Бездонная Пустота

Погружение – это не подвиг. Это долгие часы удушающей, монотонной скуки, помноженной на страх. Мы забирались внутрь “Чёрного Жемчуга” неуклюже, задевая друг друга жёсткими наплечниками гидрокостюмов. Внутри семиметрового титанового цилиндра свободного места почти не осталось. Лёня Кузнецов втиснулся в кресло пилота перед пультом управления, Виктор Громов устроился справа от него, обложившись кабелями акустических датчиков, а мы с Тамарой скрючились на узких металлических сиденьях позади них. Над нашими головами со зловещим, окончательным хлопком закрылся тяжёлый круглый люк. Леонид провернул стопорное колесо. Витки резьбы вошли в пазы. Всё. Мир суши и большого корабля перестал для нас существовать.

Тяжёлые тали “Витязя-II” заскрипели, приподнимая наш железный гроб, а затем плавно опустили его за борт. В огромном носовом иллюминаторе с шумом взвилась пена, пронеслись миллиарды мелких пузырей, и Охотское море приняло нас в свои ледяные обьятия.

-Начинаю заполнение цистерн главного балласта, – сухо проговорил Кузнецов, щёлкая тумблерами. Сквозь титановую обшивку донёсся утробный свист и шипение врывающейся в резервуары воды.

Аппарат вздрогнул, наклонил нос и начал медленно падать вниз. Первый час не происходил ровным счётом ничего. “Чёрный Жемчуг” опускался строго по вертикали, удерживаемый маневровыми винтами. За толстым кварцевым стеклом иллюминатора расстилалась бесконечная, однообразная толща серо-зелёной воды. Но по мере продвижения вниз привычный ритм погружения начал ломаться. Плотность воды за бортом росла с каждым метром, из-за чего аппарат падал тяжелее и гораздо медленнее, чем должен был. “Чёрный Жемчуг” словно продирался сквозь невидимый, вязкий кисель.

Солнечный свет угасал неестественно, пугающе быстро. На тридцати метрах сочная зелень Охотского моря вдруг подернулась грязной серостью. На пятидесяти метрах исчезли последние намёки на солнечные блики, оставив лишь безжизненную хмурь. А уже на отметке в 85 метров солнце выключили окончательно – на целых сто метров раньше, чем это бывает в нормальной, живой воде. За бортом воцарилась глухая, первородная тьма, которую лишь частично разрезал мощный галогеновый луч нашего носового прожектора. В его свете было видно, что вода стала абсолютно, стерильно пустой. Исчезли нити сифонофор, пропали блеклые медузы и мелкий планктон. Ни единого живого организма, ни одной светящейся точки. Мёртвая зона полностью оправдывала своё название.

Я откинулся назад, пытаясь умостить затекшие в тяжелом костюме ноги. Пространства между нашими сиденьями и пультом управления было так мало, что коленями я упирался в массивную стальную пластину на полу, окрашенную той же черной краской, что и весь корпус. От нечего делать я опустил взгляд вниз и принялся разглядывать эту деталь обшивки, которую раньше, в суматохе трюма, просто не замечал. Пластина оказалась не частью силового каркаса. Это был круглый, утопленный в ровный металлический пол люк. Он был снабжен мощным механическим штурвалом-запором и тремя гидравлическими клапанами с надписями: “Заполнение”, “Продувка”, “Выравнивание давления”. Рядом в углублении переборки виднелся манометр с красной зоной на критических отметках.

-Лёнь… – я аккуратно постучал носком резинового сапога по стальному диску. Глухой, тяжелый звук отозвался где-то в самом низу аппарата. – А это еще что?

Кузнецов коротко мазнул взглядом по зеркалу заднего вида, встроенному над его панелью, и хмыкнул:

-Это наша страховка на случай, если придется работать руками, Сережа. Сухой шлюзовой колодец. Под этим диском – вторая крышка, которая выходит прямо в открытое море. Конструкторы умудрились втиснуть между балластными цистернами трубу. По одному, со скрипом, но выйти в воду оттуда можно. Если, конечно, давление позволит и жить надоест.

