Сродники

Глава 8 Тяга

Ночь опустилась на Грейвуд-Холл тяжко, точно крышка гроба. Уильям отбыл ещё засветло, но подношение его осталось. Белые, налитые ядом сладости, розы замерли в высокой хрустальной вазе, кою я водрузила на туалетный столик без спроса. Их дух был столь неистовым, что просачивался в коридоры и под запертые двери, достигая моей каморки, где я застыла на краю постели, внемля тишине. Я ведала: она не почиет. Она простерта в темноте, считая удары сердца, что гулко отдаются в висках. Точно гвозди вбивают в дерево её будущего.

Я слышала её мерные шаги – от угла к углу. Скрипнуло ложе, когда она поднялась. После – шелест к окну. И долгое, вязкое безмолвие, разрываемое лишь завыванием ветра в дымоходе да редкими щелчками остывающих половиц. Я знала каждую жалобу сего дома, каждый его вздох. Сейчас она замерла у стекла, всматриваясь в марево; она алкала того, чего не сыскать под этим сводом.

Она ждала.

Розы источали дух увядания. Я осязала сей запах даже сквозь каменную кладку – приторный, душный, уподобляющийся эссенции из лавки бальзамировщика, где весна мешается со смертью. Срезанные на рассвете, в тепле покоев они уже начали клонить головы к хрусталю, точно казнённые, выставленные на позор. Уильям оставил их как напоминание о своём праве, о своей власти, о грядущей жизни в Сендфорд – Мэноре. Но Арабелла зрела в них лишь тлен. Прообраз той смерти, что поджидает её в его доме, под сенью его безупречных и пустых речей.

Ветер донёс из недр болота хлад и сырость. Створка окна отозвалась резким скрипом, прорезавшим ночь подобно выстрелу. Воздух ворвался в комнату, неся с собой запах, памятный мне с сиротства. Тот самый дух мокрой земли и гниющих корней, тяжёлая влага, что восстаёт из трясины и ложится печатью на всё живое. Но ныне в нем пульсировало иное – горькое, животное, властное. Деготь. Конский пот. Дубленая кожа. Он.

В комнате воцарился слух. Арабелла застыла у окна; дыхание её – рваное, порывистое – выдавало страх упустить миг, когда тишина родит звук. Ветер опал, и в безмолвии пронёсся выдох – не стон, а подобие крика, задушенного в зародыше.

Дверь каморки приоткрылась, впуская полоску света в коридор. Створка соседних покоев была сомкнута, но видение вставало насквозь: босая, в одной сорочке, с распутной волной волос, она впилась взором в марево. И он был там. Он замер внизу, подле конюшни, не сводя глаз с окна. Без зова, без жеста, не чиня ни единого движения, коим мог бы выдать себя дозорному. Он просто ждал.

Снова наступила темнота. Ладони стиснули колени столь неистово, что ногти вошли в плоть. Шаг навстречу был бы ложью. Бесполезно требовать: «Запри окно, отринь видения, предайся сну». Бессмысленно предостерегать: «Сей путь ведёт в бездну». Ибо ей ведомо всё: и то, что можно было бы глаголать, и то, что следовало утаить. Известно: мать её замирала у сего же стекла, взирая на ту же трясину. И мать ушла. Не в туман и не к тому, кто алкал её, – а в сырую землю, оставив лишь свиток в недрах бюро да зов в крови.

Дом дышал в темноте. Стонали балки под грузом ночи; ветер, утомившись, шелестел на наречии, внятном лишь стенам. В этом шёпоте бился извечный ритм – тот самый, коим Арабелла мерила комнату, коим сердце её отстукивало такт с чем-то, затаившимся в тумане. Веки сомкнулись, чтобы не видеть отсвета свечи, но огонь горел, а он там, внизу, не отрывал от него взора. И ничего уже нельзя было изменить.

Пальцы, сжимавшие подоконник, онемели. Дыхание оставляло на стекле влажное пятно – оно таяло и возникало вновь, точно мерный пульс или счёт уходящим минутам. В туманной глубине дрожало отражение: бледное, размытое, чужое. В белой сорочке, с распущенной волной волос, Арабелла казалась себе призраком, застрявшим меж мирами. Одним – где Уильям дарит розы и сулит Лондон, и иным – где воздух густ от дёгтя, а внизу, у конюшни, недвижно замер чужак.

Его не было видно. Марево стояло слишком плотно, ночь чернела беззвездно, а расстояние гасило очертания фигуры, которая – Арабелла знала это – была там. Присутствие его ощущалось кожей, как жар остывающей печи, когда пламя уже незримо, но воздух всё ещё дрожит. Это чувство пульсировало в груди, в горле, в самых кончиках пальцев, хранивших память его взгляда.

Шаги по комнате звучали тише шелеста, но в ночном безмолвии каждый скрип половицы гремел выстрелом. Возле туалетного столика Арабелла замерла. Рука потянулась к вазе, извлекая одну розу. Запах – приторный, почти тошнотворный – пах Уильямом. Стебель хрустнул в кулаке. Шипы вошли в кожу, и боль отозвалась остро. Глядя на капли крови, проступившие на белизне ладони, она постигла истину: сей укол – единственное настоящее чувство с того часа, как он переступил порог Грейвуда.

Роза рухнула на пол. Следом – другая, третья. Цветы падали на ковёр, осыпаясь лепестками, оставляя на ткани светлые, призрачные пятна. Арабелла терзала букет с яростью, возраставшей с каждым ударом сердца. Она крушила это приторное обещание, которое не просила и не желала принимать.

Зеркало явило женщину, ставшую незнакомкой. Лихорадочный блеск глаз и белизна полотна сорочки делали её похожей на ту, чей голос звучал в письме матери. Та тоже застывала у этого окна, всматриваясь в топи, в ожидании пришельца. Теперь стало ясно: ожидание не было напрасным.

