Песнь о проклятом

Глава 8: Шёпот Кикиморы

Первая ночь изгнания пришла, как вор, украдя последние краски мира и оставив после себя лишь бесконечные, удушающие оттенки чёрного и серого. Лес, в который он сбежал, не был дружелюбным. Древние ели и сосны стояли тесным, молчаливым строем, подобным армии немых стражей, не желавших пускать чужака в свои владения. Их вершины терялись в непроглядной тьме, а стволы, покрытые шершавой, потрескавшейся корой, напоминали окаменевших великанов, застигнутых врасплох в момент какого-то давнего катаклизма.

Ратибор лежал на спине, уставившись в узкую полоску неба между ветвями, где холодно поблёскивали редкие, безразличные звёзды. Физическое истощение поглотило его целиком, превратив кости в свинец, а мускулы в вату. Но душа его, напротив, была обнажена и разодрана, как свежая рана, и любая мысль, любое воспоминание причиняло нестерпимую боль, сравнимую лишь с прикосновением раскалённого железа.

Он вспоминал лицо матери в дверном проёме. Её глаза, полные невысказанной любви и принятой жертвы. Вспоминал почерневшее тело Светозара и слышал леденящий душу Голос Велеса, перекраивающий саму ткань его бытия. Ратибор чувствовал на своей спине и плечах тупую, ноющую боль от ударов камней – физическое воплощение отвержения его же рода.

Но хуже всего был страх. Не страх смерти – смерти он как воин не боялся. Это был страх самого себя. Страх той силы, что дремала в нём, того дара, что обернулся проклятием. Он боялся пошевелиться, боялся вздохнуть слишком глубоко, боялся, что его Ярь, это неуправляемое пламя, вырвется наружу просто от боли и отчаяния и испепелит всё вокруг. Он был бомбой с зажжённым фитилём, брошенной в самое сердце мира, и этот мир справедливо от него отворачивался.

«Проще было бы умереть», – пронеслось в его голове, и мысль эта была не горькой, а облегчающей, как обещание покоя. Смерть была бы милостью. Концом. Но проклятие, как он понимал, было утончённее. Оно не желало его смерти. Оно желало его страданий. Обрекало на жизнь в одиночестве, на вечное бегство от самого себя.

И тогда из тьмы, из самой гущи мрака между корнями древних елей, до него донёсся шёпот.

Вначале он принял его за шум крови в собственных ушах. Тихий, едва уловимый шелест, похожий на то, как ползёт по сухому листу жук. Но звук не исчезал. Он нарастал, обретая плоть, обрастая обертонами. Скоро Ратибор смог различить в нём слова.

– …Ратибор… друг мой… за что?..

Голос был знакомым. Молодым. Полным недоумения и обиды. Это был голос Любомира, того самого юного воина, что погиб у него на руках в степи, сражённый недругом.

Ледяная рука сжала сердце Ратибора. Он привстал на локте, вглядываясь в непроглядную тьму.

– Кто здесь? – его собственный голос прозвучал хрипло и разбито.

Шёпот стал яснее, ближе. Теперь он доносился уже не из одного места, а словно окружал со всех сторон, плыл по воздуху, рождаясь из самого мрака.

– Мы верили тебе… шли за тобой на край света… а ты… ты погубил нас… своей гордыней… своей яростью…

Это был уже другой голос. Более грубый, старше. Голос одного из ветеранов его дружины, павшего в той же стычке.

– Я пытался спасти вас! – выкрикнул Ратибор в ночь, чувствуя, как безумие подбирается к нему крадущимися шагами.

– Спас?.. – зашептали сразу несколько голосов, старых и молодых, мужских и женских, сливаясь в жутковатый хор. – Ты принёс нам смерть, Ратибор… Ты принёс смерть всем, кого коснулся… Сначала нам… потом жрецу… а скоро… и ей…

Из тьмы, прямо перед ним, выплыл бледный, мерцающий образ. Неясный, лишённый чётких черт, но он узнал бы его из тысяч. Милана. Её лицо было искажено не болью, а тем самым ужасом, что он видел на поле. Её губы шептали: «Не касайся меня… не касайся…»

Это было слишком. Он вскрикнул и отполз назад, ударившись спиной о шершавый ствол сосны. Боль от удара была реальной, знакомой, и она на мгновение вернула его к действительности.