Я сглотнул сухую слюну. Прямо под моими ногами, за парой сантиметров титана и гидравлических затворов, прямо сейчас бесшумно проносилась ледяная Охотская бездна. Мы сидели на вершине колодца, ведущего прямиком в Ничто.

-Не думай об этом, Воронов, – сухо бросил с переднего кресла Громов, не снимая наушников. – Этот люк заварен наглухо по инструкции министерства. Мы идем как наблюдатели. Никаких выходов в воду не запланировано.

Тамара при этих словах военного лишь едва заметно прищурилась, но ничего не сказала, продолжая гипнотизировать экран экспресс-анализатора. Внутри субмарины было тихо. Слышалось лишь монотонное, свистящее дыхание четырёх человек через клапаны изолирующих костюмов да негромкий, ритмичный писк навигационных систем. Правда, этот писк становился всё более ленивым. Приборы начали работать заметно медленнее, словно электроны в платах вязли так же, как и наш корпус в этой странной воде. Индикаторы навигации обновляли данные с задержкой в несколько секунд, а стрелки аналоговых датчиков подрагивали, нестабильно замирая на делениях. Леонид хмурился, то и дело щёлкая тумблерами ручной калибровки, но пока что это отклонение контролировали, и реальной опасности оно не представляло.

-Глубина сто пятьдесят. Скорость спуска упала до ноля целых, трёх десятых, – доложил Леонид, поджав губы. Его руки спокойно лежали на штурвале. – Давление в норме. Напряжение на бортовой сети стабильное, хоть автоматика и подтормаживает.

Я перевёл взгляд на зелёный экран эхолота. Ровная линия, которая обновлялась теперь с трудом, ленивыми рывками. Из-за аномальной плотности и вязкого химического состава среды улучшенные сонары, о которых говорила Тамара, тратили гораздо больше энергии на пробитие толщи, но всё ещё исправно выдавали предсказуемую картинку. Тамара сидела неподвижно, уставившись в монитор экспресс-анализатора, который был подключен к внешнему водозаборнику. Но цифры на экране, хоть и выводились с секундным опозданием, оставались стандартными: соленость тридцать два промилле, температура плюс два градуса. Самая обычная, скучная океанская вода, если не считать её пугающей мертвенности.

-Громов, что в эфире? – не поворачивая головы, спросила Тамара.

Виктор, сидевший в массивных наушниках, лишь слегка повёл плечом.

-Статика. Обычные шумы моря. Никаких сигналов.

Я откинулся на спину, уперевшись шлемом в холодную переборку. По титановому корпусу начал расползаться могильный холод бездны, и костюмы едва справлялись с обогревом. Мы продолжали падать в это пустое, тёмное ничто. Час за часом. Метр за метром. Приборы, несмотря на свою медлительность, оставались под контролем, техника работала, и эта заторможенная, рутинная правильность пугала меня сильнее, чем любой шторм. Мы перешли точку невозврата, но океан пока просто не обращал на нас внимания.

ГЛАВА 9: Зелёный свет

Мы провалились сквозь отметку восемьсот метров, и “Чёрный Жемчуг” вдруг перестал падать. Я почувствовал это раньше, чем приборы успели пискнуть. Глухой, вязкий удар, словно наше титановое яйцо ткнулось носом в огромную подушку. Корпус коротко вздрогнул, и винты на мгновение завыли, пытаясь продавить неподатливую среду. Леонид выругался сквозь зубы и вцепился в штурвал, компенсируя рывок.

-Что за хрень? – Кузнецов с силой нажал на тумблеры, перегоняя балласт из носовых цистерн в кормовые. – У нас под килем… будто стена. Плотность ушла в разнос, щупы захлёбываются.

Тамара уже склонилась над своим анализатором, вдавив шлем почти в сам экран. Её дыхание через клапан костюма стало резче.

