Незанятое место

Глава 1. Подпись под переводом

Десятое сентября. Визир уходил на полделения в час, и никто не знал почему.

Больше Каю ничего не сказали: поставили прибор на верстак и включили таймер. Шестьдесят минут. Остальное — сам. Ящик с инструментом, ящик с крепежом, лупа на штативе, журнал проверок с пустой графой «Заключение». Длинный зал мастерских пах маслом, нагретым металлом и мокрыми куртками у двери. За высокими окнами сеял сентябрьский дождь, и вода на стёклах вздрагивала всякий раз, когда за стеной включался компрессор.

Визир был старый, из речной службы института: латунная труба на поворотном столе, лимб с делениями, уровень в стеклянной ампуле, где пузырь лежал смирно, как кот. По таким когда-то сверяли отметки на опорах мостов. Теперь его держали для учебных задач — и, видимо, для проверок вроде этой, когда надо посмотреть, что человек делает руками, пока думает.

Больше получаса Кай делал то, что сделал бы любой: проверил ось, люфт поворотного стола, натяг винтов. Всё было в порядке. Пузырь не бегал. Визир стоял как вкопанный — и всё-таки за час уходил. В журнале это было записано шесть раз разными почерками.

На тридцать пятой минуте он перестал смотреть на прибор и стал смотреть на стол, на котором прибор стоял.

Основание стояло на четырёх опорных винтах, а к пластине его прижимали две пружинные скобы. Кто-то давно заменил родную трёхточечную опору этой плоской пластиной — аккуратно, заводскими винтами, с контргайками. Пластина была ровная. Почти. Кай положил на неё линейку, поймал свет и увидел под одним краем щель не толще волоса. Четыре точки на чуть кривой поверхности. Такой стол не стоит, он выбирает: сейчас опирается на эти три винта, через полчаса — на те. Хватит маленького толчка.

Какого?

Он поднял голову. Над дверью висели обычные электрические часы. До четверти оставалось две минуты.

Кай навёл прибор на марку на дальней стене, записал отсчёт и стал ждать, держа ладонь у основания, но не касаясь. Две минуты тянулись долго. За спиной кто-то из комиссии листал бумаги; Тенн, старший мастер, у соседнего верстака что-то сказал вполголоса и усмехнулся. Потом сквозь дождь и стену ударили часы на башне — четверть, четыре медленных удара. Под ладонью едва заметно дрогнул верстак.

В окуляре перекрестие стояло на марке. Чуть левее. На ту ничтожную долю, которую обычный человек списал бы на усталость глаз.

— Часы, — сказал он вслух, не оборачиваясь. — Башня. Он съезжает, когда бьёт башня.

— Допустим, — сказал Тенн. — И?

Решение было простое, и поэтому Кай на секунду усомнился, что ему позволят его применить. Можно было снять пластину и отфрезеровать — ушёл бы день. Можно было затянуть скобы сильнее и заставить основание лечь насильно, пока не надоест. А можно было перестать требовать от четырёх точек того, что умеют только три.

Он вывернул два опорных винта: тот, что стоял над щелью, и соседний по длинной стороне. Достал из своего кармана — не из институтского ящика — стальной шарик от старого подшипника. Такие он таскал с собой с тех пор, как у отца в мастерской кончились нормальные шарики и пришлось выковыривать их из чего попало. Положил шарик в коническое гнездо родной опоры — оно так и осталось в основании, между пустыми отверстиями, — и опустил прибор. Теперь визир стоял на двух винтах и шарике — на треугольнике, которому выбирать было не из чего; больше ничем основание пластины не касалось. Скобы он вернул на место и затянул ровно настолько, чтобы прижать, а не выгнуть.

Он снова навёл на марку. Пять раз повернул стол и вернул обратно. Ноль возвращался, как привязанный.

Кай выпрямился, и его понесло — так нога проваливается, когда лестница кончилась на ступень раньше, чем думал.

— Всё. Теперь он держит.

— Что держит? — спросил Тенн.

Он подошёл и встал рядом — широкий, в сером рабочем жилете, рукава закатаны до локтя, на правом предплечье старый белый след ожога. Посмотрел не на Кая и не на прибор, а в журнал.

— Ноль. Ноль держит.

— Сколько ты его смотрел после правки?

— Двенадцать минут.

— Сколько раз за это время била башня?

Кай открыл рот. Закрыл.

— Ни разу.

— Значит, — спокойно сказал Тенн, — ты убрал причину, которую нашёл, и проверил, что прибор возвращается в ноль на пяти поворотах. Хорошая работа. Но что он сделает в половину — ты не знаешь. И при плюс четырёх на улице ты его не видел. Так что он держит?

