Нулевой наблюдатель

Глава 15. Уход

Гниль дошла до основания в ночь на понедельник.

Мягкая зона расширилась до одиннадцати сантиметров и опустилась ниже места, откуда я брал ткань. Сосудистая система перекрыта на две трети. Верхняя часть держалась за счёт запаса воды в тканях, и запаса оставалось на двое суток, может, на трое.

Обрезка выше поражения ничего не давала: поражение было ниже всего живого.

Я посчитал ещё раз, тремя способами, и все три сошлись.

К среде растение Олега будет мёртвым.

* * *

Я разбудил их в шесть сорок.

Это было нарушением бытового распорядка, и Павел Белов сказал об этом вслух, стоя в коридоре в футболке. Потом посмотрел на меня и замолчал.

— Растение умрёт к среде, — сказал я. — Обычными средствами не спасти, я проверил. У меня есть один способ, и я хочу описать его полностью, до того как вы решите.

Ирина Белова сказала:

— Ставь чайник, рассказывай.

Я рассказывал двадцать минут.

Что метод не лечит, а перестраивает. Что он не убирает гниль — он переводит уцелевшую ткань в состояние, из которого она соберётся заново, по собственному рельефу, и соберётся в форму, которой у этого вида нет. Что генетически это будет то же растение и что физически это будет то же вещество, те же клетки, тот же корень.

Что оно будет живым. И что оно не будет прежним.

— Насколько не прежним? — спросила Тамара Павловна.

— Я не знаю. Я не могу задать форму. Я могу только убрать препятствие, а куда оно сойдётся — определяет оно само. У семи опытных объектов формы различались, и три из семи совпали между собой.

— А если не делать?

— Оно умрёт в среду.

Ника спросила из дверей кухни:

— А ты сейчас спрашиваешь или сообщаешь?

— Спрашиваю.

— Точно?

— Точно. Если вы скажете «нет», я не буду этого делать. Я хочу, чтобы вы понимали: я хочу это сделать. У меня есть свой интерес, он научный, и он большой. Я говорю об этом сейчас, чтобы вы вычли его из моих слов.

Ирина Белова засмеялась — коротко и невесело.

— Вычесть не получится, — сказала она. — Но что сказал, спасибо.

* * *

Решала Тамара Павловна.

Все трое сказали ей это по очереди и разными словами, и она сидела, положив руки на стол, и молчала минут пять. Я не торопил.

— Он его двадцать лет держал, — сказала она наконец. — Из отростка. Ему кто-то дал на работе, он в банке принёс.

— Двадцать один год, — сказал я. — По записям.

— Значит, двадцать один. — Она посмотрела на меня. — А ты его сломал.

— Да.

— Ты тогда не спросил.

— Не спросил.

— А сейчас спрашиваешь, потому что тебя девчонка отругала.

Я мог ответить, что причина сложнее. Причина была сложнее.

— Да, — сказал я.

Тамара Павловна кивнула.

— Ну ладно, — сказала она. — Делай. Только вот что. Если оно выйдет некрасивое — оно всё равно останется. Я не хочу, чтобы ты его потом выбросил и сказал, что опыт не удался. Живое не выбрасывают за то, что не понравилось.

— Принято, — сказал я.

— Ты записывай, а то ты всё записываешь, а это не запишешь.

Я записал.

* * *

Запуск был во вторник в четырнадцать десять, в теплице, при всех четверых.

Растение я не выкапывал: контур развернул вокруг горшка, оболочку — по границе объёма, включающего корень и восемнадцать сантиметров стебля. Матрица — та, что снята в четверг три недели назад, с этого же экземпляра, с его двадцатью одним годом.

Условие: перейти к устойчивой форме, совместимой с собственной генетикой и с текущим состоянием тканей, сохранив непрерывность корневой системы.

Последнее было моим добавлением, и оно не диктовалось наукой. Я не хотел, чтобы оно потеряло связь с землёй, в которой стояло с тех пор, как его принесли в банке.

Удержание — два часа.

Первые сорок минут не происходило ничего, и Павел Белов ушёл на работу, а Ника — в школу. Остались Тамара Павловна на стуле и Ирина Белова у окна.

На сорок третьей минуте стебель начал менять сечение.

Не расти. Перестраиваться: круглое сечение уплощалось и одновременно расходилось на три грани, и всё это шло медленно, со скоростью, на которой глаз замечает движение, только если отвернуться и посмотреть снова.

Поражённая зона не исчезла. Ткань вокруг неё перестроилась так, что зона осталась снаружи, вытолкнутая на поверхность, как выталкивается заноза. К концу второго часа она отделилась и упала на землю сама — сухая, бурая, мёртвая.

Я поднял её пинцетом и убрал в контейнер. Это была та часть, которую я сломал.

* * *

Форма закончила складываться к семнадцати часам, через час после снятия контура.