– Это морок! – прошипел он, сжимая виски пальцами. – Чей-то морок!

– Морок?.. – засмеялся шёпот, и смех этот был похож на сухой пересвист ветра в ветвях. – Или правда?.. Правда, которую ты боишься услышать?.. Правда о себе…

Тьма перед ним сгустилась, заколебалась, и из неё материализовалась фигура. Невысокая, сгорбленная, словно старая, скрюченная коряга. Она была одета в лохмотья из мха и теней, а её лицо, обрамлённое спутанными, влажными прядями волос цвета болотной тины, было морщинистым и острым, с крошечными, сверкающими, как гнилушки, глазками. Это была Кикимора.

Она не была страшной в привычном смысле. Она была отвратительной. От неё веяло сыростью подвала, плесенью и той глубокой, вековой тоской, что царит на заброшенных межах и в забытых богами уголках леса.

– Горько одиноко, добрый молодец? – проскрипела она, и её голос был похож на скрип несмазанной телеги. – Тяжко ношу свою влачить?

Ратибор молчал, стиснув зубы, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине.

– Никому ты не нужен, – продолжала она, обходя его по кругу, её кривые пальцы с длинными, землистыми когтями поглаживали кору деревьев. – Род отрёкся. Невеста ужасается. Мать… ах, мать плачет. И будет плакать. Все будут плакать из-за тебя. Так стоит ли мучиться?

Она остановилась прямо перед ним, и её запах – затхлый, сладковато-гнилостный – ударил ему в ноздри.

– Есть путь легкий… – прошептала она, наклоняясь так близко, что он видел каждую морщинку на её лице, похожем на сморщенное грибное тело. – Не надо бежать… не надо бояться… Просто… отпусти…

Один из её длинных, костлявых пальцев медленно, почти нежно, потянулся к его челу.

– Отпусти боль… отпусти память… отпусти себя… Я помогу… Навь примет тебя… Там нет ни страданий, ни вины… Там тишина… забвение…

Искушение было чудовищно сильно. В её словах была убаюкивающая правда. Забвение. Конец боли. Конец страхам. Конец этому давящему одиночеству. Всего лишь один шаг. Одно согласие. И всё это кончится.

Его воля, истерзанная и ослабленная, дрогнула. Он чувствовал, как ледяное обещание покоя окутывает его душу, словно саван. Он устал. Он так устал бороться.

Но где-то в самых глубинах его существа, под грудой отчаяния и боли, тлела искра. Искра того самого дара, что принёс ему столько горя. Искра Ярилы. И она, эта искра жизни, восстала против небытия, против забвения.

– Нет! – это был не крик, а хриплый, сорванный выдох, полный последних остатков воли.

Он рванулся назад, отстраняясь от искусительного пальца. Его движение было резким, полным отчаянной энергии.

Кикимора отпрянула, и её лицо исказилось злобной гримасой. Её крошечные глазки полыхнули зеленоватым огнём.

– Глупый! Глупый червяк! – прошипела она, и её голос потерял всю притворную ласковость, став визгливым и ядовитым. – Будешь бежать! Будешь мучиться! Каждый твой вздох будет отравлен страхом! Каждый сон – кошмаром! И когда ты окончательно изнеможешь, я приду за твоей душой снова! Она будет моей!

С этим визгом её фигура распалась, рассыпалась на клубы холодного, вонючего тумана, который тут же рассеялся в ночном воздухе.

Ратибор сидел, прислонившись к дереву, и тяжело дышал. Его тело тряслось от нервной дрожи. Он только что едва не сдался. Едва не предпочел небытие борьбе.

Он посмотрел на свои руки, слабо освещённые бледным светом звёзд. Он был проклят. Он был изгнан. За ним охотились духи тьмы, видя в нём лёгкую добычу. Но он был жив. И пока он был жив, в нём тлела та самая искра, что заставила сказать «нет».

