Небо над пропастью

Глава 1. Песочница

Ласковое майское солнце заливало светом дворы и скверы, будто извиняясь за затяжную хмурую и снежную зиму. Последний месяц весны дышал теплом, обещая скорую летнюю изнуряющую жару.

В глубине двора, между четырьмя одинаковыми серыми пятиэтажками, стоявшими правильным прямоугольником, пряталась детская площадка. О ней знали только местные. Маленькая горка, тяжелые качели на железных цепях, песочница, пружинные качалки, веревочные лестницы — все, что нужно для детского счастья.

Две девочки сосредоточенно орудовали лопатками в песочнице, наполняя розовое пластиковое ведерко желтым сыпучим песком. Им явно нравилось играть вместе, они улыбались друг другу и лишь изредка поглядывали на скамейку под раскидистой плакучей ивой.

На скамейке чинно сидели две женщины и вели неспешный разговор. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, кто из девочек чья дочь.

Черноглазая пухленькая Лиза походила на уменьшенную копию Ирины Евгеньевны — те же карие глаза, круглое розовощекое лицо, темные прямые волосы, подстриженные в аккуратное каре. Лиза охотно делилась с подружкой игрушками, протягивая одну за другой лопатки, грабельки, формочки из набора для песочных пирожных.

Рита, светленькая худышка с едва заметными веснушками, рассыпанными по остроносому личику, принимала их с благодарным интересом. Золотистые кудряшки лезли ей в глаза, и она то и дело смахивала их со лба, отвлекаясь от увлекательной игры. Сходство Риты с сидевшей на скамейке Еленой Ивановной тоже было несомненным.

Девочки, не сговариваясь, принялись строить песочный замок. Лиза с упоением возводила ступеньки, Рита взялась за башенки.

— Чудесная погода нынче, правда? — Ирина Евгеньевна повернулась к Ритиной маме. — Такое теплое майское солнце.

— Да, такого мая давно не было, — легко согласилась та.

Женщины часто виделись во дворе, но разговаривали впервые. От погоды перешли к детям.

— Я своей дочке всегда говорю: делись игрушками с другими детками, — с мягкой улыбкой произнесла Ирина Евгеньевна. — Стараюсь, чтобы Лиза росла доброй и отзывчивой девочкой. Внушаю: не у всех, мол, есть возможность покупать дорогие вещи, надо делиться с теми, кому повезло меньше.

Она говорила искренне, не замечая, как на скулах Елены Ивановны проступили пятна румянца. Та выпрямила спину, голос ее прозвучал ровно, даже сухо:

— Что ж, это правильно. Только нам, слава богу, есть с чем играть. Своих игрушек хватает.

Ирина Евгеньевна чуть склонила голову к плечу и, смягчая слова доброжелательным тоном, заметила:

— Я и не сомневалась. Но согласитесь, возможности у всех разные. Не у каждой девочки папа — директор камвольного комбината.

Повисла короткая тишина. Елена Ивановна медленно перевела взгляд на песочницу, где Рита как раз примеряла башенку из песка.

— Так это ваш муж — наш директор? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, Игорь Владимирович. А вы на комбинате работаете?

Елена Ивановна кивнула, выражая согласие. Она поднялась — не резко, но решительно, одернула юбку и подошла к песочнице.

— Рита, идем домой.

Девочка подняла голову, не выпуская формочку.

— Мам, ну мы еще не построили...

— Я сказала — домой.

Рита захныкала. Она не хотела покидать песочницу и оставлять подружку, но мать уже крепко взяла ее за руку.

Ирина Евгеньевна подошла следом. В ее голосе слышалась растерянность, почти обида:

— Зачем же вы так? Мы в одном дворе живем. Девочки подружились, им нравится играть вместе. Могли бы и мы по-соседски общаться.

Елена Ивановна на мгновение задержала на ней взгляд — усталый и холодный.

— У нас разные дороги. Они не пересекаются.

Она потянула дочь за собой. Рита, обернувшись, помахала Лизе перепачканной в песке ладошкой. Лиза помахала рукой в ответ.

Ирина Евгеньевна осталась стоять у скамейки. Когда Елена Ивановна с дочерью скрылись за углом дома, она медленно опустилась на прежнее место. Пальцы машинально теребили ремешок сумки.

— Лиза, собирай игрушки. Пора ужинать.

