Песнь о проклятом

Глава 4: Святотатство

Последующие дни тянулись, как смола, медленной, густой и отравленной каплей. Слова, брошенные в гневе в тесной горнице Светозара, повисли между Ратибором и всем родом незримой, но прочной стеной. Он больше не был героем-изгоем, чьей силой восхищались исподтишка. Теперь Богатырь был угрозой, бросившей вызов самому устою, оспоривший волю верховного жреца. Взгляды, которые он ловил на себе, стали ещё более осторожными и тяжёлыми. В них читалась уже не просто опаска, а осуждение. Ратибор перешёл черту, и все это знали.

Ярость, кипевшая внутри в первые часы после разговора, не утихла, а лишь ушла вглубь, превратившись в тлеющий уголь, готовый вспыхнуть от малейшего дуновения. Он избегал людей, проводя дни в лесу на охоте, возвращаясь с добычей, но с пустой душой. Даже встречи с Миланой стали редкими и окрашенными болью. Девушка пыталась быть мостом, говорить с отцом, но Светозар был непреклонен, как утёс, а Ратибор – пылающим факелом, сжигающим все попытки примирения.

И вот наступило утро обряда.

Сам воздух в этот день казался необычным – весь налитый тихой, звенящей силой. Небо было ясным и невероятно высоким, словно боги отодвинули свою лазурную твердь подальше, чтобы лучше видеть, что творится в мире людей. Солнце светило ярко, но безжалостно, выжигая последние следы ночной прохлады. Предстояло освятить новые пастбища – жизненно важный для рода обряд, гарантия того, что скот будет сыт, а зима – не голодна. Это был праздник, но праздник строгий, подчинённый древним, незыблемым законам.

К полудню всё селение собралось на окраине, у подножия невысокого холма, где уже был сложен жертвенный костёр и очерчен широкий, правильный круг – священное пространство, граница между миром людей и миром богов. Внутри круга, лицом к востоку, стоял Светозар. Жрец был облачён в длинные, белые ритуальные одежды, расшитые чёрными и красными узлами-оберегами. В руках он держал резной посох с навершием в виде головы быка – символа Велеса. Старик казался ещё выше, ещё величественнее, воплощением самой традиции, строгой и неизменной.

Ратибор стоял в толпе соплеменников, но был от них отделён, как остров. Смотрел, как Милана, одетая в простой светлый наряд, помогает жрицам расставлять чаши с зерном и молоком. Возлюбленная не смотрела на него, её лицо было сосредоточено и бледно. Каждое девичье движение отдавалось в его сердце тупой болью. Этот обряд, всеобщая устремлённость к единой цели, от которой он был отчуждён, жгла сильнее любого огня.

Обряд начался. Светозар воздел руки к небу, и его голос, мощный и певучий, поплыл над толпой, заставляя смолкать даже птиц в лесу. Он славил Велеса, Владыку Скотоводства, Хозяина Нижнего Мира, хранителя договоров и магии. Просил благословить землю, сделать её тучной и щедрой. Каждое слово было выверено, каждый жест – отточен тысячелетиями. Это был танец смыслов, величественный и прекрасный в своём неумолимом порядке.

А Ратибор стоял и смотрел. Уголь внутри начинал раскаляться докрасна. Богатырь видел не священнодействие, а торжество того, что отняло его будущее. Этот старец в белых одеждах – воплощённый закон, был тем, кто своим словом «нет» разрушил счастье. Ярость, сдерживаемая все эти дни, подступала к горлу горьким комом. Она шептала, что всё это – лишь театр, что старик прячет за ритуалами свою трусость и зависть.

И вот настал ключевой момент. Светозар, взяв в руки жертвенный нож, подошёл к белому ягнёнку, связанному и лежащему у костра. Животное блеяло тихо и жалобно, и этот звук вонзился в сознание Ратибора, как игла. Кровь застучала в висках. Он видел, как Милана, стоявшая рядом, закрыла глаза, содрогнувшись. И что-то в нём сорвалось с цепи.

