- -
- 100%
- +
– Даже если так, – рассуждал Эдуард уже на стороне Артема, – остается вопрос: где его в таких объемах выращивать у нас? Травы-то столько не заготавливают, и это при легалайзе.
– Учитывая, что все постоянно сводится к Беломорскому порту, я думал насчет поморских агрохолдингов. Евразийская держава приросла южными странами, и поток овощей оттуда поставил многие из северных предприятий на грань банкротства. Кто-то мог прийти к владельцам с очень выгодным предложением. Но это так, ходьба впотьмах. Хотя кое-какие предположения до ваших архангельских коллег уже доведены.
– Выстрел в горизонт, – произнес Эдуард, но без ехидства, а с интересом в глазах.
– «Кипарис art» был явлением эпизодическим, настоящая эпидемия началась с «кипариса ace». Допустим, кто-то, возможно, причастный к операции «Расцветающие ирисы», нашел в ближневосточном хаосе шанс расширить бизнес. А теперь, в связи со стабилизацией обстановки, производство там осложнилось и снова было налажено где-то в России. Это бы объяснило временной пробел между волнами «кипариса».
– Даже с этой стабилизацией там по-прежнему вести такие дела проще, чем у нас, – сомневался Эдуард. – А промежутки вполне объясняются культивацией нового сорта.
– Согласен по всем пунктам, – развел руками Артем. – Тем не менее я считаю, что с турецкой мафией вы вырвали звенья из середины цепи, ни начала, ни конца которой мы не нащупали. При таких доходах главные выгодоприобретатели сидят не в тюрьмах, а во властных кабинетах. Выкопаны далеко не все грязные деньги… и вонючие трупы.
Откровенность Артема – в действительности, мнимая – стала беспокоить Эдуарда. Потому что он не понимал, ведет она к предложению или к просьбе.
– Тут ты правильно говоришь, – осторожно произнес Эдуард. – Но это тот конец, за который дергаете вы, а не мы. – Артем вновь продемонстрировал свою ничего не означающую улыбку, которая развеяла оскорбительный подтекст. – Чего ты от нас хочешь?
– Дружбы, – без паузы, распружиненно ответил Артем. И в этом слове на мгновение сделался беззащитным перед ними; во что, конечно, никто не поверил.
– Хочешь, чтобы мы сливали тебе информацию, – враждебно уточнил Эдуард.
– Поверьте, в этом нет нужды. На вашем уровне нет информации, которую я бы не получал и без вас. До этого мы говорили открыто. Дальнейшее я попрошу сохранить между нами.
– Я не соглашаюсь на сделки, условий которых не знаю.
– Тогда прерви меня в тот момент, когда решишь, что условия для тебя неисполнимы. Лера?
– Я буду молчать. Но и не обязательно соглашусь.
– Я собираюсь предложить вам должности у себя.
Сбитый с толку Эдуард посмотрел на Леру, а та отчего-то уставилась на Артема с возмущением.
– Гонишь! – выпалила она. Может, Лера, подобно забитой прежним хозяином собаке, сразу учуяла, что предложение его власти исходит из его же слабости. Но отказать ему не могла.
– Отнюдь.
– Из МВД в ФСБ не переходят, – проговорил Эдуард, не зная, как отнестись к этому повороту.
– Изредка все-таки переходят. И, по моему опыту, люди из МВД гораздо легче осваиваются в ФСБ, чем наоборот. Полиция работает с гражданами; а мы за гражданами присматриваем. Из-за этого теряешь с ними связь. Как ревнивый муж, разрывающийся между любовью и ножом.
– Ни хрена себе, – поразилась Лера поэтичности, которой никак не ожидала от Артема. – Простите.
– А зачем такому важному поцу, как ты, такой жалкий препуций, как мы? Не твой уровень. – На сей раз в словах Эдуарда звучало ехидство.
– Это пока. Ты, Эдуард, одной ногой в МУРе. А еще через пару лет у тебя будет должность, с которой и забрать не стыдно. Тогда-то ты мне и пригодишься. Лера через те же пару лет будет главой полиции в каком-нибудь регионе. Потому что Хайруллина ты не пересидишь, а на повышение пойдешь.
– Твоими усилиями? – хмыкнул Эдуард.
– Если вам будут чинить незаслуженные препятствия, то да. Но вы справитесь и без меня. А если не справитесь, вы мне не нужны.