Ратибор не знал, что ждёт его впереди. Не знал, есть ли у него хоть капля надежды. Но он понял одну простую и страшную вещь: его путь только начался. И это будет путь не просто изгнанника. Это будет путь воина, сражающегося не с внешними врагами, а с демонами внутри себя. С отчаянием. Со страхом. С собственной силой, ставшей проклятием.

И первый раунд этой битвы он только что, с трудом, но выиграл.

Он поднял голову. Ночь всё так же была черна и безжалостна. Но где-то там, на востоке, за гребнем далёких гор, уже таился самый слабый намёк на свет. Рассвет был ещё далёк, но он неизбежно должен был наступить.

Глава 9: Кровь Волколака

Рассвет не принёс облегчения. Он приполз на востоке бледной, болезненной полосой, не рассеивая тьму, а лишь разбавляя её до состояния грязно-серого, унылого молока. Свет, едва пробивавшийся сквозь частокол вековых елей, был холодным и безжизненным, не сулящим ни тепла, ни надежды. Он заливал лесную чащу, подчёркивая каждую корягу, каждый обломанный сук, превращая их в застывшие в агонии силуэты.

Ратибор не спал. Он сидел, прислонившись к тому же дереву, его глаза, красные от бессонницы и высохших слёз, были широко раскрыты и неподвижны. Ночной визит Кикиморы оставил в душе не просто страх, а глубокую, разъедающую тревогу. Он понял, что его одиночество не будет тихим и уединённым. Оно будет населено тенями. Тенями его прошлого, его вины, страхов. И более материальными тварями, которых привлекал запах его отчаяния и аура божественного проклятия, вьющаяся вокруг него незримым, ядовитым ореолом.

Он чувствовал себя приманкой, брошенной в тёмные воды. И ждать долгой поклёвки не пришлось.

Первый признак был звуковым. Где-то в глубине леса, за стеной стволов и бурелома, послышался хруст ветки. Не случайный, не оленем или кабаном вызванный, а нарочито громкий, тяжёлый. Затем – тишина. Напряжённая, зловещая, будто лес затаил дыхание, ожидая развязки.

Ратибор медленно поднялся на ноги. Его тело ныло от усталости и побоев, но годы тренировок и инстинкт воина взяли верх. Он был как раненый волк, загнанный в угол, – опасный, отчаянный и готовый к последней схватке.

Второй звук был уже ближе. Глухое, частое сопение, словно огромные лёгкие с трудом прокачивали воздух. И запах. Тяжёлый, звериный, пропитанный потом, старой кровью и чем-то кислым, гнилостным.

И тогда из-за завесы утреннего тумана и стволов вышел Он.

Сначала это была лишь тень, несоразмерно большая и искажённая. Потом тень обрела плоть. Существо было огромным, превосходящим размерами самого крупного лесного волка. Его шерсть, свалявшаяся в колтуны, была грязно-бурого цвета, местами покрытая засохшими чёрными пятнами – старой кровью или язвами. Но самое чудовищное было в его анатомии. Это не был чистый зверь. В его очертаниях угадывались жуткие, искажённые черты человеческого – неестественно длинные, почти как руки передние лапы с когтями, похожими на обломки кинжалов, слишком развитая грудная клетка и, самое ужасное, морда. Вытянутый волчий череп со сверкающими клыками был совмещён с парой безумных, налитых красной кровью глаз, в которых светился не просто звериный голод, а нечто худшее – осознанная, интеллектуальная ярость, смешанная с глубокой, неизбывной болью. Это был Волколак.

Он остановился в десяти шагах от Ратибора, упёршись в землю своими мощными лапами. Пар от его горячего дыхания клубился в холодном воздухе белыми облачками. Его глаза с вертикальными зрачками пристально изучали добычу, и в них читалось не просто желание убить, а некое мрачное любопытство.

Ратибор замер. Он не имел при себе ни меча, ни щита. Только руки, его тело и та самая сила, что сделала его изгоем.