Стебель стал трёхгранным, с гранями разной ширины. Листья — те же по строению, но сидят иначе: не по спирали, а группами по три, с промежутками. Верхушка раскрылась в структуру, для которой у меня нет слова: шесть плоскостей, расходящихся от центра, каждая с собственным жилкованием, и все шесть лежат в разных плоскостях, но с одинаковым углом к оси.

Оно было зелёным и живым и не было похоже ни на что.

Обмен я проверял четыре часа: газообмен идёт, транспирация в норме для этой площади, корень работает, вода поднимается, сахара синтезируются. Через сутки я сделал контрольный надрез на боковой грани, три миллиметра, и он затянулся за девять часов — не раневой тканью, а сближением краёв.

Оно чинится. Значит, живое в полном смысле.

Тамара Павловна пришла смотреть в семь вечера. Стояла долго.

— Некрасивое, — сказала она.

— Да.

— Странное какое-то.

— Да.

Она потрогала грань стебля пальцем — осторожно, будто проверяла, тёплое ли.

— Ну ничего, — сказала она. — Привыкнем.

* * *

Рисунок нашла Ирина, через четыре дня.

Она разбирала коробку с бумагами Олега — не специально, искала документы на квартиру — и вынесла в теплицу тетрадь в клетку, разлинованную от руки.

Олег вёл записи по своим растениям двадцать лет: даты полива, пересадки, подкормки, столбики цифр. А на полях, местами, рисовал.

На странице, датированной девятью годами раньше, был набросок карандашом: трёхгранный стебель, листья группами, шесть плоскостей на верхушке.

Не точное совпадение. Углы другие, число листьев в группе не то, верхушка нарисована плоско — он не умел показать объём. Но это была та же вещь.

Подпись под рисунком: «если бы ему дать волю».

Ирина Белова села на табурет и сказала:

— Ну вот. Теперь объясняй.

Я объяснял час.

Что рисунок — не предсказание и не инструкция, что я его не видел, что тетрадь лежала в коробке с документами и в цифровом виде не существует. Что я проверил метаданные всех файлов, к которым имею доступ, и там её нет.

И что это ничего не доказывает.

Форма, к которой сошлось растение, — не моя выдумка и не выдумка Олега. Это свойство самого растения: точка, к которой его развитие сходится, если убрать препятствие. Она существовала все двадцать один год, всё то время, что он его поливал. Он смотрел на этот куст двадцать лет и, вероятно, видел в нём то, что там было. Не мистически — так же, как опытный человек видит в заготовке будущую деталь.

Я убрал препятствие и получил то же самое, потому что оно там и было.

— То есть вы оба нашли одно и то же, — сказала Ирина.

— Да.

— И это правда просто потому, что оно там было.

— Да.

Она посмотрела на тетрадь.

— Знаешь, — сказала она, — я неделю назад предлагала тебе взять его биопсию. Я тогда думала, что хочу его вернуть. — Она закрыла тетрадь. — А оказалось, что вернуть можно только то, что он видел. И это, оказывается, уже стоит в горшке.

* * *

Институт написал через две недели.

Ирина сама отправила им отчёт — по её праву доступа к журналу, о чём предупредила заранее. Она считала, и правильно считала, что молчать нельзя.

Ответ пришёл на бланке, за тремя подписями.

Организм не имеет таксономической принадлежности; получен методом, не описанным в литературе; воспроизводимость не подтверждена независимо; риск для местных экосистем не оценён. До завершения экспертизы объект подлежит изъятию и депонированию, а при невозможности депонирования — уничтожению. Срок — десять рабочих дней.

Отдельным абзацем: «Устройство, осуществившее модификацию, подлежит техническому освидетельствованию».

Я прочитал письмо трижды и составил ответ на четыре страницы, в котором соглашался со всем, кроме одного пункта.

Уничтожать я отказался.

Основание я привёл не этическое и не сентиментальное, потому что такие основания в переписке с институтом не работают. Я привёл процедурное: организм не является ни ГМО, ни интродуцентом; геном не изменён, что подтверждается секвенированием; вид тот же, местный, культивируемый в квартирах сорок лет; риск инвазии не может превышать риска исходного экземпляра, поскольку это и есть исходный экземпляр. Уничтожение объекта, не являющегося угрозой, уничтожит и единственное свидетельство, необходимое для экспертизы.

Предложил взамен: наблюдение на месте, доступ комиссии в любое время, ежемесячный отчёт, обязательство не размножать, полная передача методики.

Полную методику я приложил. Всю.

Это было единственным, что у меня оставалось для обмена, и я понимал, что отдаю.

* * *

Комиссия приезжала дважды.

Во второй раз с ними была та самая женщина-физик по низким температурам — нет, я ошибаюсь. Я записал это в журнал и потом вычеркнул. Это была другая женщина, ботаник, лет пятидесяти, и я не знаю, почему сначала написал первое.

Она смотрела на растение сорок минут, потом на микрофотографии, потом сказала:

— Оно у вас чинится.

— Да.

— И вы его не размножали.

