Диагноз: смерть

Диагноз: смерть

В половине третьего ночи звуки в отделении паллиативной помощи истончаются, теряют объем. Остается только гудение ламп дневного света в пустом коридоре, шорох шин сестринской тележки где-то на нижнем этаже и мерный, равнодушный писк кардиомонитора в палате номер шесть.

Алексей сидел в жестком пластиковом кресле у кровати. Ему было шестьдесят семь, и по ночам позвоночник давал о себе знать тянущей, тупой болью. Он чуть сменил позу, стараясь не скрипнуть ножками кресла по линолеуму. В такие часы тишина в палате приобретает особый вес, и нарушать ее неосторожным звуком кажется почти бестактностью.

На кровати лежал человек по имени Михаил. Ему оставалось несколько часов. Возможно, меньше. Рак поджелудочной железы за полгода оставил от крупного, когда-то шумного мужчины лишь обтянутый влажной серой кожей каркас.

Монитор над кроватью ритмично вычерчивал зеленые пики. Вверх, вниз. Пульс пятьдесят два. Пауза. Сорок восемь.

Алексей смотрел на эту зеленую линию. В ней не было никакой мистики. Просто электрические импульсы угасающей сердечной мышцы. Механический отсчет убывающего времени. Каждый удар сердца, каждый всплеск на экране был как песчинка, проскальзывающая сквозь узкое горлышко невидимых часов. Песка оставалось совсем мало.

Михаил слабо пошевелился. Его дыхание, до этого поверхностное и частое, вдруг сбилось. Он открыл глаза. В палате было сумрачно, горел только ночник над раковиной, но Алексей видел, как расширены зрачки пациента. Это был тот самый взгляд, который Алексей знал слишком хорошо — взгляд человека, который уже не может сфокусироваться на стенах комнаты, потому что всё его внимание стягивается куда-то внутрь, к эпицентру разрушения.

— Алексей... Ильич... — голос Михаила был сухим, похожим на шелест старой бумаги.

Алексей наклонился вперед и положил свою большую, теплую ладонь на ледяную руку пациента.

— Я здесь, Миша.

Пальцы Михаила слабо дрогнули, пытаясь ответить на пожатие, но сил не хватило.

— Темно... — с трудом выдохнул он.

— Это ночник слабо горит. Если хотите, я включу верхний свет.

— Нет.

Монитор запищал чуть быстрее. Пульс поднялся до шестидесяти. Страх. Алексей чувствовал этот страх в напряжении чужой руки. Тело понимает, что проигрывает, и выбрасывает в кровь последние, жалкие крохи адреналина. Животный, первобытный ужас перед пустотой.

Михаил сглотнул. Кадык на худой шее судорожно дернулся.

— Там... — Он сделал долгую паузу, собирая воздух для следующего слова. — Там станет легче?

Алексей смотрел в его глаза. Пациенты часто задавали этот вопрос на пороге. Одни ждали рассказа про свет в конце тоннеля. Другие — про встречу с ушедшими близкими. Третьи просто хотели, чтобы врач взял на себя ответственность и уверенно солгал.

Алексей никогда не лгал. Он был материалистом. Человеком, который слишком долго смотрел на смерть в упор, чтобы придумывать ей красивые декорации. Тридцать лет назад он держал за руку свою дочь, когда ее пульс так же замедлялся на мониторе. Детские пальцы были тонкими и горячими от лихорадки. Рука Михаила была тяжелой и холодной. Итог был одним.

— Я не знаю, Миша, — спокойно и тихо ответил Алексей.

Взгляд пациента метнулся к его лицу, ища спасения.

— Но я знаю одно, — голос Алексея оставался ровным, лишенным дрожи или фальшивого утешения. — Страх уходит раньше, чем человек. Вы просто перестанете бояться.

Михаил смотрел на него несколько долгих секунд. Зеленая линия на мониторе снова поползла вниз. Пятьдесят. Сорок шесть. Дыхание пациента немного выровнялось, словно честный ответ дал ему точку опоры, которой не могла дать ложь.

— Побудьте... — шепнул Михаил.

— Я никуда не уйду.

Алексей не убрал руку. Он сидел в неудобном кресле и слушал, как меняется ритм. Вздох — долгая, невыносимо тяжелая пауза — снова короткий, жадный вздох. Дыхание Чейна-Стокса. Организм методично, шаг за шагом, отключал системы жизнеобеспечения. Сначала периферию. Затем центры.