Волколак не стал затягивать игру. С низким, грудным рыком, больше похожим на скрежет камней, он ринулся в атаку. Его движение было не плавным, как у волка, а резким, порывистым, почти судорожным. Он покрыл расстояние между ними за два прыжка, и огромная лапа с когтями, способными распороть брюхо коню, взметнулась, стремясь к голове Ратибора.

Тот инстинктивно рванулся в сторону, чувствуя, как ветер от удара опаляет его щёку. Он пригнулся, пытаясь уйти под брюхо зверя, но Волколак был стремителен и опытен. Вторая лапа, на сей раз с размаху, ударила его в грудь.

Удар был чудовищной силы. Ратибор почувствовал, как ломаются рёбра с сухим, щёлкающим хрустом. Боль, острая и оглушающая, пронзила его, и он отлетел назад, ударившись о ствол сосны. Мир поплыл перед глазами, залитый красной пеленой.

Волколак, издав гортанный, победный звук, приблизился, его пасть, полная слюны и острых зубов, разинулась для смертельного укуса.

И тут что-то в Ратиборе сорвалось с цепи. Боль, страх, ярость, отчаяние – всё то, что копилось в нём с момента проклятия, нашло наконец выход. Это была не контролируемая Ярь, как в бою со степняками. Это было извержение. Вулканический выброс чистой, необузданной ненависти – к себе, к миру, к этому чудовищу, олицетворявшему всю его боль.

По его телу, не плавно, а взрывом, проступили золотые знаки. Но свет их был не чистым, не солнечным. Он был багровым, как запёкшаяся кровь, искажённым и ядовитым. Внутренний огонь, искалеченный проклятием, горел теперь топливом его собственного отчаяния.

Он не думал. Он действовал.

Когда пасть Волколака сомкнулась на том месте, где секунду назад была его голова, Ратибор, движимый слепым инстинктом, рванулся вперёд. Его собственная рука, пылающая искажённой Ярью, вонзилась не в тело зверя, а в его шею, чуть ниже челюсти.

Не было изящества. Не было техники. Была лишь грубая, животная мощь. Его пальцы, усиленные вырвавшейся на свободу силой, впились в плотную шкуру, мышцы и пробили трахею.

Волколак взревел. Но это был не рёв ярости, а рёв невыносимой агонии. Он затряс головой, пытаясь сбросить с себя это пылающее существо, но Ратибор вис на нём, как пиявка, его рука уходила всё глубже, и багровый свет его Яри прожигал плоть зверя изнутри.

Началась дикая, кровавая свалка. Они катались по земле, вырывая с корнем папоротники, ломая молодые деревца, вздымая тучи прелой листвы и хвои. Волколак рвал его когтями, оставляя на спине и плечах глубокие, кровоточащие раны. Ратибор в ответ впивался в него, кусал, бил, используя свою силу как дубину, а не как клинок. Это была не битва воина с чудовищем. Это была драка двух зверей, двух воплощений ярости и боли.

В какой-то момент Ратибор, оказавшись сверху, прижал Волколака к земле. Зверь бился под ним, издавая хриплые, захлёбывающиеся звуки. Их взгляды встретились. И в красных, безумных глазах оборотня Ратибор увидел то, что заставило его кровь застыть в жилах.

Он увидел не просто зверя. Он увидел того, кем сам мог стать. Существо, целиком состоящее из гнева и боли, потерявшее всё человеческое, ставшее рабом своей собственной, искажённой природы. В этом взгляде была та же ярость, то же отчаяние, та же бездонная пустота, что зрела в его собственной душе.

И в этот миг его собственная ярость иссякла. Она выгорела, оставив после себя лишь пепел и леденящую усталость. Багровый свет на его коже померк, сменившись тусклым, болезненным свечением.

Волколак, почувствовав ослабление хватки, сделал последний, судорожный рывок и вырвался. Он отполз, тяжело дыша, из его шеи хлестала тёмная, почти чёрная кровь. Он посмотрел на Ратибора ещё раз – взглядом, в котором уже не было ярости, а лишь животный, неприкрытый ужас, – и, повернувшись, скрылся в чаще, оставляя за собой кровавый след.