Послушная Лиза быстро собрала свои лопатки с ведерками и подбежала к маме. Она обожала свою мамочку, вкусно пахнущую французскими духами. Взяв ее за руку, девочка послушно последовала за ней по направлению к своему подъезду.

Дома Ирина Евгеньевна прошла на кухню, где домработница Люся уже чистила овощи. Оглядела запасы в холодильнике и, помедлив, распорядилась приготовить на ужин запеченное мясо с овощами, фаршированные грибами яйца и салат с рукколой. Когда Люся уже накрывала на стол, хозяйка задержала на нем взгляд и, чуть поколебавшись, достала из холодильника банку черной икры — «гостевую», приберегаемую для особых случаев.

— Поставь в хрустальной вазочке, — сказала она. — И бокалы достань.

Люся удивилась, но спрашивать не стала. Сначала, чтобы не забыть, приготовила жареную картошку и котлету для Лизы, а уже затем постелила на стол праздничную скатерть.

Потом аккуратно переложила икру, стараясь не потерять ни икринки, поправила салфетки. В середине стола появились бутылка болгарского «Мавруда» и два хрустальных бокала.

Ирина Евгеньевна отошла к окну и стала смотреть во двор. Скамейка под ивой пустовала. Двор затихал. Только старухи у соседнего подъезда продолжали перемывать кому-то косточки.

Она простояла у окна до тех пор, пока в арке не показалась служебная «Волга» мужа. Игорь Владимирович вышел из машины — высокий, широкоплечий, с тяжелым портфелем. Ирина Евгеньевна поправила прическу и пошла открывать дверь.

— Устал, дорогой? — заботливо спросила она, коснувшись губами щеки мужа, и принимая из его рук портфель. — Раздевайся и проходи, сейчас будем ужинать.

Увидев богато накрытый стол, муж удивленно поднял брови:

— Мы что, гостей ждем? Или я забыл про памятную дату?

— Просто хороший семейный ужин. Почему бы и нет?

Лиза быстро управилась с жареной картошкой и котлетой, оставив икру и салат нетронутыми, и убежала в свою комнату с десертной тарелочкой из сервиза «Мадонна».

Взрослые ели молча. Муж, закончив трапезу, удовлетворенно откинулся на спинку стула и произнес:

— Необыкновенно вкусно, Ирина. Спасибо! Мясо отменное.

Ирина Евгеньевна разлила вино.

— Игорь, — начала она ровным, будничным тоном, но пальцы крепко сжимали ножку бокала, — я очень уважаю тебя и ценю, и не только я, но и добрая половина населения нашего города.

Муж удивленно посмотрел на нее:

— Ирина, к чему такие церемонии? Ты чего-то хочешь? Может быть, сразу выложишь карты на стол?

— Хочу! — с вызовом ответила Ирина Евгеньевна. — Хочу получить ответ на вопрос, когда мы наконец переедем в квартиру, соответствующую твоему положению? Чтобы нашей дочери не приходилось выслушивать во дворе всякое.

— А что с нашей квартирой не так? Четыре комнаты, центр города. Что произошло? И кто, собственно, вам сегодня успел нахамить? — он смотрел на нее с усталым недоумением.

— Да не то что нахамил, просто меня задели слова этой женщины.

Муж внимательно слушал, Ирина Евгеньевна пересказала разговор на скамейке. Старалась говорить спокойно, но к концу рассказа в голосе прорвалась давняя, копившаяся горечь.

— Я просто заговорила с ней. Я хотела по-человечески. А она... Словно я ее оскорбила. Схватила девочку за руку, не дала им с Лизой поиграть. Дочка расстроилась.

Муж покрутил бокал в пальцах.

— Ты на комбинате-то ее раньше видела? Кто она?

— Не знаю. Сказала, что работает у тебя.

— Ну, может, и работает, откуда мне знать? — он пожал плечами. — Ирина, зачем ты вообще с ней заговорила? Сидела бы отдельно, и дело с концом.

— Так ведь лето скоро, — вздохнула она. — С дочкой гулять выходим. Не сидеть же нам дома, или обходить стороной всех твоих работников.

Игорь Владимирович отпил вина и, помолчав, произнес примирительно:

— Ладно, не бери в голову. Вопрос с жильем решается. А ты пока постарайся не заводить с работницами душевных разговоров. Так всем спокойнее.

Он ушел в кабинет. Ирина Евгеньевна еще долго сидела за столом, глядя на нетронутую черную икру в хрустале.