Это была не мысль, не решение. Это был взрыв.

– Довольно! – Крик, хриплый и дикий, разорвал стройное пение жреца, как ткань – коготь зверя.

Ратибор шагнул вперёд. Толпа перед ним расступилась с испуганным вздохом, словно отшатнулась от прокаженного. Он не видел их лиц. Видел только Светозара, обернувшегося на крик. Лицо жреца было не гневным, а скорбным и усталым, будто он знал и ожидал этого, будто видел этот миг ещё в своей горнице.

– Ратибор! Стой! – властно прозвучал голос Светозара. – Не нарушай круг! Не вступай в священное пространство!

Но было поздно. Ратибор, ослеплённый яростью, переступил через очерченную на земле черту.

Мир изменился в одно мгновение.

Тишина, что воцарилась, была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной, враждебной субстанцией, давящей на уши. Воздух внутри круга стал густым, как мёд, и тяжёлым, как свинец. Солнечный свет померк, будто на него набросили серую вуаль. Ратибор почувствовал, как его собственная сила, его Ярь, взбунтовалась, почуяв незримые преграды. По его коже пробежали мурашки, а внутри всё сжалось от первобытного, животного страха. Он нарушил табу. Вошёл в чертог богов без спроса.

– Выйди, чадо, – сказал Светозар, и голос звучал уже не как повеление, а предупреждение. В глазах жреца горел не гнев, а отчаяние. – Пока не поздно. Сила здесь иная. Она не потерпит твоего буйства.

– Я устал от твоих запретов, старик! – закричал Ратибор, делая ещё несколько шагов в упругом, словно резина, воздухе. Его ноги стали ватными, каждый шаг давался с огромным усилием. – Ты говоришь от имени богов? Так пусть они скажут сами! Где они? Покажи мне их!

Он взмахнул рукой, и золотые знаки Яри, гонимые яростью, проступили на коже, но сейчас свет был неровным, болезненным, будто они боролись с невидимым давлением.

– Остановись! – в голосе Светозара прозвучала настоящая мольба. Он видел то, чего не видел Ратибор. Видел, как искажается само пространство вокруг юноши, как тени от костра начали извиваться и тянуться к нему, словно щупальца. – Ты не понимаешь! Ты разрываешь ткань мира здесь, в самом её уязвимом месте! Твоя сила, твой гнев… они как факел в сухом хлеву!

Но Ратибор был глух. Он видел перед собой лишь человека, отнявшего у него всё. Богатырь шагнул к Светозару, чтобы схватить того за грудки, встряхнуть, закричать в лицо.

И в этот миг Светозар, пытаясь отвести беду, бросился наперерез Ратибору, чтобы вытолкнуть того за пределы круга.

Произошло то, что должно было произойти.

Ослеплённый яростью, чувствуя приближение старика, Ратибор инстинктивно рванулся вперёд и оттолкнул его. Рука, пылающая неукрощённой Ярью, с силой, достаточной чтобы свалить с ног быка, ударила в грудь Светозара.

Ударила и… прилипла.

Не было громового раската, не было вспышки света. Был тихий, влажный звук и резкий, едкий запах гари. Ратибор почувствовал, как его сила, внутренний огонь, хлынул из ладони прямо в тело жреца. Но это было не исцеляющее пламя жизни. Это была испепеляющая ярость, не нашедшая выхода в бою.

Светозар не отлетел. Он замер, его глаза расширились от невыразимого ужаса и изумления. Старик не кричал. Лишь прошептал, глядя в лицо Ратибору:

– Что ты наделал, дитя мое… Что ты наделал…

Потом его тело задрожало. Белые одежды вокруг места, куда легла рука Ратибора, почернели и рассыпались в пепел. Кожа на могучей груди жреца покрылась чёрной, извилистой паутиной, которая поползла к шее, к лицу. От него пахло не просто смертью, а небытием, распадом, прахом.