– Очень дружелюбно, – обиделся Эдуард.
– Так мы готовы стать друзьями?
– Мы-то обязательно. А что насчет твоих товарищей? Вряд ли тобой будут довольны, если ты в контору людей из МВД приведешь, да еще на руководящие должности.
– Мне плевать.
– Охотно верю. Только нам наши новые коллеги работать не дадут.
– Да, без моей поддержки вы не выживете. Меня это устраивает. Мне нужны люди, которых привел я, которые ни с кем, кроме меня, не связаны, которые полностью от меня зависят и составляют только мой клан.
Эдуарду ситуация стала куда понятнее. Каким-то образом Артем добрался до своих высот, не имея своих людей и команды. И осознал, что рано или поздно его загрызут… если он не подготовит пару костей. Впрочем, те могут оказаться достаточно прочными, чтобы не поддаться челюстям местных каракалов. Эдуарду перспектива работать под началом Артема не нравилась. Но вызов вдохновлял его.
– Зачем ждать меня, если есть Хайруллин? – спросила Лера, все еще испытывая ей самой неясное ожесточение.
– Нет. У него свой клан.
– У него есть клан? – поразился Эдуард. – Я имею в виду, в который входит кто-то, кроме него?
– Вы удивитесь.
– Пока это все похоже на благотворительность, – оставался подозрительным Эдуард. – Что от нас потребуется?
Они бы не поверили, если бы Артем попытался убедить их, что ему действительно нужна их дружба. Он сам в это не верил.
– Лояльность. От нас всех требуется лояльность.
Поймана с поличным
СМИ утоляли жажду о произошедшем на Никитском бульваре лишь информацией, аккуратно сцеженной пресс-службой: «Проходит операция по задержанию подозреваемого в массовых убийствах на улице Грекова и Шелепихинской набережной». Однако эвакуация раненых и убитых спецназовцев все-таки попала в случайный объектив. Мало-помалу просачивались слухи; собеседников переспрашивали: «Жабры?..» – и выпускали это загадочное сообщение в сеть.
МВД держало твердую позицию: «Мы не подтверждаем информацию о жабрах». И пресс-служба была честна, как кукла чревовещателя. Более разумным было предположение о некоем искусственном фильтрующем аппарате, подключенном, например, к трахеям.
Кто-то предположил, что неуловимый убийца может обращаться к древним участкам ДНК, хранимым в наших клетках, как планета хранит ископаемые, и пробуждать в себе гены внутренней рыбы. Человек действительно пронес через эоны эволюции наследство древнего океана – икоту и код, позволяющий открывать жабры. Однако активировать его нужно на ранней стадии онтогенеза. В дальнейшем мы развиваем из этих заготовок гортань и слуховые косточки, так что для взрослого существа задача резко усложняется. Требовалось отращивание нового органа, встраивание его в действующие системы тела, присоединение к кровеносным и нервным магистралям, подключение к продолговатому мозгу, где дыхание управляется в автоматическом режиме, или хотя бы к коре, из которой можно руководить этим процессом сознательно. Синтетический морфогенез такой сложности современной науке был неизвестен; во всяком случае, за пределами какой-нибудь законспирированной лаборатории.
Раздался звонок; Лера открыла дверь и улыбнулась Марине, но в следующую секунду это выражение запечаталось, как на дагерротипе. Соседка лишилась ухоженности; вымоченная, полузадушенная, раскрапивленная красными пятнами. Следы лоска отслоились, и вылез немолодой уже возраст.
– Ты спишь с моим мужем?
– Да. – Лера созналась без борьбы, как если бы ее застали с поличным. Сознание ее укрылось в какой-то толстой броне, через щель в которой виднелся сузившийся, отдалившийся мир. Поэтому пощечину она почти не ощутила.
– Ясно, – с какой-то отупелостью отреагировала Лера. – Но если ты ударишь еще раз, я сломаю тебе запястье.
Даже в своем состоянии Марина уловила угрозу. Впрочем, она и не имела сил второй раз поднять руку. Она плюнула бывшей подруге в лицо и ушла. Лера закрыла дверь, вернулась в комнату и продолжила чтение сводки. Не сразу она вспомнила, что нужно умыться.