Елена Ивановна с Ритой зашли в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. В коммунальной квартире вечером гудели соседские голоса, на кухне звенела посуда.

— Переодевайся и марш в постель.

Рита стянула платьице, забралась под одеяло. Елена Ивановна села на край кровати, глядя в стену. Перед глазами стояла улыбка Ирины Евгеньевны — мягкая, снисходительная улыбка сытого человека, который искренне не понимает, почему его доброта может ранить.

Они жили в двух маленьких смежных комнатах вместе с бабушкой. Всего в квартире было шесть комнат и одно место общего пользования. «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная», к которой по утрам выстраивалась очередь.

Мама всегда нервничала, что Рита не успеет умыться и вовремя одеться и собраться в садик. Она рано ложилась спать и рано вставала, торопясь на смену. Работала она на камвольном комбинате, почти единственном и самом крупном предприятии в городе.

Утром большие железные ворота предприятия широко открывались, пропуская и затем проглатывая толпу одинаково хмурых и одинаково серых рабочих, торопившихся к своим станкам. Монстры-станки ждали свою обслугу, чтобы загнать их в кабалу унизительной и монотонной работы по загрузке бобин, по присучиванию нитки, по расточке металлических деталей.

Поначалу, в самые тяжелые и безрадостные годы Елена Ивановна проклинала судьбу и считала, что производство забирает у нее все — молодость, красоту, здоровье, время. Ее выводили из себя грохочущие станки, нескончаемые бобины, раздражала вечная вибрация под ногами.

Теперь, после многих лет каторжного труда, она была передовиком и единственной женщиной-мастером среди мужчин. Но останавливаться не собиралась: мечтала о начальственном кабинете, подальше от шумных цехов.

Она готова была работать ещё упорнее, лишь бы когда-нибудь пересесть из цеха в кабинет, шла к своей приближающейся цели и ненавидела все, что мешало ей строить успешную карьеру, считаться первой и лучшей.

А больше всего она ненавидела руководство, прибывавшее на службу в черных «Волгах» с персональными водителями. Но в этом она не призналась бы даже себе.

И надо же так случиться, что сегодня в своем дворе на скамейке она столкнулась с женой директора. И Рита, как назло, выбрала в подружки именно ее дочь.

Она посмотрела на девочку и скомандовала:

— Давай уже закрывай глаза и спи! Мне завтра рано вставать.

— Мам, — тихо позвала Рита из-под одеяла. — А мы завтра пойдем гулять?

— Пойдем. Спи.

— А Лиза там будет?

— Спи, кому говорят. И не надо тебе с ней дружить и брать ее игрушки, мы с тобой бедные, но гордые. Подачек не принимаем.

Елена Ивановна погасила свет и вышла на кухню. Поставила чайник на плиту. Бабушка возилась в углу с вязанием.

— Чего ты сегодня такая злая? — спросила она, не поднимая глаз.

— На работе устала.

Елена Ивановна заварила чай и села к окну. За стеклом, в кухонном дворике, мужики еще забивали «козла» под тусклой лампочкой. Завтра в полшестого вставать, к семи — на смену. Ворота комбината откроются и проглотят толпу рабочих, спешащую к станкам.

Среди этой толпы завтра снова будет она. Мастер Елена Ивановна, передовик производства. Бедная, но гордая — словно эти понятия что-то значат, когда твоя дочь машет перепачканной ладошкой девочке из другого мира.

Она отхлебнула чай. Обожгла губы. Выругалась про себя.

В соседней комнате Рита, засыпая, вспоминала песочный замок. Они с Лизой так и не достроили главную башню. И еще она вспомнила то, что причиняло ей каждодневную боль: как мама сдает ее утром в ясли-садик. Рита не хочет идти в группу к другим детям, она боится и плачет.

Сердечко гулко бьется в груди, пытаясь выпрыгнуть и убежать, лишь бы не сжиматься от липкого тягучего страха, что ее сейчас бросят, оставят здесь одну.

— Мама, мамочка, возьми меня с собой, — тянется Рита к ней, изо всех сил вцепляясь в подол, пытаясь как можно лучше произнести любимое слово «мама».

Ворота детского садика разделяют ее с самым дорогим человеком в ее жизни, она каждый раз жутко боится, что мама исчезнет навсегда, и никогда больше не вернется.