Алексей не испытывал ни ужаса, ни протеста перед этим процессом. В этом медленном угасании была своя суровая, биологическая правильность. Дерево сохнет. Металл ржавеет. Человек умирает. Болезнь была врагом, с ней нужно было бороться до последнего. Боль была врагом, ее следовало купировать. Но сама смерть не была злом. Она была лишь финальной точкой. Естественным пределом, который придает форму всему, что было до него.

Пауза между вдохами Михаила затянулась. Пятнадцать секунд. Двадцать.

Затем его грудная клетка приподнялась в последний раз. Выдох получился долгим, беззвучным, похожим на тихое оседание пыли.

Зеленая линия на экране дернулась и вытянулась в идеально ровную, непрерывную струну.

Аппарат издал монотонный, высокий звук.

Алексей не вздрогнул. Он осторожно высвободил свою ладонь, положил руку Михаила поверх одеяла. Затем тяжело поднялся, потянулся к панели кардиомонитора и нажал кнопку отключения звука.

В палату мгновенно рухнула тишина.

Она была плотной, осязаемой. Алексей постоял у кровати, глядя на лицо Михаила. Оно неуловимо изменилось. Из него ушло напряжение последних недель. Разгладились глубокие морщины на лбу, исчезла гримаса постоянной боли вокруг губ. Теперь это было просто тело. Оболочка, выполнившая свою функцию. Страх действительно ушел.

Алексей достал из нагрудного кармана халата часы.

Три часа четырнадцать минут.

Он записал время в блокнот. Не нужно было никого звать прямо сейчас. Никакой суеты. Никаких реанимационных мероприятий, отмененных заранее подписанным отказом. Всё произошло так, как должно было произойти.

Алексей подошел к раковине в углу палаты и открыл кран. Холодная вода с шумом ударила по белому фаянсу. Он тщательно вымыл руки, машинально глядя на свое отражение в небольшом зеркале. Седые волосы, глубокие тени под глазами, упрямая складка губ. Старое лицо. Лицо человека, который всю жизнь провожал других к этой черте, но сам всегда оставался на берегу.

Он вытер руки бумажным полотенцем. Скомкал его и бросил в корзину. Бросил последний взгляд на неподвижную фигуру под одеялом.

Смерть не нужно любить. Но ее нужно уважать.

Алексей выключил ночник и тихо вышел в пустой коридор.

* * *

Ключ повернулся в замке с сухим, металлическим щелчком. Алексей толкнул тяжелую дверь и вошел в прихожую. Квартира встретила его привычной, устоявшейся тишиной. Это была не та звенящая тишина больничной палаты, где каждую секунду может раздаться стон, шаги или писк аппаратуры. Это была глухая, осевшая по углам тишина места, в котором давно ничего не происходит.

Он аккуратно повесил пальто на плечики — ровно посередине наполовину пустой вешалки. Снял ботинки, поставил их на резиновый коврик. Прошел в ванную и тщательно, почти хирургически, вымыл руки с мылом. Эта привычка въелась в него за десятилетия работы: оставлять всё, что принадлежит чужой смерти, за порогом своего дома.

Но некоторые вещи смыть было невозможно.

На кухне он включил электрический чайник. Вода зашумела, наполняя пространство хоть каким-то звуком. Над обеденным столом висели старые механические часы с белым циферблатом. Секундная стрелка двигалась рывками. Шаг. Остановка. Шаг. Остановка. Алексей достал с полки одну чашку. Одиночество в быту всегда проявляется в механических мелочах: в том, что хлеб успевает зачерстветь до того, как съедена половина буханки, в том, что стулья задвинуты под стол и никогда не мешают проходу.

Он прислонился бедром к столешнице и посмотрел на дверцу холодильника.

Там, под выцветшим круглым магнитом, висел лист плотной бумаги. Края листа давно пожелтели и загнулись, бумага стала хрупкой от времени.

На рисунке был изображен сад. Деревья с толстыми коричневыми стволами, неровная зеленая трава, яркое желтое солнце в углу. Обычный детский рисунок. За исключением одной детали. Правая часть листа оставалась пустой. Одно дерево было прорисовано только наполовину: ствол обрывался на середине, ветки тянулись в белизну бумаги, а синий карандаш, которым был намечен контур птицы, оставил лишь незаконченную дугу.