У Кая загорелись уши, и он разозлился — на уши, не на Тенна. Несправедливо же: он нашёл и сделал за сорок минут то, чего шесть человек до него не нашли за полгода. Визир стоит.

Он посмотрел на графу «Заключение» и вдруг увидел её иначе: не место для похвалы, а место, где он сейчас либо скажет правду, либо соврёт красивее.

— Я проверил, что перекос опоры устранён, — сказал он медленно. — И повторяемость нуля на пяти циклах при комнатной температуре. Удар часов после правки не проверял. Термостабильность не проверял.

— Вот это и пиши. — И уже отходя, ни к кому в особенности: — Подписываем то, что проверили. Остальное — пожелания.

Кай писал, и почерк у него был злой. Когда до конца таймера оставалось восемь минут, ударила половина. Он смотрел в окуляр и не дышал. Перекрестие стояло на марке, точно нарисованное.

Оборачиваться и проверять, видел ли это кто-нибудь, он не стал. И так знал, что видели.

* * *

Член комиссии, которого Кай до сих пор принимал за аспиранта — светловолосый, высокий, с мелом на пальцах, хотя в мастерской не было ни одной доски, — вышел за ним в коридор.

— Сорок минут на решение и десять на спор с Оскаром Тенном о слове «держит». Мне это понравилось больше шарика. Арсений Рей. Прикладные измерения.

— Доцент Рей, — сказал Кай: он видел табличку на столе комиссии.

— Можно и так. — Рей улыбнулся одной половиной рта, вторую держа про запас. — Пойдёмте покажу, где учебная часть. Там с вами сделают самое страшное, на что способен институт.

— Отчислят?

— Посчитают академическую разницу.

Они пересекли двор. Дождь почти перестал, и над островом стояло особое тархенское небо, светлое по краям и тёмное в середине, как блюдце с чаем. Главный корпус поднимался над газоном тремя этажами старого жёлтого камня, справа торчала часовая башня — циферблат величиной с окно, медные стрелки, позеленевший шпиль. Отсюда, с острова, город казался отодвинутым: мосты, террасы на восточном берегу, крыши, дымки над пекарнями — всё за водой и чуть в стороне. Кай вырос на этих террасах. Он столько раз смотрел с них на остров, что теперь странно было стоять здесь и видеть их со спины.

Учебная часть заняла двадцать минут. Женщина в очках на цепочке выложила перед ним лист и прошлась по нему карандашом: два лабораторных блока, которых не было в его прежней технической школе, — «метрология сред» и «экспериментальная документация»; зачёт до зимней сессии; консультации по четвергам; общежитие на острове — по учебной занятости, при условии…

— При условии, что вы не курите в комнате, не храните реактивы и не паяете на подоконнике. Последнее было один раз, но мы помним.

— Я не курю.

— А паяете?

— Паяю, — признался он.

— Не на подоконнике. — И поставила печать.

Он вышел с папкой и с чувством, что его приняли туда, где у него сразу завелись долги. Рей ждал у лестницы с телефоном и, увидев его, убрал телефон экраном вниз.

— Живы?

— Два блока.

— Немного. Справитесь. Особенно с документацией — вы её сегодня уже начали.

С галереи второго этажа был виден северный двор. За низкой каменной оградой стоял корпус, которого Кай никогда не замечал с террас: его закрывала башня. Серый, приземистый, с узкими окнами только на верхнем этаже и совсем без окон со стороны реки. Над входом ни вывески, ни номера. У двери — тамбур со стеклом и человек в форменной куртке.

Из тамбура как раз выходили три девушки. Высокая, в чёрном пальто, рассказывала что-то быстро и, видимо, смешно: вторая, рыжеватая, с виолончельным футляром за спиной, сложилась пополам от хохота. Третья шла чуть позади, с папкой для рисунков под мышкой, и не смеялась — смотрела на небо, проверяя, кончился ли дождь. Подставила ладонь, кивнула сама себе и сняла капюшон.

— Что там?

Рей посмотрел туда же.

— Специальные методы. Закрытый трек. Учатся, как везде, только расписание хуже.

— А чем занимаются?

— Тем же, чем и вы. Измеряют то, что трудно измерить. — Он помолчал. — Вейн. Я рекомендовал вас, потому что вы сделали хорошую работу. Это правда, и больше в той бумаге ничего нет. Не ищите там лишнего.

Кай хотел сказать, что ничего и не ищет, что ему хватает. Но три девушки пересекали двор — та, что с папкой, на ходу поправила подруге ремень футляра на плече, не прерывая своего молчания, — и он знал, что ищет. Именно туда, в серый корпус без окон, он смотрел с террас все эти годы, сам того не понимая. Там было то, чего больше нигде в городе не было: дверь, у которой стоит человек в форме, и люди, которым её открывают.