Один спецназовец погиб от пули; тело второго стало багровым, а вокруг рта застыла черная гуща со следами алой пены – смесь излияний из легких и желудка. Резко возросшая скорость и масштаб неферментативного гликозилирования привели к разрушению кровеносной системы. Хорошо известное диабетическое осложнение, которым погибший не страдал.
Стрелявший был в шоковом состоянии. Причины его поступка остались необъясненными, но сбой включал в себя воспаление паутинной мозговой оболочки с поражением хиазма и зрительных нервов (у человека еще некоторое время выпадали участки зрительного поля), а также избыточную секрецию серотонина, что вызвало состояние, напоминающее пеллагру. Симптоматическое лечение помогло вернуть пациента в норму.
Еще один боец продолжал стирать воображаемое пламя с рук, повторяя, что горит; его пришлось спеленать, так как он начал сдирать кожу. В его клетках резко возросло число молекул, активирующих рецептор TRPV1, который поднимает в голове красную тревогу ожогового состояния. Острое болевое ощущение купировать было легко, однако фактор, заставлявший организм производить множество обжигающих лигандов, пока не удалось выявить. Хотя человеку удалось объяснить, что он не горит, соматосенсорные поля головного мозга в отсутствии медикаментов начинали бить в болевой колокол.
Необычные изменения произошли в организме третьего пострадавшего. В его костях сократилось количество гидроаксиапатита, зато стало куда больше коллагена. Образно говоря, прутья превратились в веревки. Обратить произошедшее вспять медики не могли, но патология охватила только верхние конечности, и можно было восстановить утраченную функциональность установкой имплантатов. Министерство обязалось оплатить операции.
Следствие, наконец сойдя с мощеных дорог общепринятого и несомненного, открылось для версий, не входящих в пазы повседневности. Стало очевидно: Неизвестный контролирует не просто поведение, а всю биохимию жертвы. Человеческий организм превращался его волей в послушную молекулярную фабрику, способную превращать кости в пластилин, зрение – в обман, чувства – в боль, вызывать эндокринные заболевания, провоцировать воспалительные процессы, раскачивать выработку нейромедиаторов.
Мистические теории сменились фантастическими. Геномодифицированный агент для спецопераций. Пришелец. Сальтационная мутация. «Все это чушь», – настаивал, почти требовал Хайруллин. Михаил Потапович больше слушал; происходящее было слишком далеко от его жизненного опыта. Лера больше молчала, принимая сверхсущество как вещь саму по себе. «Ему еще надо придумать имя», – предложил творческое осмысление Эдуард. Синтет. Биомод. Homo sapiens rex. Ignotus. Постчеловек. Человек Грейвза. Все, конечно, продолжали называть сверхсущество Неизвестным.
У Леры был выходной, но весь день она провела дома, изучая накопленные материалы. Хоть и понимая, что столкнулась с чем-то далеко выходящим за пределы обыденного, Лера работала над делом с теми же чувствами, с которыми раскрывала убийства жен и мужей, отнимание золота и телесные насилия. Она только хотела справиться со своей небольшой частью задачи, и этого было достаточно.
И все же привычные чувства лежали на неустойчивой поверхности. Дело было не в Неизвестном и не в визите Марины (Лера научилась оставлять пощечины за порогом). Нет, догадалась она, это было из-за Артема. Что он хочет от нее? Если причиной было то, что она понравилась ему, Лере стало бы гораздо спокойнее. Артем мог делать, что ему захочется, – Лера бы только соглашалась.
Но в глазах Артема не было симпатии или похоти. Взгляд плоский, как лезвие, шарящий в груди точно хирургический инструмент. Чистое, бескровное вскрытие извлеченного из формалина кадавра. Возможно, это была ее извращенная фантазия о какой-то жестокости, стремление быть расколотой, подобно скорлупе, просьба о гибельном ударе, который виртуозно мог нанести такой человек…
Новый звонок в дверь. Лера посмотрела на часы и догадалась, что это Вадим: он приходил в это время с работы. Не колеблясь, будто забыв о произошедшем утром, она открыла и даже надела ту же выскобленную улыбку.
Вадим втолкнул Леру внутрь и схватил за горло.
– Ты зачем ей рассказала? – взревел он, не разжимая зубов.
– Она уже знала, – просипела Лера, не пытаясь вырваться.
– А ты зачем подтвердила?! – рявкнул он.
– Чего ты хочешь? Мне плевать на тебя и на Марину (так ее быстрее оставят в покое).