Ане было одиннадцать, когда она это рисовала. Острый лимфобластный лейкоз.

Алексей помнил тот день. Она сидела на кровати, поджав ноги, бледная, с тенями под глазами, которые казались огромными на исхудавшем лице. Она рисовала этот сад, сосредоточенно сопя. А потом просто отложила карандаш. Сказала, что устала и дорисует завтра.

Завтра не наступило.

Алексей протянул руку и кончиком указательного пальца едва заметно коснулся оборвавшейся синей линии. Бумага была шершавой.

Он был хорошим врачом. Он понимал механику процесса лучше большинства людей. Он знал, как мутируют клетки, как отказывает иммунная система, как костный мозг перестает вырабатывать нормальные лейкоциты. В этом не было злого умысла. Природа не жестока, она просто слепа. Смерть — это не наказание и не происки высших сил. Это статистическая погрешность биологии. Ошибка при делении клеток.

Разум Алексея давно принял этот факт. Именно этот трезвый, лишенный мистики взгляд позволял ему каждый день входить в палаты к умирающим и держать их за руки. Если смерть — часть природы, ее можно встретить с достоинством.

Но каждый раз, когда он смотрел на этот незаконченный рисунок, его рациональность давала трещину.

Дерево должно иметь крону. Птица должна иметь два крыла. Человек должен вырасти.

Смерть старика, такого как Михаил из шестой палаты, была завершенной книгой. Да, с тяжелым финалом, но сюжет был дописан. Смерть одиннадцатилетней девочки была книгой, которую захлопнули на полуслове. И как бы Алексей ни убеждал себя в естественности биологических процессов, в груди, под ребрами, десятилетиями жило глухое, тяжелое чувство неправильности происходящего.

Чайник щелкнул и выключился.

Алексей убрал руку от рисунка. Налил кипяток в чашку, бросил туда пакетик заварки. Темная краска медленно начала расползаться в воде, закручиваясь причудливыми, эфемерными узорами.

Он взял чашку и пошел в гостиную.

Комната была погружена в полумрак. Алексей включил торшер рядом с глубоким кожаным креслом. Кресло было старым, кожа на подлокотниках потерлась и потрескалась от времени. На маленьком журнальном столике лежала раскрытая книга — сборник эссе по истории медицины, очки в тонкой металлической оправе и блистер с таблетками от давления.

Он тяжело опустился в кресло. Спина отозвалась привычным тянущим напряжением. Шестьдесят семь лет. Возраст, когда тело начинает требовать к себе больше внимания, чем разум. Он прожил без Ани тридцать три года. Ровно половину своей жизни. Он спас от боли десятки людей, успокоил сотни родственников. Он сделал всё, что мог, чтобы оправдать свое существование после того, как не смог удержать единственного человека, который имел для него абсолютное значение.

Алексей надел очки. Дужки привычно легли за уши. Он взял книгу, нашел глазами абзац, на котором остановился вчера.

Слова складывались в предложения, предложения — в смыслы. В квартире было тихо. Только мерно тикали часы на кухне, отмеряя секунды, которые складывались в минуты, часы, годы. Песок продолжал сыпаться.

Алексей сделал глоток горячего чая и перевернул страницу.

* * *

Абзац на сто двадцать четвертой странице был посвящен развитию методов анестезии в девятнадцатом веке. Алексей перечитал одно и то же предложение дважды. Буквы казались знакомыми, но смысл ускользал, распадаясь на отдельные, не связанные друг с другом слова.

Он снял очки и потер переносицу. Усталость брала свое. Бессонная ночь в хосписе, тяжелый разговор с родственниками Михаила утром, пустая квартира вечером.

Алексей снова надел очки и посмотрел на страницу.

Слова не просто потеряли смысл. Они начали сползать к левому краю листа, сливаясь в сплошную серую полосу.

Тонкий, едва слышимый звон возник где-то глубоко в правом ухе. Он был похож на звук камертона — чистая, ровная нота, которая постепенно набирала силу, вытесняя тишину комнаты. Одновременно с этим у основания черепа, там, где шея переходит в затылок, разлилось странное, пульсирующее тепло.

Алексей попытался поднять правую руку, чтобы помассировать шею.

Рука не сдвинулась.