— Спасибо, — сказал он. — Что рекомендовали.

— Не за что. То есть есть за что, но вы уже заплатили шариком. Кстати, впишите его в журнал. Теперь это часть прибора.

— Он мой.

— Тогда впишите, что ваш. Тенн спросит.

* * *

Комната триста шестнадцать была на третьем этаже, в конце коридора, где линолеум протёрся до серых проплешин. Дверь не заперта. Здесь кто-то жил — основательно, давно и по собственным правилам.

Над одним столом висела магнитная доска, расчерченная на дни недели, с цветными карточками: «лаборатория», «смена», «мама», «НЕ ЗАБЫТЬ: рубашки». Под доской — стопка учебников с закладками, торчащими ровно, как зубья расчёски. На подоконнике рос кактус в банке из-под кофе. На втором столе не было ничего, кроме лампы на гибкой ножке, которая мигала.

Хозяин доски сидел на кровати с ноутбуком на коленях. Длинный, нескладный, с волосами, которые явно расчёсывали только по особым поводам, в огромном свитере с оленями.

— Ты Вейн, — сказал он, не вставая. — Сказали, что тебя переведут, но не сказали когда. Я Адам. Механика, второй курс, а вот это, — кивок на доску, — моя жизнь. Синие карточки не трогай, остальные можно.

— Кай.

Он поставил сумку, потом ящик с инструментом, и Адам посмотрел на ящик, как смотрят на собаку, которую привели в дом без предупреждения.

— Это насовсем?

— Насовсем.

— Ладно. Под кровать. Там как раз место от чемодана Гриши. Гриша уехал. Не в том смысле — перевёлся в столицу.

Кай задвинул ящик под кровать. Лампа на втором столе — теперь это был его стол — мигнула. Ещё раз. Он машинально наклонился: контакт в патроне, наверное, или шарнир перетирает провод.

— Хочешь, я её…

— Нет. Не трогай. Она не сломана.

— Она мигает.

— Она так задумана. — Адам наконец поднял глаза от ноутбука. — Это лампа Гриши. Мигает, когда сидишь за ней дольше двух часов. Гриша называл это будильником для совести. Я в него не верю, но мне нравится, что в этой комнате о моей совести думает кто-то, кроме мамы.

Он был совершенно серьёзен. Лампа мигнула, словно поддакнула.

— Хорошо. Не трогаю.

Кай сел на свою кровать. Матрас продавился с тем звуком, с каким продавливаются все общежитские матрасы мира.

— Давай сразу договоримся, чтобы потом не ссориться, — сказал Адам, закрывая ноутбук. — Я ложусь поздно, читаю с этой лампой, она мигает, я терплю. Ты?

— Встаю рано.

— Насколько?

— В шесть.

Адам издал звук человека, которому наступили на ногу.

— Хорошо. Хорошо. Тогда так: верхний свет до семи не включаешь, я после двенадцати не включаю музыку. Чайник общий; опустошил — наполни. Гостей — предупреждать. Ящик не на моей половине пола. Половина — вот по этой трещине.

Трещина в линолеуме шла не посередине, а с заметным креном в сторону Адама, и Кай решил не спорить.

— Справедливо.

— И главное. — Адам поднял палец. — Пекарня у восточного моста закрывается в девять. Если кто-нибудь скажет тебе, что в столовой булочки не хуже, — не верь. Это первое правило острова.

— А второе?

— Второго нет. Первого достаточно.

Кай засмеялся — впервые за день, — и Адам выдохнул с явным облегчением: весь день, видимо, боялся, что соседом окажется человек без чувства юмора.

Вечером, когда Адам ушёл в душ, а лампа на чужом-своём столе мигала, предупреждая неизвестно кого, Кай встал у окна. Из триста шестнадцатой был виден северный двор, а если прижаться виском к холодному стеклу — край Серого корпуса за башней. Там горело одно окно, на самом верху, узкое и жёлтое. Кто-то работал, пока весь остров ужинал.

Башня ударила девять. За рекой, у восточного моста, в пекарне погасили свет.

Кай достал отцовские часы, щёлкнул крышкой, сверил с башней. Отставали на полминуты, как всегда. Он подвёл их и подумал, что сейчас в тёмной мастерской на трёх точках стоит визир, и под одной из них — его шарик. Держит чужой ноль. Глупо, но от этого стало теплее.

Завтра надо вписать в журнал, что шарик его. Тенн спросит.

Окно в Сером корпусе всё горело.

Глава 2. Место без задачи

— Ты вечером занят? — спросил Адам в пятницу, переставляя на магнитной доске синюю карточку с четверга на понедельник.