И тогда Светозар медленно, как подкошенный дуб, рухнул на колени, а затем – ничком на землю, в самый центр священного круга.

Тишина стала абсолютной. Давление исчезло. Воздух снова стал лёгким. Но мир перевернулся.

Ратибор стоял, глядя на свою собственную ладонь, на которой не осталось и следа от страшного деяния. Потом взгляд упал на неподвижное тело жреца, на чёрную пелену, медленно расползавшуюся по белым одеждам.

Он не чувствовал ничего. Ни ярости, ни торжества. Лишь ледяную, всепоглощающую пустоту. Ратибор поднял взгляд и увидел глаза Миланы. Она стояла у края круга, зажав рот рукой, и в её глазах, полных слёз, он увидел не боль, не упрёк, а бездонный, вселенский ужас.

И тут до него дошло.

Он не просто убил старика.

Он совершил святотатство.

Глава 5: Роковой Толчок

Тишина, воцарившаяся после падения Светозара, была чудовищной. Это не было отсутствие звука – тишина была живым, пульсирующим существом, высасывающим из мира все краски, запахи, ощущения. Воздух, только что наполненный зноем и запахом дыма, теперь стал холодным и затхлым, как в гробнице. Солнечный свет, ещё минуту назад лившийся золотыми струями, померк и поблёк, словно его затмила невидимая туча. Давление, царившее внутри священного круга, исчезло, но его сменила иная тяжесть – тяжесть свершившегося кощунства, висевшая над полем свинцовой пеленой.

Ратибор стоял, не в силах пошевелиться. Рука, та самая, что только что толкнула Светозара, всё ещё была вытянута вперёд, словно окаменевшая в своём греховном жесте. Он смотрел на ладонь, ожидая увидеть на ней кровь, копоть, следы страшной силы – но кожа была чиста. Лишь лёгкое, почти неосязаемое покалывание, будто от прикосновения к крапиве, напоминало о случившемся. Это было самое страшное – отсутствие внешних следов ужаса, сокрытого внутри.

Взгляд медленно, против воли, скользнул вниз, к тому, что ещё минуту назад было Светозаром.

Тело жреца лежало ничком, распластанное на вытоптанной траве. Белые одежды вокруг спины и груди почернели не как от огня, а будто пропитались самой ночью, истлели от прикосновения векового тлена. Но самое ужасное было не это. От тела исходило изменение пространства. Воздух над ним колыхался маревым жаром, и сквозь эту дрожащую пелену было видно, как плоть на обнажённой шее и руках быстро, с противоестественной скоростью, меняется. Кожа, ещё недавно живая, пусть и старая, покрывалась сетью тонких, извилистых чёрных трещин, словно высохшая глина. Они расползались, сливались, образуя причудливый, отвратительный узор, похожий на карту неведомой, мёртвой земли. Цвет кожи менялся на землисто-серый, потом на тёмно-пепельный. От тела шёл сладковато-приторный запах, смесь гари, сухой плесени и чего-то невыразимо древнего и мёртвого – мгновенной многовековой мумификации, запах Нави, прорвавшейся в Явь.

Это не было простым убийством. Это – осквернение самой сути жизни. Сила Ярилы, дарованная для роста, для яри в бою, была вывернута наизнанку и проявила свою антитезу – абсолютную, мгновенную смерть, не оставляющую места для увядания.

Время, казалось, застыло. Ратибор видел всё в жуткой, преувеличенной четкости: каждую травинку у лица Светозара, песчинку на почерневшей одежде, медленное, почти ленивое движение дыма от жертвенного костра на фоне побелевшего неба.

А потом чары тишины разбились.

Первый звук, прорвавший ледяной плен, был не криком, а сдавленным, животным стоном. Он вырвался из глотки Миланы. Она всё так же стояла у края круга, но теперь тело девушки содрогалось в конвульсивном рыдании. Рука, зажимавшая рот, медленно опустилась, обнажив искажённое невыносимой болью лицо. Глаза, огромные и застывшие, были прикованы к почерневшей спине отца. Они были полны слёз – как бездонное озеро, на дне которого уже шевелился ледяной ужас.

