный иллюминатор из многослойного кварцевого стекла, похожий на циклопический глаз. Семь метров стали. Наш транспорт на четверых.

-Красивая, да? – тихо выдохнул Леонид, заметив меня. Он затушил сигарету о подошву сапога. – Игрушка индивидуального пошива. Секретное КБ делало. Стенки – двойной титан, между ними композит. Официально – для исследования шельфа. Неофициально… ну, сам понимаешь. Семь метров – это предел, парень. Внутри места только-только чтобы сидеть плечом к плечу. Психологически будет тяжело. Ты как, замкнутых пространств не боишься?

-Не знаю, – честно ответил я, глядя на чёрный лак обшивки. – Не пробовал. Леонид… можно задать вопрос?

-Валяй.

-Почему я? – этот вопрос жёг меня изнутри все эти недели. – Я ведь простой гидробиолог. Мальчишка, по сути. Я никогда в жизни не погружался на глубину. Даже с обычным аквалангом на тридцать метров не нырял. Мой улов всегда поднимали сетями. Зачем меня совать в этот аппарат? Только потому, что я помню координаты? Так я их сто раз на картах записал.

Кузнецов внимательно посмотрел на меня, его суровое лицо на секунду смягчилось.

-Координаты – это само собой, Воронов. Но начальству сверху нужен тот, чьи глаза первыми это видели. Серова – химик, она видит формулы. А ты – биолог, ты смотришь на океан как на живой организм. И, если честно… твой дед, Николай Воронов, наотрез отказался плыть. Но перед тем, как запереться на своей даче, он лично подписал за тебя рекомендацию. Сказал, что Вороновы должны закончить то, что начали. Так что это твоя карма, Серёжка. Династия.

Он похлопал меня по плечу и пошёл к выходу из трюма, оставив меня наедине с “Жемчугом”. Я сел на его место. Вопросы в моей голове роились, как назойливые мухи, не давая покоя. Ладно, дед. Ладно, амбиции. Но почему простая аномалия воды вызвала столько паники на самом верху? Ну, нашли странное химическое соединение. Ну, полимер, ну, меняет плотность. В 80-е годы химия развивалась семимильными шагами, мало ли каких отходов могли сбросить в море иностранные суда или наши же секретные заводы? Почему из-за этого экстренно собирают экспедицию планетарного масштаба, строят секретные субмарины и привлекают военных связистов вроде Громова?

“Они чего-то боятся”, – подумал я, и от этой мысли по спине пробежал уже знакомый ледяной хребет. Государство испугалось не химии. Оно испугалось того, что эта химия делает воду осознанной. И этот зашифрованный сигнал… “Мы здесь”. Кто – “мы”?

Я поднялся по трапу на верхнюю палубу. Ночь уже полностью вступила в свои права. Ветер швырял в лицо ледяные брызги Охотского моря. Я подошел к борту и посмотрел назад, туда, где далеко за кормой осталась суша. Там, в тысячах километров отсюда, люди спали в своих теплых квартирах, ходили в кино, пили пиво и жили нормальной, понятной жизнью. Я бросил этот последний взгляд на привычный, безопасный мир, зная, что через несколько часов “Витязь-II” заглушит моторы на роковых координатах. И мы шагнем в пустоту, где под семью метрами чёрного лака нас будет ждать пульсирующий кошмар.

За два часа до прибытия на точку Пётр Савельич объявил по трансляции общую готовность. Нас четверых собрали в офицерской каюте правого борта – небольшом помещении, временно выделенном под штурманский пост “Чёрного Жемчуга”. По инструкции, перед спуском экипаж должен был провести здесь время в полной изоляции, чтобы пройти финальную адаптацию, сверить протоколы и, как выразился капитан, “притереться спинами”. Каюта была зажата между переборками. Два двухъярусных спальных места, намертво привинченный к полу стол и тусклая лампа под потолком, защищённая металлической сеткой. Мы оказались заперты вчетвером. Снаружи глухо и монотонно ревели турбины “Витязя”, напоминая о том, что судно неумолимо сближается с аномалией.

Тамара сидела на нижней койке, обложившись распечатками графиков. Виктор Громов устроился у двери, методично проверяя контакты на тяжёлом переносном магнитофоне для записи подводных шумов. Леонид Кузнецов крутил в руках массивный гаечный ключ – его личный талисман.

-Ну что, смертники, – Лёня криво усмехнулся, нарушая затянувшееся молчание. Он перевёл взгляд на меня. – Воронов, ты бледный, как дохлая каракатица. Расслабься. Худшее, что с нами случится – нас расплющит в лепёшку за долю секунды. Ты даже ойкнуть не успеешь. Это я тебе как подводник говорю.