Он послал мысленный приказ мышцам плеча. Ничего не произошло. Правая рука лежала на подлокотнике кресла, тяжелая, чужая, словно мешок с мокрым песком. Она больше не принадлежала ему. Связь между намерением и действием оборвалась.

Врач внутри него включился мгновенно, отодвигая в сторону растерянность.

Отсутствие боли. Односторонний паралич. Нарушение зрительного восприятия.

Инсульт. Скорее всего, обширное кровоизлияние в левом полушарии. Базальные ганглии или внутренняя капсула.

Алексей попытался сказать слово «телефон», чтобы проверить речевой центр. Изо рта вырвался лишь глухой, нечленораздельный хрип. Язык превратился в неповоротливый кусок глины, перекрывающий гортань. Моторная афазия. Диагноз был поставлен окончательно и обжалованию не подлежал.

Он скосил глаза на журнальный столик. Черный прямоугольник смартфона лежал рядом с блистером таблеток. До него было не больше сорока сантиметров. Смешное расстояние. В обычной жизни — доля секунды, одно небрежное движение. Сейчас эти сорок сантиметров превратились в непреодолимую пропасть.

Алексей попытался податься вперед, используя здоровую левую сторону тела. Он оперся левой ногой о пол и рванулся к столу.

Это была ошибка. Лишенный баланса, организм повел себя как сломанный механизм. Торс неловко завалился вбок. Плечо ударилось о спинку кресла, голова безвольно свесилась на грудь.

Тяжелый том в твердой обложке соскользнул с колен.

Книга ударилась о паркет с громким, сухим хлопком. Страницы смялись, обложка неестественно вывернулась. В наступившей тишине этот звук показался оглушительным. Он поставил точку. Обозначил границу между жизнью, где человек читает книги, и состоянием, где человек становится просто умирающей биологической тканью.

Алексей смотрел на раскрытую книгу. Угол зрения изменился, теперь он видел только край ковра, ножку стола и корешок издания.

Страх пришел с опозданием. Животный, химический страх задохнуться, исчезнуть. Сердце забилось частыми, тяжелыми толчками, пытаясь протолкнуть кровь сквозь разрушающиеся сосуды мозга. Дыхание стало прерывистым. Тело паниковало, требуя кислорода, требуя движения, требуя спасения.

Но разум Алексея, натренированный десятилетиями работы в хосписе, оставался холодным наблюдателем.

Он знал, что происходит прямо сейчас. Кровь заливает ткани мозга. Нейроны гибнут миллионами каждую секунду. Золотое терапевтическое окно, те самые три-четыре часа, когда еще можно растворить тромб или остановить кровотечение, для него не имело значения. Никто не придет. Никто не выломает дверь. Он не нажмет кнопку вызова медсестры, потому что ее здесь нет.

Он один.

Паника начала отступать, смываемая нарастающей слабостью. Организм тратил последние резервы.

Контуры ножки стола потеряли резкость. Свет торшера померк, сменил спектр с теплого желтого на грязно-серый. Зрительная кора отключалась.

Алексей почувствовал, как холодеют пальцы на левой, здоровой руке. Периферическое кровообращение замедлялось. Организм стягивал остатки ресурсов к центру, пытаясь спасти сердце и легкие, но командный пункт был уже разрушен.

Он вспомнил лицо Михаила из шестой палаты. Вспомнил его тяжелый, умоляющий взгляд. «Там станет легче?»

Теперь Алексей знал ответ. Легче не становится. Становится никак. Боль уходит, страх растворяется в гипоксии. Остается только медленное, неумолимое сужение мира. От масштабов комнаты до размеров собственного угасающего тела. А затем — до одной-единственной искры сознания в темноте.

Дыхание стало шумным. Воздух с хрипом проходил через расслабленные связки. Это было то самое дыхание, которое он слушал тысячи раз, сидя у чужих кроватей. Теперь он слушал его изнутри.

Странно, подумал он, но ему не было обидно.

Он прожил шестьдесят семь лет. Он сделал свою работу. Он никого не предал. Он помнил незаконченный рисунок на дверце холодильника, и впервые за тридцать три года мысль о нем не вызвала тупой боли в груди. Потому что сейчас он сам становился таким же незаконченным рисунком. Линия обрывалась.

Свет торшера окончательно погас. Комната растворилась в вязкой, плотной тени. Звук тикающих на кухне часов отдалился, стал глухим, а затем исчез вовсе, словно часы накрыли тяжелым одеялом.