-Плотность подскочила на сорок процентов за три секунды. Это не термоклин, Леонид. Это граница. Мы вошли в другую среду. – Она подняла голову, и через стекло шлема я увидел, как расширились её зрачки. – Опускайся медленнее. Я хочу пробу.

-Ты хочешь, чтобы я протаранил эту стену?

-Это не стена. Это вода. Просто очень плотная вода.

Кузнецов недовольно хмыкнул, но послушно сбросил обороты винтов. “Жемчуг” накренился, заскользил вперёд и вниз, и через несколько секунд внезапно, словно лопнула невидимая плёнка, мы провалились сквозь границу. Аппарат качнуло, выровняло, и свет в иллюминаторе резко изменился. Я не сразу понял, что изменилось. За стеклом по-прежнему стояла вода. Но она была зелёной. Не серо-зелёной, как в верхних слоях, и не чернильной, как в глубине. А настоящей, яркой, болотной зелени, будто мы нырнули в гигантский аквариум с жидким нефритом. И в этой зелени… горел свет.

-Какого чёрта? Это кислота? Отходы? – сказал я.

Внизу, насколько хватало луча носового прожектора, простирался огромный кратер. Его края были неровными, поросшими чем-то, что напоминало подводные джунгли. Водоросли – нет, не водоросли, а настоящие лианы – тянулись вверх из глубины, достигая 40-50 метров. Они колыхались в медленном течении, переплетаясь в плотную, непроходимую чащу. И вся эта зелень светилась. Тусклым, болотным, неестественным фосфоресцирующим светом, который окрашивал воду в тот самый нефритовый оттенок.

Я прижался лицом к стеклу, забыв, что оно отделяет меня от сотен метров чужой воды. Через минуту за моей спиной зашуршал блокнотом Виктора Громова.

-Вашу мать, – сказал он без интонации, но я услышал в его голосе то же, что чувствовал сам. Потрясение. Он, всю жизнь слушавший шум винтов в пустоте, впервые видел что-то подобное. – Кузнецов, глубина?

-Восемьсот сорок метров. – Лёня сам не сводил глаз с иллюминатора, хотя должен был следить за панелью. – И мы… мы висим над пропастью. Эта хреновина уходит вниз. Кратер, блин. Я такого не видел даже на батискафах.

-Фотографируй, – не своим голосом сказал я. – У нас же есть камера. Мы должны это заснять.

Тамара уже доставала из герметичного кейса тяжёлый советский фотоаппарат “Киев-17”, переделанный под глубоководную съёмку. Её руки тряслись, когда она вставляла кассету с плёнкой и крепила аппарат к специальному порту на иллюминаторе.

-Леонид, опусти нас ближе. Медленно. Я хочу видеть дно.

-Там дна нет, – мрачно ответил Кузнецов, но послушно начал маневрировать. – По эхолоту – эта дыра уходит как минимум на сотню метров. И она круглая. Идеально круглая. Словно кто-то выжег её лазером.

-Опускай, – повторила Тамара.

Мы начали спускаться в кратер. Зелёный свет становился всё ярче. Теперь я различал детали. Дно кратера было покрыто плотным ковром из водорослей, которые стелились по камням, словно живой газон. Между ними торчали кораллы – не такие, как в тёплых морях. Бледные, серо-жёлтые, покрытые слизью, они напоминали куски гниющей плоти, которые зачем-то превратили в камень. На их поверхности росли странные жёлтые наросты, похожие на плоды. Они мерцали жёлтым светом, переливаясь, как лампочки в новогодней гирлянде.

-Остановись, – скомандовала Тамара. – Я хочу снять эту колонию.

Кузнецов затормозил аппарат, зависнув над дном метрах в пятнадцати. Тамара нажала на спуск – раздался сухой щелчок фотокамеры. Потом ещё. И ещё.

-Давай, Серёж, записывай, – сказала она, не отрываясь от видоискателя. – Это вторая колония – на том склоне. Видишь те лианы? Я хочу координаты, размеры, цвет.