— А что нужно?

Адам обернулся и посмотрел на него, как на человека, который на вопрос «как дела» ответил номером телефона.

— Ничего не нужно. Мы на кухне варим пасту. Плохо. Это традиция третьего этажа. Приходи.

— Что принести?

— Себя. И, может, соль: соль всегда кончается в самый неподходящий момент. Но это не обязательно.

Кай кивнул и ещё полчаса делал вид, что читает про метрологию сред, а сам думал, что принести. Соль у него была — маленькая банка, отцовская привычка: в мастерской соль держат всегда, ею хорошо чистить латунь. Ещё была отвёртка с переставными жалами, которой чинится всё, от плиты до дверной ручки. Он положил в карман и то и другое. Отвёртку — на всякий случай. Конфорки в общежитиях всегда барахлят.

Общая кухня оказалась длинной комнатой с двумя плитами, холодильником в чужих записках («НЕ МОЙ ЙОГУРТ — НЕ ЕШЬ!!») и окном во двор, где на подоконнике кто-то развёл целый сад зелёного лука в банках. Человек восемь, жарко, шумно, пахло пережаренным чесноком. Двое спорили, сколько воды нужно на килограмм макарон, с серьёзностью защиты курсовой.

Кай первым делом посмотрел на плиты. Левая горела. Правая тоже — кто-то зажёг её спичкой, коробок лежал рядом. Никакой работы.

Он постоял у двери, сжимая в кармане банку. Адам махнул ему от раковины, где мыл дуршлаг: «Кай! Это Кай, он сломал визир!» — и все посмотрели.

— Починил.

— Тем более, — сказала рыжеватая девушка у плиты. Она мешала в кастрюле, засучив рукава свитера, волосы собраны так, что половина уже выбилась. Та самая, с виолончелью, со двора у Серого корпуса. — Мира. Я здесь не живу, я со второго. Пришла, потому что у Тимура кончились идеи, а у меня есть чеснок.

— Был чеснок, — сказал парень в дорогой куртке, сидевший на столе и болтавший ногами. — Теперь у нас горелый чеснок.

— Это называется карамелизация.

— Это называется пожар.

Кай выставил свою соль на стол. Никто не обратил внимания: солонка там уже стояла. Надо было чем-то занять руки, а занять было нечем.

На подоконнике, среди банок с луком, сидела третья, девушка с папкой. Сейчас без папки — с бумажной салфеткой на колене и карандашом. Тёмные волосы небрежно заколоты на затылке, рукава слишком длинного свитера закрывают пальцы почти до ногтей. Она рисовала быстро, короткими штрихами, и время от времени взглядывала на кого-нибудь, сверяясь.

Кай поймал себя на том, что тоже сверяет — правильно ли она держит карандаш (неправильно, слишком близко к грифелю), — и тут она подняла глаза и посмотрела прямо на него.

— Ты всё время держишь руку в кармане. Что там?

— Отвёртка.

— Зачем?

— Конфорки в общежитиях всегда барахлят.

Она посмотрела на плиты, горевшие обе, потом на него. В уголках глаз у неё собрался смех — ещё не смех, а его обещание.

— Не повезло тебе. Сегодня всё работает.

— Агния, — крикнула Мира от плиты, — не смущай человека, он только пришёл!

— Я не смущаю. Я выясняю. — Агния снова склонилась над салфеткой. — Он сам пришёл на ужин с отвёрткой.

Кай вынул руку из кармана. Пустую. Отвёртка осталась там, тяжёлая и глупая.

* * *

Паста не удалась. Это стало ясно минут через двадцать, когда Мира попробовала и сказала «м-м» тем голосом, каким выражают соболезнования. Воду не посолили — соль так и стояла на столе рядом с его банкой, — макароны слиплись в упругий ком, а соус с горелым чесноком пах горелым чесноком.

— Так, — сказал Тимур и спрыгнул со стола. — Давайте я просто закажу пиццу на всех. Пасту не спасти. Это эвтаназия.

И Кай сказал — раньше, чем подумал:

— Конечно. Если что-то не получается, всегда можно заплатить, чтобы не пришлось уметь.

Сказал легко, почти весело. Фраза вышла точная, как хорошо подогнанная деталь, и секунду он ею даже гордился.

В кухне стало тихо.

Тимур замер с телефоном в руке. Он не обиделся сразу — сначала растерялся, будто его толкнули в очереди и он ещё не понял, нарочно ли. Адам перестал вытирать дуршлаг. Брови Миры уехали под чёлку. Кто-то у окна неловко хмыкнул и смолк.

— Ну, — сказал Тимур, — я вообще-то хотел, чтобы все поели.