Осталось только ощущение падения. Мягкого, бесконечного скольжения вниз, туда, где нет ни веса, ни времени, ни формы.

Последним волевым усилием Алексей заставил себя расслабить левую руку. Он перестал цепляться за подлокотник. Он отпустил этот мир.

«Ну вот и всё», — отчетливо и спокойно произнес его внутренний голос.

И наступила полная темнота.

* * *

Темнота должна была стать абсолютной.

Не черным цветом — для восприятия черного цвета требуются сетчатка, зрительный нерв и работающая затылочная доля. Темнота должна была стать отсутствием самого наблюдателя. Математическим нулем.

Но ноль не наступал.

Алексей ждал. Само понятие «ждал» было абсурдным. Ожидание требует времени, а время привязано к биологическим часам: к биению сердца, к ритму дыхания, к скорости метаболизма.

Пульса не было.

Он попытался прислушаться к своему телу. Найти привычную тяжесть в груди, онемевшую правую руку, давление жесткой спинки кресла на позвоночник. Ничего. Ни холода, ни тепла. Ни боли. Ощущение физической оболочки исчезло полностью, словно кто-то одним движением выдернул шнур из розетки. У него больше не было границ. Не было верха и низа.

«Гипоксия», — констатировал его разум.

Голос внутреннего диагноста звучал так же ровно, как всегда. Это успокаивало.

«Кора головного мозга обесточена. Кровообращение остановилось. Это остаточная электрическая активность. Предсмертная галлюцинация. Мозг пытается интерпретировать отсутствие внешних сигналов, создавая иллюзию непрерывности».

Это было логично. Это укладывалось в картину мира, которую он выстраивал десятилетиями.

Алексей начал считать. Один. Два. Три.

Нейроны без кислорода живут около пяти минут. Это триста секунд. Затем наступает необратимый распад. Разрушение связей. Растворение личности. Ему нужно просто досчитать до трехсот, и эта странная задержка перед небытием закончится.

Двадцать. Тридцать.

Мысли оставались удивительно ясными. Слишком ясными. Умирающий мозг генерирует хаос: обрывки старых воспоминаний, вспышки света, искаженные звуки, фрагменты снов. Умирающий мозг похож на тонущий корабль, где системы жизнеобеспечения отключаются в случайном порядке, вызывая короткие замыкания.

Но здесь не было хаоса. Его сознание работало с пугающей, кристальной четкостью. Он помнил всё. Помнил форму упавшей на паркет книги. Помнил звук тикающих часов на кухне. Помнил незаконченный рисунок на холодильнике. Он мог в уме умножать трехзначные числа. Мог вспомнить латинские названия всех костей запястья.

Сто двадцать. Сто тридцать.

Прошло больше двух минут. Или двух часов? Без сердцебиения отсчет секунд терял смысл.

Триста.

Триста один. Триста два.

Биологическая машина была мертва. Он знал это так же точно, как знал диагнозы своих пациентов. Тело в кресле начало остывать. Кровь подчинилась гравитации.

Алексей Ветров перестал существовать.

Тогда кто сейчас об этом думает?

Логика, на которую он опирался шестьдесят семь лет, дала трещину. Материализм, служивший ему надежным щитом от чужого горя, начал рассыпаться. Если сознание — это лишь побочный продукт работы нейронов, оно должно было исчезнуть вместе с ними.

Но оно висело в этой странной пустоте, полностью сохранив свою целостность. И пустота эта, как он начал замечать, вовсе не была пустой.

Алексей попытался «открыть глаза». Век у него не было, но само намерение направить внимание наружу сработало.

Пространство вокруг имело структуру. Это не было похоже на космос или ночное небо. Скорее, на бесконечную, многомерную геометрию, сотканную из едва уловимых вибраций. В ней не было источника света, но она воспринималась как нечто колоссальное, сложное и абсолютно упорядоченное.

И вместо благоговения, вместо мистического трепета или радости Алексей почувствовал нечто совершенно иное.

Обиду.

Глухую, тяжелую, нарастающую человеческую обиду.

Всю свою жизнь он учился принимать смерть как окончательную точку. Он убеждал себя, что за порогом ничего нет. Что страдания конечны. Что смерть его одиннадцатилетней дочери была просто слепым законом физики, возвращением материи в исходное состояние. Никакого высшего замысла. Никакой несправедливости. Только покой небытия.