Я вытащил из кармана костюма мятый полевой блокнот и карандаш. Писать в перчатках было неудобно, но я справился.

-Кратер диаметром 240 метров, плюс-минус… – я посмотрел на приборы, – метров 250 пятьдесят. Глубина – метров 100. Склон покрыт водорослями, высота лиан до пятидесяти метров. Кораллы на дне – серо-жёлтые, с биолюминесцентными желтыми образованиями. Температура… – я глянул на датчик и замер.

-Что там? – спросил Громов.

-Плюс 9 градусов. – Я повернулся к нему. – На глубине восемьсот метров. Это невозможно.

-Здесь всё невозможно, – тихо сказала Тамара, делая новый снимок. – Я фиксирую химический состав. Там сера. Много серы. Сероводород, сульфиды… это объясняет цвет воды. Но не объясняет, как эти водоросли фотосинтезируют на такой глубине.

-Они не фотосинтезируют, – сказал я, глядя на колышущиеся лианы. – Они светятся сами. Это хемосинтез, Тамара. Они питаются серой. Там, на дне, бьют источники. Я вижу, как пузыри поднимаются.

-Точно, – подтвердил Кузнецов, показывая на эхолот. – Термальные трещины. Несколько штук. Вода поднимается со дна и… – он запнулся. – Вы это видите?

Мы все уставились в иллюминатор. От дна кратера поднималась медленная, ленивая струя пузырей. Они были крупными, размером с кулак, и не лопались у поверхности. Они застывали в толще воды, образуя плотную, мерцающую шапку.

-Те самые пузыри, – прошептал я. – Как тогда, на “Орионе”.

-Леонид, возьми пробу воды, – приказала Тамара. – Только не из кратера. С края. Я хочу знать, насколько токсична эта среда.

Кузнецов аккуратно развернул аппарат, выводя нас на край кратера. Я услышал, как снаружи щёлкнул механизм водозаборника. Через минуту на экране анализатора Тамары побежали цифры.

-Кислотность зашкаливает. – Её голос дрогнул. – Вода содержит сернистую кислоту и сульфиды в концентрациях, смертельных для любой нормальной рыбы. Но здесь есть жизнь. – Она повернулась ко мне. – Ты видишь рыбу, Серёж?

Я прижался к стеклу и вгляделся в зелёную толщу. Поначалу я ничего не видел, кроме колышущихся лиан и желтых кораллов. Но потом заметил движение. У самого дна, среди водорослей, мелькнула тень. Длинная, узкая, почти прозрачная. Я проследил за ней взглядом, и она вынырнула на открытое пространство. Рыба была странной. Почти метр в длину, с телом, покрытым мелкими, похожими на иглы чешуйками. Она была бледно-зелёной, почти сливалась с водой, а её глаза – большие, навыкате – были ярко-жёлтыми и светились в темноте. Она двигалась медленно, лениво, перебирая длинными грудными плавниками, похожими на лохмотья. Она не пряталась от прожектора. Она просто плыла, словно не замечая нас.

-Жёлтоглазый Нарыв, – прошептал я, даже не понимая, откуда взялось это название. – Боже, Тамара, я его вижу.

-Снимай. – Она сунула мне в руки фотокамеру. – Снимай всё. Каждый кадр. Плёнки у нас много.

Я начал фотографировать. Щёлкал затвор, перематывал плёнку, снова щёлкал. Я снимал рыбу, которая проплыла мимо нас, не обращая внимания. Снимал кораллы с их жёлтыми, мерцающими плодами. Снимал лианы, поднимающиеся со дна, и пузыри, застывшие у поверхности. Я снимал этот зелёный, горящий, гниющий мир, который существовал там, где не должно было существовать ничего.

-Громов, – сказала Тамара, когда я закончил очередную кассету, – ты слышишь что-нибудь?

Военный акустик, до этого сидевший неподвижно в своих наушниках, повернул голову. Его лицо под шлемом было бледным.