Мама с честью выдерживала ежедневную маленькую войну в детсадовской раздевалке, и каждый раз говорила:

— Не могу тебя забрать с собой, дочка, я иду на работу. Веди себя хорошо, а вечером за тобой придет бабушка, и вы пойдете домой.

Рита не хочет отпускать ее, маленькими ручонками удерживая полы розового маминого платьица в веселый горошек.

— Не цепляйся за меня! — уже немного злясь, строго говорит мама.

Разжав вцепившиеся в платье маленькие пальчики, и уже убегая, она раздраженно бросает:

— Мне некогда, ты же знаешь! Я живу на работе. Ты уже большая, ты должна понимать, что мама у тебя — передовик производства. Мне нужно много работать.

Рита горько плачет. Разве кто-нибудь может описать боль этого маленького сердечка, бьющегося ровно и счастливо только тогда, когда мама рядом?

Она не понимала, что такое «передовик производства», и с самого детства ненавидела камвольный комбинат. Мечтала только об одном — чтобы мама всегда была с ней рядом.

Вечером, после садика, бабушка забирает ее из группы, берет за руку и ведет домой, рассказывая по дороге, что мама очень занята, и после тяжелой смены ей предстоит участвовать то в конференциях, то в партийных собраниях, то в организации концертов и массовых мероприятий. Быть мастером — не только уважение людей, но и большая ответственность, приходится отвечать не только за себя, но и за других.

Дома, в ненавистной коммуналке, у них общая кухня с соседями. Соседи справа вчетвером живут в одной комнатушке, а соседка слева — старая злыдня, она почти не выходит из своей каморки. Она тоже жила бы вместе с двумя толстыми и противными сыновьями, но, к счастью, один сын уехал на заработки, а другой переселился к очередной подружке. Зато теперь у нее живут три кошки, вечно путающиеся под ногами.

Еще слева живет семья с двумя маленьким детьми, тоже ютятся вчетвером в двух смежных комнатках.

Все соседи отчего–то считали, что Ритина семья живет в настоящих хоромах, ведь их всего трое, а не четверо, как в других, нормальных семьях.

Справедливости ради надо отметить, что квартира никогда не казалась Рите убогой — у них стоял собственный стол на кухне, застеленный клеенкой, и был даже электрический чайник. У чайника были круглые металлические бока, в которые можно смотреться, как в зеркало, и пестрый потертый длинный шнур с черной вилкой.

По очереди с соседями они могли пользоваться газовой плитой, и по выходным бабушка выпекала вкусные пирожки с творогом. В остальные дни дети ели хлеб с кефиром, или черный хлеб с подсолнечным маслом — лакомство, которое помнят все советские дети.

А вот ванная, объединенная с туалетом, была для Риты настоящим кошмаром и ужасом — огромный унитаз был расположен слишком высоко, и она никак не могла на него залезть. Из горшка она уже выросла, а до унитаза дорасти еще не успела. Не доросла она и до жестяного квадратного умывальника-монстра с вертушками-кранами. Ванны у них не было вовсе, но о ней тогда никто и не мечтал.

Рита любила смотреть в окно, выходившее из одной из двух их комнат на дорогу, по которой изредка проезжают грузовики и ходит маршрутный автобус — белый УАЗик, маленький и трясущийся по разбитой дороге. На остановке его ждут люди — одинаково серые, с одинаково согнутыми спинами.

Кухонное окно смотрит во двор — на скамейке под вишней там все время сидят бабушки, знающие все обо всем и обо всех. Им всегда известно, кто куда пошел, кто откуда пришел, кто вчера напился, а кто на днях утонул на озере по пьяной лавочке.

Во дворе соседи выбивают ковры пластмассовой выбивалкой, мужики забивают «козла» за деревянным столом, и все поголовно курят папиросы «Беломорканал» и сигареты «Прима».

А бабушка все время сидит с Ритой, любит ее, нянчит и поет песни. У них в комнате стоит маленький черно-белый телевизор — настоящая роскошь для того времени. Она очень любит смотреть балет и фигурное катание, настоящий ценитель прекрасного.

Еще бабушка вяжет коврики из старой одежды, разрезая ее на ленточки и превращая в причудливые, с узорами, тряпичные коврики. Бабушкины коврики лежат перед каждой входной дверью в подъезде, и во всех соседних подъездах.

Всем хороша и бабушка, и квартира. Только бы мама почаще бывала дома, а не пропадала на своей ненавистной работе. Это были самые заветные Ритины мечты.