Именно эта уверенность позволяла ему жить. Позволяла входить в палаты к умирающим и честно говорить им, что страх скоро исчезнет. Он опирался на пустоту, чтобы сохранить рассудок.

А теперь оказывалось, что пустоты не существует.

Если сознание продолжает быть — значит, правила другие. Значит, всё, во что он верил, всё, чем он оправдывал смерть Ани, было фундаментальной ошибкой. Он почувствовал себя обманутым.

Структура вокруг него едва заметно дрогнула.

Вибрации уплотнились, меняя частоту. Из бесконечной геометрии пространства начало выделяться нечто конкретное. Оно не имело физической формы, не имело лица, но Алексей безошибочно ощутил чужое присутствие.

Внимание, направленное прямо на него.

Кто-то заметил его пробуждение.

* * *

Чужое присутствие не имело веса, но обладало плотностью. Словно перепад давления в комнате, когда кто-то резко открывает дверь.

Алексей не мог повернуть голову — у него больше не было ни головы, ни шеи, — но его внимание рефлекторно сфокусировалось на источнике этого возмущения. Многомерная геометрия пустоты вокруг него начала уплотняться, складываясь в сложный, медленно вращающийся узор. Он отдаленно напоминал структуру белка под электронным микроскопом: переплетение узлов, связей и осей, сотканных из чистого восприятия.

— Вы пытаетесь дышать, — произнес узор.

Слов не было. Не было акустических волн, бьющих в барабанную перепонку. Смысл возник прямо в сознании Алексея, четкий и недвусмысленный, как прочитанный текст.

— Это рефлекс, — ответил Алексей. Точнее, подумал ответ, направив его в сторону узора. — Фантомная память тела.

— Верно. Она скоро угаснет. Ваш разум адаптируется к отсутствию биологического интерфейса.

Алексей попытался собрать себя. Привычка контролировать ситуацию, выработанная за десятилетия врачебной практики, требовала точки опоры. Он представил себя сидящим в кресле. Свои руки, лежащие на коленях.

Пространство отозвалось. На мгновение он ощутил призрачные контуры своих пальцев, сплетенных в замок. Это не было физическим телом, лишь его проекцией, информационной привычкой. Но этого хватило, чтобы почувствовать себя увереннее.

— Вы плод моего угасающего мозга, — твердо сформулировал Алексей. — Выброс эндорфинов и диметилтриптамина в умирающей шишковидной железе. Защитный механизм психики перед окончательным распадом.

Узор перестал вращаться. В его неподвижности не было ни насмешки, ни снисхождения. Только абсолютное, спокойное внимание.

— Вы считали секунды, Алексей Ильич. Триста четырнадцать. Триста пятнадцать. Вы врач. Вы знаете, что происходит с корой головного мозга через пять минут полного отсутствия кровотока.

Алексей знал. Ишемический каскад. Деполяризация мембран. Необратимая гибель нейронов.

— Умирающая ткань не способна поддерживать такую ясность абстрактного мышления, — продолжил собеседник. — Не способна вести связный логический диалог. Не способна анализировать собственное состояние с позиции нейробиологии. Ваш мозг мертв. Он больше не функционирует.

Алексей смотрел на фантомные контуры своих рук. Логика была безупречной. И именно ее безупречность вызывала у него глухое, тяжелое раздражение.

— Значит, я умер.

— Ваш биологический носитель прекратил работу. Да.

— И что это? Чистилище? Распределительный пункт? Вы ангел?

— Я сознание, — ответил узор. — Такое же, как вы. Вы находитесь там же, где находились всегда. В базовом слое реальности. Изменилось лишь то, что вы перестали воспринимать его через узкий фильтр физических органов чувств.

Алексей молчал. Обида, зародившаяся несколько минут назад, теперь начала кристаллизоваться, превращаясь в холодный, рациональный гнев.

Всю свою жизнь он строил на фундаменте конечности. Он говорил матерям, потерявшим детей, что страдания их близких закончились навсегда. Он сам выжил после смерти Ани только потому, что убедил себя: ее больше нет. Нигде. Ни в каком виде. Она просто вернулась в небытие, из которого пришла. Это было жестоко, но честно. Это не требовало надежды, а значит, не оставляло места для разочарования.