Ратибор остался сидеть на земле, вся его одежда была изорвана в клочья и пропитана кровью – его собственной и зверя. Тело ломило от невыносимой боли, особенно в груди, где, он знал, были сломаны рёбра. Физические раны были ужасны, но душевная – ещё страшнее.

Он победил. Выжил. Но победа не принесла ему ни облегчения, ни торжества. Он смотрел на свои окровавленные руки, на клочья звериной шерсти под ногтями, и чувствовал лишь глубочайшее омерзение. К чудовищу. К себе. К той силе, что превратила его в подобие этого жестокого, одинокого зверя.

Он поднял голову. Лес вокруг молчал, притихший после короткой, но яростной вспышки насилия. И в этой тишине он понял самую страшную правду. Его величайший враг был не снаружи. Он был внутри. И эта битва, жестокая и кровавая, была лишь первым раундом в долгой, безнадёжной войне с самим собой.

Глава 10: Переправа Забвения

Он шёл. Не зная дня, не зная ночи, не ощущая ничего, кроме всепоглощающей, свинцовой тяжести в ногах и огненной боли в груди, где каждое дыхание отзывалось острым, щемящим уколом. Сломанные рёбра, не знавшие ни знахарской повязки, ни костоправного искусства, срастались сами по себе, криво и болезненно, создавая при каждом движении ощущение, будто в груди у него застрял осколок ржавого железа. Раны, оставленные когтями Волколака, воспалились и гноились, источая сладковато-приторный запах, который смешивался с запахом его собственного немытого тела, пыли и отчаяния. Он был похож на раненого зверя, который, истекая кровью и силой, инстинктивно ползёт куда-то, движимый лишь смутным позывом найти место, где можно умереть в одиночестве.

Лес, сперва густой и неприветливый, начал редеть. Сосны и ели уступали место чахлым, кривобоким берёзкам, осинам с дырявыми от червей листьями, а потом и вовсе исчезли, открыв взору унылую, болотистую равнину, затянутую в серую, сырую пелену предрассветного тумана. Воздух здесь был тяжёлым, насыщенным влагой и запахом гниющих водорослей, тины и чего-то древнего, затхлого. Земля под ногами проваливалась, чавкала, обнажая чёрную, маслянистую грязь, и с каждым шагом ему приходилось выдергивать ноги из цепких объятий трясины, тратя на это последние остатки сил.

И вот сквозь пелену тумана он увидел Воду.

Это была не река в привычном понимании. Она текла не между берегов, а словно разлилась по самой равнине, широкая, мутная и неподвижная. Вода в ней была цвета олова, густая и вязкая, больше похожая на расплавленный металл, и на её поверхности не было ни ряби, ни течения. Она лежала, как огромное, спящее чудовище, испуская из своих недр леденящий холод. Туман над ней был гуще, чем где-либо ещё, и сквозь него едва проступал противоположный берег – тёмная, неясная полоска земли, казавшаяся бесконечно далекой.

Ратибор остановился на самом краю, там, где чавкающая грязь сменялась чёрной, скользкой галькой, уходящей под воду. Он знал, что это за место. Знание это пришло не из рассказов или преданий, а из самых потаённых глубин его памяти, из тех уголков души, где хранятся архетипы, общие для всех детей Яви. Река Забвения. Граница между миром живых и царством теней. Пересечь её означало окончательно порвать с прошлой жизнью.

И он понял, что это – его путь. Дальше идти было некуда. Явь отторгла его. Лес пытался убить. Эта мрачная, безжизненная вода была единственным, что оставалось.

Как будто в ответ на его мысли, из тумана над водой медленно выплыла лодка. Длинная, узкая, выдолбленная из цельного ствола чёрного, отполированного временем и водой дерева. Она двигалась без вёсел, без паруса, скользя по неподвижной воде абсолютно бесшумно. В лодке стояла фигура. Высокая, худая, закутанная в длинный, тёмный, влажный плащ, с капюшоном, нависшим над лицом и скрывающим его черты. В его длинных, костлявых пальцах был древко шеста, которым он, казалось, лишь слегка отталкивался от невидимого дна.