Этот стон стал сигналом. Как будто плотина, сдерживающая всеобщий ужас, рухнула. Толпа, замершая в оцепенении, взорвалась хаосом. Раздались вопли женщин, проклятия стариков, испуганный плач детей. Люди отшатывались от круга, давя друг друга, падая, сбивая с ног жертвенные чаши. Мёд, молоко и зерно растеклись по земле, смешиваясь с пылью, превращая священное действо в грязную панику.

Кто-то, один из молодых воинов дружины, с перекошенным от ужаса лицом, поднял камень и швырнул его в сторону Ратибора. Камень пролетел мимо, упав в пыль с глухим стуком, но этот жест, как искра в пороховой погреб, развязал руки другим. Вслед полетели комья земли, палки, обломки.

– Осквернитель! – пронзительно крикнула какая-то женщина.

– Велеса прогневал! На род наслал проклятие!

– Убийца! Колдун!

Слова, острые и ядовитые, как стрелы, впивались в него. Но Ратибор почти не слышал их. Он стоял, парализованный, глядя на Милану. Он видел, как её взгляд, наконец, оторвался от тела отца и медленно, с невыразимой мукой, поднялся на него. И в этих глазах, всегда смотревших на него с любовью и теплом, он увидел то, от чего его собственная душа разорвалась на части. Он увидел чистый, незамутнённый ужас. Ужас перед ним. Перед тем, кого она любила.

Это было больнее всех камней, всех проклятий. Это был приговор, вынесенный ему не родом, не богами, а единственным человеком, чьё мнение для него что-то значило.

Он сделал шаг к ней. Неуверенный, шаткий, словно учась ходить заново. Его рука инстинктивно потянулась к ней, в немой, отчаянной просьбе о прощении, о понимании, о спасении.

– Милана… – его голос был хриплым шёпотом, который заглушил гвалт толпы.

Но она, увидев его движение, его протянутую руку, отпрянула. Резко, с тем же самым ужасом, с каким отшатываются от ядовитой змеи. Её глаза расширились ещё больше, в них вспыхнул животный, первобытный страх.

– Не подходи! – её крик был тонким, пронзительным, полным отчаяния. – Не касайся меня!

Эти слова стали последним, финальным ударом. Они обрушили на Ратибора всю тяжесть его деяния. Его прикосновение, которое она так часто искала, теперь было для неё смертельной угрозой. Его любовь – ядом.

Он замер, его рука бессильно опустилась. Мир вокруг него поплыл, заплясал в глазах. Он видел искажённые гримасами ярости и страха лица родичей, чернеющее на земле тело жреца, бледное, как смерть, лицо возлюбленной, смотрящей на него как на чудовище. Он слышал гул проклятий, словно отдалеюённый шум моря.

И в этот миг абсолютного падения, когда его душа, разорванная в клочья, уже готова была испустить последний стон, из глубины его существа, из того самого места, где таилась его Ярь, вырвался ответный порыв. Не ярости, не злобы – а горького, отчаянного, всепоглощающего отчаяния. Он вскинул голову к поблёкшему небу, и из его груди вырвался не крик, а стон – долгий, надрывный, полный такой бездонной муки, что на мгновение даже толпа смолкла, поражённая.

Он больше ничего не видел и не слышал. Просто повернулся и, шатаясь, как пьяный, пошёл прочь. Не бежал, не удалялся стремительно, а брёл, словно слепой, через поле, оставляя за собой священный круг, тело старейшины, любовь всей своей жизни и всю свою прежнюю жизнь. Он шёл, не разбирая дороги, и каждый шаг отдавался в пустоте его сердца глухим, окончательным эхом. Он был больше не воином. Не героем. Не женихом. Он был убийцей. Осквернителем. Изгоем.