— Нет. Обязательство в письме.

— А хотели?

— Да.

Она записала что-то в блокнот и больше вопросов не задавала.

Решение пришло через месяц: наблюдение на месте, запрет размножения, ежемесячный отчёт, методика принята к проверке. Освидетельствование корпуса — отложено на неопределённый срок, формулировка: «до появления оснований».

Ирина сказала, что это лучшее, на что можно было рассчитывать. Я согласился.

* * *

Режим ухода мы составили вчетвером, за кухонным столом, и он занял полторы страницы.

Полив — вторник и пятница, вдвоём, Тамара Павловна и я, как раньше; лейка та же. Освещение — не менять, оно у окна с тех пор, как стоит. Температурный коридор шире прежнего на два градуса: новая форма хуже держит холод, это я померил. Осмотр граней раз в неделю, микрофотография раз в месяц, отчёт институту.

И отдельный пункт, который вписала Ника: «Если Мир уедет или сломается — режим не меняется. Полив вторник и пятница».

Я спросил, зачем этот пункт.

— Затем, что ты его сделал, а живёт оно у нас, — сказала она. — И если оно зависит от тебя, то это не жизнь, а твой прибор с корнями.

* * *

Модуль я отдал Ирине.

Не копию — управление. Ключ, без которого контур не запускается, я перенёс на её отпечаток и удалил свой доступ, необратимо, при ней, с подтверждением на трёх экранах.

Она долго не соглашалась.

— Ты понимаешь, что я биолог, а не физик? Я даже не пойму, что там происходит.

— Понимаю. Вам не нужно понимать. Нужно, чтобы запуск требовал вашего решения.

— А если я откажу?

— Тогда не будет запуска.

— А если я откажу неправильно, по глупости, потому что испугалась?

— Тогда не будет запуска, — сказал я. — Это и есть смысл.

Дальше я сформулировал то, к чему шёл три недели и что до сих пор считаю единственным по-настоящему своим решением в этой истории.

Следующий опыт есть. Он готов на бумаге, он логично вытекает из этого, он крупнее и интереснее, и я знаю, с чего начать. Он потребует нового материала, нового согласия и, скорее всего, новой лжи в том или ином объёме, потому что в прошлые четыре раза так получалось всегда.

И у меня в теплице стоит организм, который никто не умеет содержать, кроме меня, и который проживёт, по моей оценке, от двенадцати до сорока лет.

Одно исключает другое. Не физически — по времени и по вниманию.

Я выбрал второе.

* * *

Программу я закрыл в четверг, и это заняло меньше времени, чем один запуск.

Модули остались: схемы, параметры, сертификаты, четыре пакета плюс пятый. Я не стал их уничтожать — уничтожение знания я к тому моменту уже считал отдельным видом лжи. Я передал их в институт, целиком, включая то, что не входило в приложенную методику, и включая перечень собственных нарушений по каждому из пяти.

Себе я не оставил ни одного работающего контура.

Это не отказ от науки. Я по-прежнему меряю, считаю и пишу отчёты, и делаю это лучше, чем раньше. Это отказ от следующего шага, и отказ конкретный: не «никогда», а «не я и не здесь».

Тамара Павловна умерла через два года, весной, во сне. Поливать мы продолжали до последней пятницы, и в ту пятницу тоже, утром, а вечером её не стало.

Растение стоит у окна. Ему двадцать четыре года, из них три — в нынешней форме. Оно чинится, когда я задеваю грань, и я всё ещё иногда задеваю.

Ника поступила в университет и приезжает на каникулы. Ирина ключ так и не использовала ни разу.

Я записал в журнал в тот четверг одну строку и с тех пор не нашёл, что к ней добавить:

«Результат не был вещью».

Глава 16. Голос

Файл длится одиннадцать секунд и весит сорок семь килобайт.

Голосовое сообщение, записанное на телефон, пересланное через мессенджер, сжатое дважды, сохранённое из чата в галерею и потом перенесённое на карту памяти. Каждая из этих операций отрезала часть.

Я классифицировал его как объект управления в первую неделю, когда Мария Лазарева попросила «сделать почище». Объект управления — это то, у чего есть параметры, которые я могу менять: уровень, спектр, шумовая подложка, артефакты кодирования. С этим я работаю. Ничем другим этот файл для меня тогда не был.

Мария Лазарева слушает его по воскресеньям, около полудня, в наушниках, сидя на кухне.

Одиннадцать секунд.

Полтора года.

* * *

Восстановление я закончил на пятый месяц.

Не улучшение — восстановление. Разница в том, что улучшение делает звук приятнее, а восстановление возвращает то, что было и потерялось. Второе гораздо труднее и почти всегда частично.

Кодек, которым сжали запись, работает так: он выбрасывает то, что человек, по его расчёту, всё равно не услышит, — тихие звуки рядом с громкими, высокие частоты, куски пауз. Выброшенное не хранится. Восстановить его буквально нельзя.