-Умеешь ты успокаивать, Лёнь, – отозвался я, пытаясь попасть ногой в штанину тяжёлого гидрокостюма. Ткань была жёсткой, пахла тальком и новой резиной.

-А я не успокаиваю, я дело говорю, – Кузнецов откинулся на переборку. – Я на подлодках пятнадцать лет отпахал. Видел, как сталь течёт под нагрузкой. Железо – оно честное. Если его правильно рассчитать, оно держит. А вот чему я не верю, так это бабьим сказкам про “живую воду”. Извини, Тома, но твои отчёты выглядят так, будто их фантаст писал.

Тамара даже не подняла глаз от бумаг, лишь резко перевернула страницу.

-Леонид, ваши дизели – это технологии девятнадцатого века. То, с чем мы столкнулись – это биологическая полимеризация на наноуровне. Вода меняет свойства, реагируя на внешние раздражители. Она защищает себя. Если бы вы провели в лаборатории столько же времени, сколько я, вы бы поняли: мы имеем дело с формой жизни, которая старше человечества.

-Или с американским секретным кабелем глубоководной связи, – подал голос Громов. Он впервые за вечер заговорил, и его сухой, лишённый эмоций голос заставил всех повернуться. – Из-за которого у учёных разыгралась фантазия.

Виктор отложил магнитофон и посмотрел на меня своими холодными, немигающими глазами.

-В семьдесят втором я служил на узле связи на Камчатке. Мы поймали сигнал. Тоже чёткий, тоже ломал шифры. Командование неделю на ушах стояло, думали – базы НАТО в наших водах. Оказалось, американцы сбросили на дно гидроакустический буфер нового типа, который модулировал частоты через температурные слои. Так что, Воронов, твой дед мог просто наткнуться на отголоски старых военных игр. А зашифрованный текст… в закрытых гидросферах звук деформируется. Из обычного треска винтов эхо может сложить хоть “Интернационал”, если очень захотеть услышать.

-Я знаю, что я слышал, – тихо, но твёрдо сказал я, застёгивая глухую молнию костюма на груди. – И капитан “Ориона” слышал это. Там было написано “Найди нас”. Компьютер не отправляет сигналы о помощи человеческим языком, Громов.

-Компьютер – нет. Люди – да, – Виктор едва заметно прищурился. – Вопрос в том, чьи это люди. И почему они кричат оттуда, где радары показывают пустое дно.

Тамара резко захлопнула папку.

-Хватит. Мы спорим о теории, пока практика ждёт нас в трюме. Сергей, помоги мне с плечевыми креплениями.

Я подошел к ней, помогая зафиксировать тяжёлые композитные накладки на плечах её костюма. Тамара была совсем рядом, и я почувствовал, как её плечи мелко, едва заметно дрожат. Не от холода – от нервного истощения. Она была одержима этой бездной, но эта одержимость граничила с безумием.

-Знаете, что самое забавное? – Лёня Кузнецов поднялся со своего места, его тяжёлая фигура заняла почти всё свободное пространство каюты. Он натянул шлем костюма на руку, как рыцарскую перчатку. – Мы можем сколько угодно строить из себя героев науки или разведки. Но прямо сейчас мы все в одной лодке. Если “Жемчуг” даст течь, мы сдохнем одинаково: и физик, и химик, и биолог, и чекист. Так что давайте договоримся на берегу: там, внизу, я – закон. Если я говорю “всплываем” – мы всплываем, даже если со дна нам начнёт махать ручкой сам товарищ Брежнев. Понятно?

Мы промолчали. Но это было молчание согласия. Каждый из нас понимал, что этот суровый, пропахший мазутом мужик – наша единственная ниточка, связывающая нас с поверхностью. В этот момент динамик над дверью хриплым голосом Петра Савельича выдал короткую команду:

-Экипажу “Чёрного Жемчуга”. Мы вошли в квадрат. Двигатели глушим через пять минут. Приготовиться к переходу в шлюзовой трюм.

По каюте прошлась знакомая, леденящая волна. Турбины “Витязя-II” за стеной начали сбавлять обороты, переходя на свистящий малый ход. Огромный корабль затихал, замирая посреди Охотского моря. Мы переглянулись. Время разговоров вышло. Мы натянули тяжёлые шлемы, превращаясь в безликих, закованных в металл и резину существ, и один за другим вышли из каюты в тёмный коридор, ведущий к чёрному лакированному боку субмарины.

ГЛАВА 8: Точка невозврата