А сзади уже поднимался к небу первый, испуганный и гневный, вопль плача по убиенному жрецу, сливавшийся с нарастающим ропотом толпы, оставшейся по ту сторону провала, в который он только что низригнул и себя, и всю свою судьбу.

Глава 6: Голос Бога

Тело Светозара лежало в центре круга, неподвижное и страшное. Чернота, исходившая от него, казалось, поглощала и без того скудный свет, создавая вокруг него ореол неестественной, зловещей тени. Тлен не просто коснулся его – он изменил саму плоть, превратив её в нечто чуждое, инородное для мира живых.

Старейшины, седобородые мужи с лицами, испещрёнными морщинами-летописями, медленно, с трудом преодолевая оцепенение, вышли вперёд. Их палки подкашивались, руки тряслись. Они подошли к телу, но не смели переступить черту осквернённого круга. Они стояли на краю, втянув головы в плечи, и их старые, умудрённые опытом глаза не могли постичь увиденного. Один из них, дед Щек, чей род был, казалось, старее самой земли, попытался было произнести что-то, но из его пересохшего рта вырвался лишь старческий, беспомощный лепет.

И тогда это началось.

Сначала – тишина. Потом воздух над телом Светозара заколебался. Не марево от жары, а словно плотную ткань пространства кто-то начал медленно, неумолимо растягивать. Ветер, которого не было, внезапно налетел откуда-то со стороны леса. Но это был не ласковый летний ветерок. Он был холодным, влажным и нёс с собой запахи, от которых стыла кровь: запах сырой подземной глины, прелых листьев, старой кости и медного привкуса грозы.

Люди, застывшие в оцепенении, инстинктивно попятились, сбиваясь в кучу, как овцы перед волком. Даже самые ярые крикуны смолкли, их гнев растворился в первобытном ужасе.

И из этой растянутой, дрожащей пустоты над телом жреца прорвался Голос.

Он был не громким. Он был вездесущим. Он звучал не в ушах, а в самой кости, в мозгу, в каждом уголке души. Он не имел ни высоты, ни тембра – это был гул земных недр, шелест сухих листьев в заброшенной чаще, тихий скрежет камня под весом тысячелетий и безмерная, вселенская скорбь.

«СЛЫШЬТЕ…»

Слово прокатилось по полю, и от его вибрации задрожала земля под ногами. Дети вжались в материнские подолы, заглушая рыдания.

«УСЛЫШЬТЕ ГЛАС МОЙ…»

Голос был обращён ко всем, но каждый чувствовал, что слышит его наедине, что эти слова входят прямо в душу, не оставляя возможности ослушаться или не понять.

«СЕЙ ЧЕЛОВЕК…»

На этот раз Голос выделил Ратибора, и тот, стоявший поодаль, сгорбленный и разбитый, почувствовал, как невидимая длань сжимает его сердце. Он поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, но теперь по нему ползли новые – слёзы невыразимого, метафизического ужаса.

«…РУКОЮ СКОВЕРНОЙ… ОСКВЕРНИЛ СВЯТЫНЮ МОЮ… ПРЕРВАЛ ДОГОВОР МЕЖ МИРОМ ЖИВЫХ И МИРОМ ЗАКРОННЫМ…»

С каждым словом холодный ветер крепчал, завывая теперь уже открыто, по-волчьи. Небо на западе почернело, хотя до заката было далеко. Туда, в сторону царства Велеса.

«ОТНЫНЕ… ДА БУДЕТ ТАК…»

Голос затих на мгновение, и в этой паузе был слышен лишь испуганный вой ветра и прерывистые всхлипы людей.

«СИЛА ЕГО… КОЮ ЯРИЛА ДАРОВАЛ ЕМУ ДЛЯ ЖИЗНИ… СТАНЕТ БИЧОМ ЕМУ…»

Ратибор закрыл глаза, словно пытаясь спрятаться от неминуемого.