Глава 2. Качели

Прошло больше двух лет до того момента, когда судьба снова решила свести девочек вместе. Сегодня бабушка решила сводить Риту в городской парк, погулять.

Парк Рите очень понравился, большой и зеленый. Она увидела карусель с фигурками разноцветных лошадок и попросила:

— Бабушка, давай, покатаемся?

— Ну, давай. Но я-то на такую лошадь не влезу, давай ты сама, одна покатаешься, — на удивление быстро согласилась бабушка.

Она купила в кассе детский билет на карусель и посадила Риту на лошадку, а сама села на лавочку и достала из пачки любимую папиросу «Беломорканал». Бабушка у Риты всем была хороша, если не считать, что она любила курить всякую гадость, а иногда даже баловалась выпивкой. Сейчас у нее в рукаве была припрятана маленькая бутылочка, называемая в народе «мерзавчиком», и бабушка надеялась с пользой провести свободное время.

Рита радостно оглядывалась по сторонам. И тут на последнем круге, когда карусель уже начала крутиться совсем медленно, собираясь остановиться, Рита повернула голову и увидела Лизу.

Лиза в кружевной синенькой шляпке и в такого же цвета воздушном платье важно шла по широкой парковой дорожке в сопровождении какой-то дамы.

Лиза тоже ее заметила и подбежала к остановившейся карусели, не обращая внимания на сопровождающую ее женщину. Та что-то кричала, но Рита уже успела слезть с лошадки и броситься к Лизе.

— Рита, привет! — весело закричала Лиза и тут же взяла старую подружку за руку.

— Лиза! — обрадовалась Рита и широко заулыбалась. — А почему тебя так долго не было? Где ты была?

— Мы теперь в большом доме живем, переехали с мамой и папой. Нас сюда водитель привез, — объяснила Лиза.

Женщина подошла к ним и спросила:

— Лизонька, ну почему ты так быстро убежала? Я тебе кричала, кричала! Что, подружку встретила?

— Да! Мы в одном дворе раньше жили, помнишь, Тамара?

— Нет, не помню, я же у вас только год работаю, с тех пор, как вы в новый дом переехали.

— Это моя няня! — хвастливо сказала Лиза. — Мы здесь часто гуляем, в парке. А у меня теперь красивый большой дом! И няня есть, и собака! Придешь ко мне в гости, Рита? Я так хочу тебе все показать! Смотри, какая у меня кукла!

Лиза тараторила, стараясь как можно быстрее выложить все новости и ничего не забыть. В руках она держала шикарную куклу с темными уложенными в прическу волосами. На кукле был розовый вязаный костюмчик, свитер и брючки.

Рита глаз не могла отвести от красотки, она казалась не игрушечной, а живой.

— А как ее зовут? — спросила она, всем своим тоном выражая уважение и восхищение.

— Ее зовут просто Ляля. На, возьми, подержи ее.

Рита замерла от восторга, когда Лиза вручила ей Лялю, и держала ее на руках, как драгоценный хрустальный сосуд, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить.

Лиза важно показывала, какая у крошки Ляли сумочка, какие красивые сережки и бусы, и даже позволила Рите покатать малышку на игрушечной коляске.

Няня сказала:

— Вы, девочки, тогда катайте свою куклу по дорожке, а я рядом буду, на скамейке посижу.

Она направилась к скамейке, на которой сидела бабушка, и села на другой краешек деревянного сиденья.

Девочки по очереди катали Лялю по широким аллеям парка.

— А давай, поиграем в доктора? — предложила Лиза. — Как будто бы я врач, а ты ко мне Лялю привела на прием. Давай, бери Лялю на руки и стучись в мой кабинет.

Лиза важно села на скамейке, всем своим видом изображая строгого доктора. Девочки начали занимательную игру в прием у врача. Доктор Лиза быстро выяснила, что у Ляли болит живот и прописала ей лекарство.

— Сходите в аптеку с больной девочкой и купите волшебные таблетки, — строгим голосом приказала она.

— Хорошо! — легко согласилась Рита. — А можно, мы печеньем будем лечиться?

— Можно! — немного подумав, сказала Лиза. — Только много печенья нельзя, а то снова живот заболит. Купите лекарство и печенье, а завтра снова приходите на прием.

Наигравшись с куклой и поболтав немного, девочки увидели горку и качели. Они оставили Лялю в коляске рядом со скамейкой и наперегонки побежали к горке.