-Да, – ответил он, и в его голосе впервые за всю экспедицию я услышал неуверенность. – Здесь есть звуки. Не эхо винтов, не треск льда. Это… шорохи. Какое-то движение. Много мелких звуков. Как будто мы в джунглях. Подводные джунгли, мать их.

-Записываешь? – спросил я.

-Всё, что могу. – Громов тронул рукой магнитофон. – Но качество хреновое. Среда гасит волны. Я слышу только самые сильные колебания. И ещё один звук…

Он замолк. Мы все замерли, глядя на него.

-Какой? – выдохнула Тамара.

Громов поднял на нас глаза. В них не было страха. Было то, что я видел у капитана “Ориона”, когда тот расшифровал сигнал. Осознание.

-Это дыхание. – Громов произнёс это тихо, почти шёпотом. – Внизу, под нами, кто-то или что-то очень медленно дышит. Я слышу пульс. Ритмичный. Как сердцебиение. Но очень медленное. Одно сокращение – минута, может, две.

Наступила пауза. Кузнецов первым нарушил молчание.

-Ты уверен? – спросил он, и его голос сел.

-Я 16 лет слушал океан, – ответил Громов. – Я знаю, как звучит вулкан, как трещит лед, как работают винты чужих субмарин. То, что я слышу сейчас, не имеет отношения к геологии. Это звук живого тела. Огромного живого тела.

Я перевёл взгляд на иллюминатор. Зелёная вода колыхалась за стеклом, пузыри поднимались со дна, рыба медленно проплыла мимо нас. Мы висели над кратером, в сердце мёртвой зоны, которая оказалась живой. И под нами, глубоко внизу, билось сердце.

-Кузнецов, – сказала Тамара, и её голос звучал ровно, хотя я видел, как дрожат её руки, – возьми ещё одну пробу. С самого дна. Я хочу знать, что там.

-С ума сошла? – огрызнулся Лёня. – Мы на глубине, где давления хватит, чтобы расплющить нас, если мы чихнём. Я не полезу на дно этого чертова кратера без приказа сверху.

-Приказ сверху – исследовать аномалию, – резко ответила Тамара. – Мы здесь для этого, Леонид. Для того, чтобы смотреть и записывать. Мы смотрим. Мы записываем. Спускайся на двадцать метров.

Кузнецов выругался – матом, длинно, сочно, по-матросски – но начал опускать аппарат. Я снова поднёс фотоаппарат к иллюминатору. Зелёный свет стал ярче, пузыри – крупнее. На дне кратера я увидел то, чего не заметил раньше. Прямо в центре, среди кораллов и водорослей, зияла тёмная, почти чёрная впадина. Круглая, диаметром метров сорок. Она уходила глубже, туда, куда не проникал даже наш мощный прожектор.

-Кузнецов, – сказал я, – ты видишь это?

-Вижу, блин, – ответил он. – Дыра. Прямо в центре. Кратер внутри кратера. И оттуда идёт поток. Я чувствую, как нас тянет вниз. Тамара, мы останавливаемся. Если мы полезем в эту нору – нас засосёт.

-Останавливайся, – согласилась Тамара, но её взгляд был прикован к чёрному провалу. – Сфотографируй это, Серёж.

Я навёл камеру и нажал спуск. Вспышка на секунду вырвала из темноты края впадины. Я успел заметить, что они неестественно ровные, словно отполированные. И на них – никакой растительности. Ни водорослей, ни кораллов. Только голый, гладкий камень.

-Там ничего нет, – сказал я, опуская камеру. – Жизнь кончается у края этой ямы. Как будто черта, которую никто не переступает.