«ВСЯК… К КОМУ ПРИКОСНЕШЬСЯ С ЛЮБОВЬЮ… ПОЗНАЕТ ГОРЕ… ВСЯК… КТО ДАСТ ТЕБЕ КРОВ… ПОЗНАЕТ РАЗОРЕНИЕ…»

Слова обрушивались на него, как удары молота, выбивая из груди последний воздух, последнюю надежду. Это не было проклятие в привычном смысле. Это был приговор. Переопределение самой его сущности.

«СУПРУГА – ОВДОВЕЕТ… ДИТЯ – СИРОТОЙ ВОСПРЯНЕТ… МАТЬ – ПЛАЧ БЕЗУТЕШНЫЙ ВОЗЬМЁТ…»

Где-то в толпе раздался душераздирающий крик. Его взгляд метнулся в ту сторону, но он видел лишь стену спин и испуганных лиц.

«ДРУГ – ВРАГОМ СТАНЕТ… А ВРАГ – СМЕРТЬЮ ТВОЕЮ ВОССЛАВИТСЯ…»

Голос нарастал, вбирая в себя гул земли и вой ветра, становясь всеобъемлющим и абсолютным.

«СИЯ ТЯГОТА… СИЕ ПРОКЛЯТИЕ… ДА ПРЕБУДЕТ НА ТЕБЕ… ДО ПОСЛЕДНЕГО ТВОЕГО ВЗДОХА… ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ КРОВИ… ДАЖЕ ДУША ТВОЯ… ОТЯГОЩЁННАЯ СЕЮ НОШЕЙ… НЕ ОБРЯЩЁТ ПОКОЯ В ЧЕРТОГАХ МОИХ… ИБО НАРУШИЛ ТЫ НЕ ЗАКОН ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ… НАРУШИЛ ТЫ ЗАКОН МИРОЗДАНИЯ…»

Последние слова прозвучали как окончательный, бесповоротный вердикт. Голос начал стихать, но его эхо ещё долго билось в костях и в умах, словно колокол, возвещающий о конце света.

«СЕ… РЕЧЕНО…»

И с этим словом всё прекратилось. Ветер стих так же внезапно, как и налетел. Давление исчезло. Воздух снова стал обычным. Но мир уже никогда не будет прежним.

Над телом Светозара более не было дрожания воздуха. Оно просто лежало там – чёрное, безмолвное и страшное, как вещественное доказательство случившегося.

Ратибор стоял на коленях. Он не помнил, когда упал. Только смотрел перед собой в пустоту, и в его глазах не было ничего. Ни ярости, ни отчаяния, ни даже боли. Была лишь пустота, более чёрная и бездонная, чем та, что поглотила Светозара. Слова проклятия выжгли в нем всё. Он чувствовал их не как внешнюю кару, а как внутреннее изменение. Будто в самой сердцевине его существа что-то переломилось, и теперь из трещины сочилась не кровь, а та самая скверна, что несла горе всем, кого он коснётся.

Он был больше не просто убийцей. Он был Проклятым. Ходячей катастрофой. Вечным изгоем, чьё существование отныне было угрозой для всего живого.

И тогда, сквозь оглушающую тишину его собственной души, донёсся новый звук. Тихий, едва слышный. Шёпот. Он исходил не от людей. Он шёл из леса, из-под земли, из самого воздуха. Он был полон голода и злорадства.

Это был шепот Нави. Она почуяла новую добычу. И она была терпелива.

Глава 7: Путь Изгоя

Слово «речено», прозвучавшее как печать на вечные времена, не просто умолкло. Оно впиталось в землю, в воздух, в самое нутро каждого, кто его слышал. Наступившая тишина была – тяжёлой, насыщенной, как перед грозой, но гроза эта уже прошла, оставив после себя выжженную, бесплодную равнину души. Люди стояли, не шелохнувшись, всё ещё ощущая в костях вибрацию божественного гласа. Они были свидетелями. Свидетелями того, как воля бога, жестокая и неумолимая, вошла в их мир и переплела судьбу одного человека с самыми тёмными законами мироздания.