Лодка бесшумно причалила к галечному берегу. Фигура не двигалась, не произносила ни слова. Она просто ждала.

Ратибор сделал шаг вперёд. Камень под его ногой звякнул, и звук этот был до ужаса громким в окружающей тишине.

– Мне нужно переправиться, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло и чуждо.

Фигура в лодке медленно повернула голову в его сторону. Из-под капюшона на него уставилась пустота. Там не было лица. Не было глаз. Был лишь глубокий, бездонный мрак, в котором на мгновение мелькнуло отражение его собственного, измождённого лица.

«Плата,» – прозвучал голос. Но звучал он не в ушах, а прямо в сознании, холодный, безжизненный, лишённый всяких интонаций. Это был голос самой реки, голос забвения.

– У меня нет ничего, – честно сказал Ратибор, разводя руками. – Ни злата, ни серебра. Только то, что на мне.

«Не злато,» – отозвался голос. – «Память.»

Ратибор замер. Холод, исходивший от реки, казалось, проник внутрь него и сжал сердце ледяной дланью.

– Какую? – едва выдохнул он.

«Ту, что дороже всего. Ту, что держит тебя в этом мире. Самую светлую. Ценa переправы – твоё самое яркое воспоминание.»

У Ратибора перехватило дыхание. Он отшатнулся, будто получив физический удар. Отдать память? Самую светлую? Это было хуже смерти. Это означало убить в себе последнее, что связывало его с человечностью, с любовью, с тем, ради чего, в сущности, и стоило жить. Он окинул взглядом внутреннюю сокровищницу своей души, и перед ним, как яркие вспышки, пронеслись образы. Первая охота с отцом. Радость возвращения дружины с победой. Лицо матери, улыбающейся ему в детстве. Но над всеми ними, как самое яркое, самое жгучее и самое болезненное, сияло одно.

Милана. Их первая встреча. Не на пиру, не при всех, а тайком, у старого дуба на опушке леса. Её смущённая улыбка. Запах луговых цветов в её волосах. И тот миг, когда он, забыв о всей своей воинской доблести, робко наклонился и коснулся её губ своими.

Первый поцелуй.

В этом воспоминании была не просто юношеская страсть. В нём была вся его несбывшаяся жизнь. Все его надежды. Вся чистота и невинность того времени, когда мир был прост, а будущее – безоблачно. Отдать это? Это всё равно что вырвать из груди собственное сердце и бросить его в мутные воды забвения.

– Не могу… – прошептал он, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Всё, что угодно… но только не это…

«Тогда оставайся,» – безразлично произнёс голос. – «Броди по этому берегу. Болотные твари скоро почуют твою кровь. А твоя тоска… твоя тоска сама сведёт тебя с ума. Здесь нет пути назад. Только вперёд. Через меня.»

Ратибор смотрел на неподвижную воду, на тёмную полоску того берега. Он вспомнил взгляд Волколака. Вспомнил шёпот Кикиморы. Вспомнил камни и проклятия своего рода. Его жизнь здесь, на этом берегу, была обречена на бесконечные страдания и медленное, мучительное опускание на дно отчаяния. Его прошлое, которое он так лелеял, стало для него ядом. Оно жгло изнутри, не давая забыться, не давая двигаться вперёд.

И он понял. Чтобы выжить, чтобы продолжить этот бессмысленный, проклятый путь, он должен умереть. Не физически, а духовно. Он должен убить в себе того юношу, который верил в любовь и счастье. Он должен принести в жертву самое дорогое, что у него осталось.

Ратибор закрыл глаза. Он вновь вызвал в памяти тот миг. Тепло летнего солнца на коже. Шелест листьев дуба. Запах земли и цветов. Её лицо, улыбку, испуганные и счастливые глаза. Ощущение мягких, чуть дрожащих губ под его губами. Он погрузился в это воспоминание, вжился в него, вдохнул его аромат, прочувствовал каждую секунду. Он прощался.