Няня спокойно сидела на скамейке под старым вязом, уткнувшись в разложенную на коленях книгу.

Подружки катались с горки, прыгали, резвились, и счастливо смеялись.

— Пойдем на качели? — предложила бойкая Лиза, когда кататься с горки им уже наскучило.

Тамара на мгновение подняла глаза от ровных строчек, но, увидев, что девочки дружно играют, снова уткнулась в свою книжку.

Старые тяжеловесные качели на мощных железных цепях раскачивались на ветру и скрипели.

Рита быстро вскарабкалась на широкое квадратное сиденье и вцепилась ручками в деревянные поручни. Лиза подошла сзади и начала ее раскачивать.

— Лиза, давай сильнее, еще сильнее! — просила Рита, ей доставляло огромное удовольствие подниматься высоко к небу и оттуда, с небес, смотреть по сторонам, разглядывая гуляющих по парку людей и растущие вдоль аллей зеленые деревья. Как же здесь красиво, и какие все счастливые!

Тяжелая конструкция медленно набирала скорость, но зато потом двигалась плавно и безо всяких усилий, раскачиваясь под силой своей тяжести.

Лиза слишком сильно разогнала качели, и Рита, не удержавшись, съехала со скользкого сиденья. Она упала прямо на землю, неожиданно и больно.

Рита еле успела пригнуть голову, поняв, что тяжелая деревянная рама сейчас вернется обратно и со всей силы ударит ее по голове. От испуга она чуть не сравнялась с землей. Хорошо еще, что под ногами оказалась мягкая трава и одуванчики, но она все же сильно ушибла коленку, ударившись об острый камень.

Няня, увидев, что Рита упала, отбросила книгу в сторону и со всех ног кинулась к Лизе.

— Где болит? Что болит? — обеспокоенно спрашивала она, ощупывая девочку с разных сторон.

— Да не я упала, а Рита! Чего ты ко мне привязалась? — раздраженно проворчала Елизавета и оттолкнула ее руку.

Тамара, не обратив внимания на грубость, отряхнула песок с Лизиного платьица и набросилась на Риту:

— Ну, кто так качели сильно раскачивает? Чуть не убились обе!

Рита недоуменно смотрела на нее и силилась сказать, что упала она сама, а просила раскачивать качели Лиза. Но вставить хоть слово в гневную тираду было невозможно.

Лизина воспитательница не унималась и схватила ее за рукав:

— Вот пойдем сейчас, спросим у твоего папы, почему он дочку одну отпускает гулять. Совсем за детьми не смотрят! Далеко ли до беды?

У Риты из глаз потекли слезы.

— У меня нет папы. — Сказала она. — И я одна всегда гуляю, я уже большая.

— Я так и думала! — злобно сказала Тамара. — А мне что, из-за тебя, работы лишиться? Скажут хозяева, что я плохо за их ребенком смотрела!

Она очень дорожила своим местом Лизиной воспитательницы и поэтому сама перепугалась не на шутку.

К ним приближалась бабушка, прищуривая подслеповатые глаза. Няня неодобрительно посмотрела на нее со странным выражением на лице.

Бабушка за это время уже успела вкусить свой тайный напиток, и от нее пахло спиртным, а в зубах она держала излюбленную папиросу «Беломорканал».

— Ритка, ты чего ревешь? — Грубым и хриплым голосом спросила она, подойдя к месту баталий.

Нянька вытаращила глаза от изумления, поняв, что бабушка явно навеселе, но тут же с места в карьер начала жаловаться.

— Это ваша девочка? Почему вы за ней не смотрите? Она не умеет играть со сверстницами. Уследить за ними невозможно!

— Шла бы ты лесом отсюда, фифа такая, — проворчала бабушка и взяла Риту за руку.

— Нечего здесь порядки наводить! — рявкнула она на няньку.

Тамара смотрела на нее рассерженно и, не выдержав, высказала свое мнение:

— Живете тут в блочных домах, почитай, что в бараках, дети у вас беспризорные, творят, что хотят.

— Так идите в свой дом, где вы там живете, да там и гуляйте, такие нежные, — посоветовала ей бабушка. — А парк, к счастью, общественное достояние. Он для народа, а не только для богатых.

Нянька смотрела на бабушку, едва ли не открыв рот, на ее лице чувство превосходства сменялось гримасой презрения, и она явно не находила слов, чтобы достойно ответить.