Громов молчал, нахмурившись и прикрыв глаза, полностью сосредоточившись на звуках. Но когда я посмотрел на его приборы, я увидел, что лента магнитофона крутится, записывая тот самый ритмичный, утробный пульс, который доносился откуда-то снизу. Мы зависли над черным провалом. Вокруг нас простирался зелёный, светящийся, полный жизни мир, который не должен был существовать. Но он существовал. И его сердце билось где-то глубоко внизу, в бездне. Тамара подняла голову и посмотрела на меня. Через стекло шлема я увидел, как она медленно, одними губами, беззвучно произнесла слова, которые я успел забыть за эти недели. Но они мгновенно вернулись в память, и холодок пробежал по спине.

“Мы здесь. Найди нас”.

Она слышала их тоже. Я это понял, не услышав ни звука. Бездна звала нас. И мы уже не могли не ответить.

ГЛАВА 10: Живой музей

Мы зависли над чёрным провалом ещё несколько минут, прежде чем Тамара оторвалась от иллюминатора и взяла себя в руки.

-Нам нужно на дно, – сказала она, и голос её звучал так, будто она только что проснулась от глубокого сна. – Не в эту дыру. На дно кратера, рядом с ней. Я хочу увидеть растительность вблизи.

Кузнецов хмыкнул, но послушно начал маневрировать “Жемчугом”, обходя чёрную воронку по широкой дуге. Аппарат медленно опускался, и зелёный свет становился всё насыщеннее. Теперь мы висели буквально в пяти метрах над дном, и мир за иллюминатором открылся в пугающих деталях. Я прижался лицом к кварцевому стеклу, забыв про блокнот и камеру. Дно кратера было живым ковром из водорослей – они стелились плотным слоем, переплетаясь и налезая друг на друга. Некоторые тянулись вверх длинными, тонкими плетями, которые медленно колыхались в течении, словно щупальца гигантских медуз. Их цвет был насыщенным, ядовито-зелёным, и каждая водоросль светилась изнутри тусклым, болотным светом. Я достал блокнот и начал быстро зарисовывать и описывать.

Петли Повешенного – длинные, до трёх метров, лианообразные водоросли. Стебли скручены в тугие спирали, покрыты мелкими, похожими на волоски отростками, которые реагируют на движение воды. При касании спираль сжимается, захватывая проплывающих рачков. Растение медленно переваривает добычу, выделяя кислый секрет. Пахнет тухлой серой.

Серный Волдырь – шарообразное образование, диаметром до полуметра. Внешняя оболочка тонкая, полупрозрачная, внутри – газ, состоящий из сероводорода и метана. При прикосновении пузырь лопается, выпуская токсичное облако. Местные рыбы обходят его стороной. Светится слабым жёлтым светом из-за колоний симбиотических бактерий, которые живут внутри.

Я услышал, как сзади защёлкал фотоаппарат Тамары. Она снимала всё подряд, не разбирая, не выбирая ракурсы. Её дыхание через клапан шлема было частым, почти паническим, но руки работали чётко.

-Серёжа, запиши, – сказала она, не оборачиваясь. – У края воронки – колония чего-то похожего на мох. Я вижу его структуру, он покрывает камни слоем. Сфоткай.

Я перевёл взгляд на чёрный провал. Прямо у его края, на голом, отполированном камне, росло нечто пугающе красивое. Это был мох – но не зелёный, а кислотно-жёлтый, с вкраплениями оранжевого. Он покрывал камни толстой, пористой коркой, словно губка, которая дышала. Маленькие пузырьки газа постоянно поднимались из его пор, лениво уплывая вверх.

Кислотный Мох-Губка – колониальный организм, образующий плотную корку на скалах. Выделяет слабую кислоту, которая разъедает камень, позволяя мху прорастать внутрь и добывать минералы. При прикосновении корка ломается, выпуская серную кислоту. Ядовит для большинства рыб. Испускает постоянное, ровное свечение оранжево-жёлтого спектра.

Я закончил запись и поднял глаза. И тут я заметил движение среди водорослей. Сначала я подумал, что это ещё одна рыба. Но существо, появившееся из зарослей, не походило ни на что, что я видел раньше. Оно было длиной около 60 сантиметров, с вытянутым, похожим на иглу телом, покрытым мелкой, похожей на чешую бронёй. Его голова заканчивалась длинным, тонким клювом, который оно водило из стороны в сторону, будто прощупывая воду. Глаза были крошечными, почти незаметными, но на их месте светились две ярко-зелёные точки.