Вадим дважды ударил Леру щекам, не зная, как иначе объяснить себя – несчастное существо, чья голова одубела от гнева.
– У меня семья разваливается, тварь!
– Ты сам в этом виноват.
– А твоя совесть, значит, чиста, паскуда? Вешалась на меня, а теперь ни при чем? Сука, ни черта от тебя не получил. Трахаешься, как кукла, а когда реально не надо ничего делать, ты свой рот раззявила!
Он продолжал стегать ее обвинениями, а она перебирала оправдания, все глупые, выскальзывающие. И, роняя их, она отступала в себя все глубже, пока пятиться больше было некуда, и осталось лишь коснуться этого предела окнутованной спиной.
– В чем я виновата, в чем я виновата, в чем я виновата? – запричитал кто-то, оставленный на растерзание. – Я все делаю, как вы хотите. Может быть, мне сдохнуть? Вы все отдохнете от меня, – как-то протяжно, надрывно не говорила, а подвывала Лера. – От моей тупости, неуклюжести, никчемности. Я же только раздражаю. А хорошая, когда делаю все правильно, по инструкции. Ну зачем я? Ведь кого угодно можно научить правильному, дать инструкцию…
Слез не было; она говорила, не слыша себя, не воспринимая себя, как в оглушающей засветке. Вадим ждал, когда вытечет гной ее жалоб, вызывавший у него отвращение. Вдруг Лера ненавидяще оскалилась:
– А может, это вам всем сдохнуть?
Вадим наотмашь ударил ее, потом еще раз и еще раз. Он не прилагал большой силы, словно ему стало противно даже насилие над ней. Лера сжималась в углу, закрываясь от ударов, а он все искал, как попасть ей по лицу. «Нужно не разрыдаться», – помнила она откуда-то. Ей было страшно; не из боязни быть покалеченной, а потому что она натворила что-то и виновата перед всеми.
Вадим наконец бросил этого уродливого дрожащего птенца, существо беспомощное настолько, что не было никакого удовольствия лупить его, и ушел, хлопнув дверью. Он бы изумился, увидев свою жертву через мгновение. Лера тут же распрямилась, вытерла глаза – и отправилась работать. Но, не дойдя, замерла, то ли наяву, то ли в памяти услышав тонкий голос ребенка, пытающегося разнять двух несказочных монстров – ругающихся родителей.
Да какая от нее там может быть польза? И все же это требовало от нее усилий, поработать палачом над собой, чтобы не броситься на помощь детям Марины и Вадима. Точно таща собственное тело, Лера вернула себя за стол. Она склонилась над текстами и фотографиями, но все никак не могла сосредоточиться. Как трудно было ей разгребать свои эмоции! Все равно что возиться в глине. И едва в вязкой массе возникала форма, Лера сама тут же портила ее.
Она все еще ощущала себя полузадушенной. И не от избиения Вадимом, не от плевка Марины, не от встречи с Артемом. Не от Неизвестного. Даже не от ребенка в мусорном ведре, через глаза которого виднелся весь космос. Она уже давно сама что-то душит в себе, карабкающееся из нее, упрямо живущее.
Ее мечущиеся, как по клетке, глаза наткнулись на курицу, приглашающую к дурацкому танцу; Лера будто бы вдруг поняла, что имел в виду Карим… Но понимание в который раз ускользнуло от нее. И тогда ей наконец удалось сосредоточиться на работе.
«Видишь чью-то власть? Забирай половину»
Хайруллин зашел в бизнес-центр «Блок-10», дымчатые окна которого казались очками, скрывающими высокомерный взгляд, а бежевый камень обрамления напоминал благопристойный пиджак. Охранник пожал гостю руку, но сохранил каменное выражение лица.
Хайруллину нужен был этаж, отданный под коворкинг «Мел». «Е» в названии было отражено и читалось, как «э». Смысл триаграмматона легко было понять, как только открывались двери лифта: с красной стены гостя встречали черные профили Маркса, Энгельса и Ленина. В цветовую гамму анархо-коммунистов проник белый пластик офисных часов – символ безвозвратного удешевления политических принципов.