И вот это оцепенение стало медленно, словно густая патока, сменяться движением. Не осознанным, не продуманным, а инстинктивным, животным. Взоры, еще недавно прикованные к пустоте над телом Светозара, теперь, будто по незримой команде, повернулись к одинокой, сгорбленной фигуре на краю поля.

К Ратибору.

Он всё ещё стоял на коленях, но уже не в позе отчаяния, а в странном, окаменевшем уничижении. Его спина, всегда прямая, как древко копья, теперь была согнута под невидимой тяжестью, наброшенной на него Велесом. Он не смотрел ни на кого. Его глаза, широко раскрытые, были устремлены в землю, но видели они, казалось, не пыль и траву, а бездну, развёрзшуюся у него под ногами.

Камень, брошенный рукой седовласого старейшины Щека, пролетел мимо, сухо щёлкнув о землю. Но он был спичкой, брошенной в бочку с порохом.

И всё началось.

Это был не бунт. Не справедливый гнев. Это было извержение. Извержение коллективного страха, который ищет виноватого, коллективной боли, которая ищет выхода. Страх перед богом, которого они только что услышали, трансформировался в ярость к тому, кто этого бога прогневал. Боль от потери жреца, опоры их мира, обратилась ненавистью к убийце.

– Вон! Вон из нашей земли! – пронзительно закричала женщина, и её крик подхватили десятки глоток.

– Проклятый! Не оскверняй нас своим дыханием!

– Убийца! Колдун! Навью пахнешь!

Град камней, комьев земли, палок и даже черепков разбитых жертвенных чаш обрушился на Ратибора. Он не уворачивался. Он принимал это. Удар камня в плечо, удар палкой по спине – они были ничто по сравнению с тем внутренним распадом, что творился в его душе. Физическая боль была почти благодатью, отвлекающей мукой, подтверждением того, что он ещё жив, ещё чувствует. Каждый синяк, каждая ссадина была знаком, клеймом его нового статуса. Статуса изгоя.

Он медленно, с нечеловеческим усилием, поднялся на ноги. Его движения были скованными, механическими. Он повернулся и пошёл. Не побежал, не бросился прочь, а пошёл медленной, тяжёлой поступью приговоренного к казни, который уже смирился со своей участью и теперь лишь следует к месту её свершения.

Толпа, рыча и крича, двигалась за ним, сохраняя дистанцию, как стая гиен, преследующая раненого льва. Они бросали в него не только камни, но и слова. И слова ранили больнее.

– Из-за тебя боги отвернутся от нас!

– Чума ты ходячая! Сгинь!

– Мать твоя, проклянув, умрет! Слышишь? Умрет из-за тебя!

Он слышал. Каждое слово впивалось в него, как раскалённая игла. Он шёл через всё селение. Из дверей, из-за заборов на него смотрели испуганные, ненавидящие лица. Двери захлопывались, ставни закрывались на щеколды по мере его приближения. Его родное селение, где он родился, где его знали как сына, как друга, как защитника, теперь отторгало его, как организм отторгает занозу.

И вот он увидел его. Свой дом. Низкий, прочный сруб, который построил ещё его дед. Его сердце, казалось, замерло, а потом забилось с такой силой, что он почувствовал боль в висках. Последние слова проклятия эхом отозвались в его памяти: «Мать – плач безутешный возьмёт…»

Он не мог. Он не смел. Его ноги сами замерли перед калиткой. Он стоял, сжимая кулаки, глядя на знакомую, просмоленную дверь. Вся его натура, всё его существо рвалось внутрь, к единственному человеку, чья любовь, казалось, могла пережить всё. Упасть к её ногам, обнять колени, попросить… но о чём? О прощении, которое невозможно? О любви, которая стала для неё смертным приговором?