Игольчатый Ткач – рыба с иглообразным телом и длинным клювом. Клюв используется для сбора мелких организмов с поверхности водорослей. Двигается медленно, подолгу зависая в толще воды. Чешуя мелкая, но плотная, обеспечивает защиту от кислотных ожогов. Хвостовой плавник прозрачный, почти невидимый, из-за чего рыба кажется парящей. Светящиеся пятна на месте глаз – биолюминесцентные органы, привлекающие мелких рачков.

Я записал это и посмотрел дальше. В тени под скальным выступом шевелилась другая тварь. Она была больше – почти метр – и выглядела как горбатый, покрытый слизью комок с длинными, тонкими ногами-нитями, которые она перебирала в такт течению.

Трупный Скреб – падальщик, питающийся мёртвыми организмами и гниющими водорослями. Тело покрыто толстым слоем слизи, защищающей от токсинов. Пять пар длинных, нитевидных ног позволяют ему передвигаться по дну и карабкаться по скалам. Ротовое отверстие находится на нижней стороне тела, и рыба перетирает им отмершую органику. При опасности сворачивается в шар и выделяет слизь с резким, отвратительным запахом.

-Леонид, – сказала Тамара, отрываясь от видоискателя, – опусти нас ещё чуть-чуть. Я вижу колонию кораллов, мне нужно рассмотреть их структуру.

Кузнецов недовольно покачал головой, но подчинился. “Жемчуг” медленно просел ещё на три метра, почти коснувшись днищем плотного ковра водорослей. Я увидел, как от вибрации винтов несколько водорослей сжались, выпуская облака мелких пузырьков. Кораллы росли на небольшом возвышении – скальном выступе, который поднимался над дном метра на два. Они были серо-жёлтыми, с неровной, бугристой поверхностью, покрытой мелкими отверстиями. На их поверхности висели уже знакомые жёлтые плоды, которые мерцали в темноте, словно фонарики. Но когда я присмотрелся, я заметил, что плоды не просто светятся – они покачиваются, словно их кто-то трогает.

-Тамара, смотри, – сказал я, показывая рукой. – Они двигаются.

Она прижалась к стеклу. Плоды действительно двигались – медленно, лениво, ритмично поворачиваясь вокруг своей оси. Я понял, что они не пассивные. Это были живые организмы, прикреплённые к кораллу тонкими, почти незаметными стебельками, через которые они получали питание.

Ложный Плод – биолюминесцентный организм, прикреплённый к кораллам и скалам. Похож на плод или ягоду, но является колонией полипов, способных к медленным движениям. Светится жёлтым светом, привлекая мелкую рыбу. Когда рыба приближается, полипы выпускают клейкую нить, захватывая добычу. Плод переваривает жертву в течение нескольких часов, после чего вновь раскрывается. Ядовит для крупных животных, но мелкие рыбы не чувствуют опасности.

Я записал это и поднял глаза. И тут я увидел её. Настоящую красавицу этого зелёного ада. Она парила в толще воды, почти неподвижная, раскинув огромное, полупрозрачное покрывало, похожее на женскую вуаль. Её тело было почти невидимым, но вуаль переливалась всеми оттенками зелёного и жёлтого, отбрасывая лёгкое, мерцающее свечение. Длинные, лёгкие щупальца – нити – тянулись вниз, касаясь дна.

Вуаль Мертвеца – гигантская медуза, диаметром до полутора метров. Тело прозрачное, с сетью биолюминесцентных клеток. Щупальца-нити длиной до трёх метров содержат яд, парализующий мелкую рыбу. Медуза медленно дрейфует в толще воды, собирая планктон и мелких рачков. Яд не смертелен для человека, но вызывает химический ожог и временный паралич мышц.