Коворкинг управлялся партийными товарищами и сочувствующими, опасавшимися снять конформистский костюм. В их владении было несколько юридических фирм, модное рекламное агентство, видеостудия, кафе и бары, театр «Рупор», на сцене которого чередовались прибыльные постановки и вызывавшие нужду манифесты. Некоторое время современные кропоткины также имели в наличии охранную фирму, но кураторы намекнули, что наличие легального оружия у оппозиции власти терпеть не будут. Руководители Левого фронта с послушной рассудительностью отказались от актива.
Хайруллин своей натянутой ментовской гримасой ответил революционной улыбке секретаря, шея которой бледнела над алым галстуком, и прошел в зал, где бушевали политические дискуссии. Пресыщенная молодежь слушала нервно истощенного оратора, занявшего свободную трибуну; с рано лысеющей головы падала мокрая от пота челка. Хайруллин встал в очередь за панком с повязанным на плечо галстуком, чтобы налить себе «28 мая» – морс с имбирем; он помнил, что напиток был отменным на вкус.
– …На место устаревшей власти придет новая власть тех, кто раньше чистосердечно обещал, что будет держать в груди интересы народа! Посему, прежде чем браться за слом власти, мы должны начертить путь общественного устройства без создания власти. Мыслить надо о том, чтобы найти способ устранить всякую иерархию, всякий закон, всякий капитал. И тогда власть попросту не родится!..
В другом пространстве наследник бригады «Анти-анти» демонстрировал эскиз своего творения: граффити, изображающее Иисуса в буденовке.
– …коммунист, как Иисус, возвысился над национальной и религиозной рознью. А социальной и классовой розни в коммунистическом обществе нет априори, – длился вокруг рисунка диспут. – Вот вы – говорите о социальной справедливости, но, похоже, не ждете социальной справедливости, иначе были бы коммунистом…
А вот и выступление христианского анархиста – запись прошедших дебатов, посаженная в экран, как фикус, для антуража. Голос терялся среди истериков и прозорливцев, популистов и мечтателей, равный среди равных.
– …жизни людей важнее жизни государства, и руководствоваться следует не наибольшим благом, а наименьшим злом. Вот уровень, доступный человеку. К сожалению, развитие цивилизации до сих пор таково, что приходится в первую очередь говорить о необъятной ценности человеческой жизни, об этом нравственном минимуме. Чтобы наставить на другого человека пистолет, много ума не надо. Примитивное желание избавиться от того, что мешает. Для того, чтобы потакать желанию убить, ни к чему было миллионы лет развивать разум! Этот способ разобраться с ситуацией доступен и бешеному псу. Быть – вот единственное, что нам дано. И нужно отказаться от своего разума, дойти до невообразимой низости, чтобы признать: мы вправе отнимать это друг у друга…
Хайруллин умилился услышанным речам. Двадцать лет назад он считал бы наивысшей пользой провести в таком месте весь вечер, поддерживая или опровергая оратора. К закату он мог перейти к «18 марта» – морсу с водкой, а затем, пробираясь от дивана к дивану, громя троцкистов и правых уклонистов, закончить вечер с девушкой в тяжелых ботинках и с агрессивно подведенными красным глазами, которая яростнее всех спорила с ним.
Сквозь воспоминания он поймал враждебный взгляд, обращенный не к форме, а лично к нему; ах, этот бессменный завсегдатай одного из комитетских клубов – кузнец, едва не севший за изготовление холодного оружия. После ареста местных лидеров Левого фронта он ошивался во дворе Хайруллина, желая навязать драку. Они однажды даже стояли, глядя друг на друга: Рамиль с молодым, но уже крупным Аргуном и этот бородатый битюг. Хайруллину было не интересно лезть на кулаки, и он собирался вызвать патрульных. Но этот тип что-то понял, глядя в отражавшие зимнюю луну глаза, на совершенно неподвижную в мороз фигуру, на армейский бушлат, хранимый для «холодных» прогулок с собакой, – и отступил.
Хайруллин глотнул морса. Не тот вкус. Видимо, его нужно было лить в высохшую глотку. Он здесь не свой, никогда не был своим… и все же идея – быть может, забытая и обитателями этого места, и всеми на свете, может, изуродованная, поросшая сорняками, – она жила в нем, единственная несомненная после всего.
Магас уже ждал в дверях, возле таблички «Юридические консультации». Они с гостем без слов пожали друг другу руки и прошли в кабинет. Хайруллин молча извлек телефон, и Магас достал металлический ящик, в который убрал и его, и свой гаджет. Крутанулся, демонстрируя, что нигде не спрятал другой аппарат. Хайруллин отмахнулся: все это привычки; он не собирался выдавать настоящие секреты.
Три стены были перегорожены тяжеловесными книжными шкафами, неряшливость и нестройность внутри которых свидетельствовала о том, что это не антураж, а живая библиотека. Массивный стол был безо всякого порядка и отбора заставлен сувенирами с разных берегов мира; из рабочего, пожалуй, имелся только планшет. Магас носил все ту же шапочку-чульо – оплот простодушия над тщательно подобранным революционным гардеробом: брюки-чиносы от «Авам», льняной пиджак от процветающего радфем бренда, футболка с красной звездой и холщовые эспадрильи, производившиеся на территории наксалитов. Хайруллин, конечно, не узнал большинство марок. Он был в полицейской форме, в которую ненавидящие, презрительные взгляды били, как в бронежилет.
Хайруллин сел в глубокое кожаное кресло, заявлявшее о гостеприимстве хозяина, который для себя выбрал непритязательное офисное сиденье. Потребовалась пара секунд, чтобы почувствовать: трещины в голосе залатаны.
– Как освоился, Карим?
– О, неплохо! До выхода из тюрьмы я подумывал применить себя вне «Блока», однако общество не слишком обрадовалось моему порыву. Мы вроде бы исходим из предпосылки, что заключенного можно вновь встроить в социум, но устанавливаем такие запреты на работу, как будто исправить его уже нельзя. Или мы совершенно не верим в собственную пенитенциарную систему.
– Ты даже не пытался ничего искать на стороне. Навестил мать и сразу поехал сюда.
Магас проигнорировал ремарку.
– Но, благодаря товарищам, у меня теперь небольшая юридическая практика. С твоей помощью появился большой опыт общения с государством на его лающем языке. Здесь я стараюсь переводить его для людей.
– Я, по-твоему, лаю?
– Ну, не обижайся, – был весел Магас, – ты – особая порода. У тебя человеческая голова на собачьем туловище, с тобой можно не только подружиться, но и пообщаться.
– Если ты серьезно настроен попробовать себя где-то в другом месте, я могу…
– Нет, конечно, – мотнул набыченным лбом Магас. – Ты пришел с дружеским визитом? Или с товарищеским?
– Разнарядка провести профилактическую работу по правым и левым группам. Якобы ожидаются провокации на выборах.
– Шулер называет внимательного человека провокатором.
– Какие планы на выборы?
– Голосовать за нашего кандидата, – рапортовал Магас. – Ожидаем получить ноль и семь десятых процента голосов.
– А чего не за коммуниста? Можно набрать двузначный результат, полезно на будущее.
– Наши коммунисты дурно воспитаны Сталиным. Но ничего, мы их переучим.
– Значит, никаких сюрпризов?
– Согласованные митинги, прокламации. Броневики в город вводить пока не планируем.
Хайруллин подался вперед, чтобы быть ближе к лицу Магаса.
– Не бросай ребят на баррикады.
Магас смотрел на него, не теряя дружелюбного выражения. Однако в глазах его был заметен дьявольский задор.
– А разве не чудесно? Двадцатилетние гвардейцы подопрут баррикады с одной стороны, а двадцатилетние революционеры – с другой. Это просто приятельская потасовка! Эх, Рамиль! После сорока у тебя нет никаких идей. Единственное, что остается после тридцати, – вычеркивать написанное и сжигать лишние документы. За что же ты хочешь наказать неравнодушную молодежь? Позволю процитировать себя: «Идите к молодежи, господа! Вот одно единственное, всеспасающее средство. Иначе, ей-богу, вы опоздаете и останетесь без живого дела. Идите к молодежи!» Неплохо?
– Это написал не ты. Хочешь процитирую дальше?
Магас подал восхищенно-нетерпеливый жест.
– Обязательно начинайте учиться на деле: не бойтесь пробных нападений. Они могут, конечно, выродиться в крайность, но это беда завтрашнего дня. Десятки жертв окупятся с лихвой тем, что дадут сотни опытных борцов.
Восторженный облик Магаса слишком явно отслаивался от лица, уже знавшего морщины.
– Наверное, ты был последним на свете коммунистом, способным с ходу цитировать Ленина. Неужели ты вовсе ни во что теперь не веришь?
– Я решил верить в закон.