Перед зеркалом в одной лишь сорочке она казалась себе чужой. Плотская оболочка более не принадлежала ей – отцу, растившему дочь для выгодного союза; Уильяму, мнившему её законной добычей; самому Грейвуду, алкавшему наследника. Но ныне, с распущенными власами и босыми стопами, Арабелла ощущала: маска, носимая годами, наконец пала. Кожа горела там, где поутру её коснулся взор Хоторна – оценивающий и холодный. Она неистово провела ладонями по плечам и груди, стирая это прикосновение, точно липкую грязь.

У умывальника Арабелла погрузила руки в таз. Ледяная влага обожгла запястья, проникая к самому сердцу. Она тёрла кожу с тем же ожесточением, что и после конюшни, тщетно пытаясь смыть неизгладимое. Но дух дёгтя не почивал на поверхности – он пропитал лёгкие и каждую клетку тела, коя узнала этот запах прежде, чем разум запомнил имя чужака.

В окне поредел туман. В разрывах облаков проступила луна – бледная и равнодушная, как и вся её прежняя жизнь. В этом призрачном свете она узрела его. Он прислонился плечом к стене конюшни, не сводя глаз с окна.

Арабелла отступила в тень и замерла у двери. В коридоре воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным ходом часов внизу – их секунды падали в пропасть, не достигая дна. Она знала: Агнес не почиет. Старая няня замерла в своей каморке, внемля каждому вздоху, разрываясь меж молитвой и страхом. Но остаться было невозможно. Нельзя было сомкнуть веки и лгать себе, будто тело не помнит его взгляда, а руки не тянутся к нему вопреки всякой воле.

Створка отворилась. Коридор тонул в сумраке, лишь лунное серебро проливалось из окна в конце галереи, и в этом сиянии пыль кружила свой сонный, медлительный танец. Арабелла шла босой. Половицы стенали под её стопами, но слух её был мёртв для домашних звуков. В груди, точно набатный колокол, билось сердце – казалось, оно вот – вот вырвется вовне и покатится по паркету, оставляя кровавый след. Мимо застывших ликов предков, взиравших из золочёного плена рам, она скользила к выходу. Грейвуды смотрели без осуждения и без благословения – так взирают мёртвые на тех, кто избирает свой путь, не испрашивая дозволения.

Чёрный ход поддался без скрипа, точно дом сам выталкивал её в объятия ночи. Хладный туман обступил Арабеллу. Она вдохнула его полной грудью, впервые за этот удушливый, бесконечный день.Но в этом мареве пульсировал иной дух – горький и резкий. Он был здесь. Он ждал.

Гравий под босыми ногами хрустел остро, подлинно. Арабелла чувствовала каждый камень, каждый колючий укол – и эта боль была желанной, ибо вела к нему.

Он проступил из мглы в нескольких шагах от конюшни. Прислонившись плечом к стене, чужак не выказал ни удивления, ни радости. Ни единый мускул не выдал его чувств. Он просто смотрел – тем самым взглядом, которым встретил её вчера, произнося своё «не надо». Но ныне его губы хранили молчание.

Арабелла замерла. Клубы испарений скрывали его лицо, оставляя лишь силуэт: мощь плеч, медь волос и руки, безвольно опущенные вдоль тела. Но она знала – эти руки помнят её так же верно, как её собственные алкают его прикосновения.

Арабелла возвела взор. Луна скользнула из-за туч, обливая его лицо холодным серебром. Очи Дамиана -светлые, почти прозрачные, точно стоячая озёрная вода -лишены были ожидаемого блеска.

– Зачем ты здесь? – спросила она. Голос её дрожал, и Арабелла возненавидела сей трепет, свою неспособность уподобиться его покою и сердце, колотившееся столь набатно, что Дамиан не мог его не слышать.

– Я пребываю здесь неотлучно, – отозвался он. – С того часа, как ступил на твой порог. Я здесь, ибо ты взглянула на меня так, как не дерзал никто иной.

– Как? – выдохнула она едва слышно. Громкий звук мог разрушить этот миг, развеять его по ветру, точно утренний туман под солнцем.

– Как на человека. Не на слугу или безвестного бродягу, чей путь пролегает из ниоткуда в никуда. Как на того, кто вправе быть. Всю жизнь я алкал места, где меня не станут судить, где можно дышать, не оглядываясь через плечо. И я обрёл его. В твоём взгляде.

Он шагнул навстречу. Клубы испарений расступились, и она ощутила его дыхание – тёплое, мерное. Так дышат, когда живут подлинно, а не просто влачат дни меж молитвой и свечой. Жар его плоти прорезал ночной холод; этот зной мнился столь великим, что мог бы согреть её в течение всех тех долгих зим, что она провела в Грейвуде в неведении о тепле.

– Тебе не должно быть здесь, – произнесла она. – Если нас обнаружат…

– Кто? -прервал он её. – Ричард во власти сна. Агнес в своей каморке. Хоторн отбыл. Лишь мы двое. И туман, готовый сокрыть нас от всякого взора.

Дамиан поднял руку. Арабелла замерла, страшась шевельнуться или перевести дыхание. Казалось, малейший жест разрушит морок, и она вновь очнётся одинокой в пустом доме, среди увядающих роз и благопристойного будущего, поджидающего за порогом. Он коснулся её лица – столь осторожно, точно сам боялся, что она истает, обернувшись сном, преследовавшим его с первой ночи в Грейвуде.

Персты его были грубыми, в мозолях и старых шрамах. Контраст с её кожей, привыкшей лишь к нежности шелка и пудры, отозвался во всем теле резкой, пронзительной дрожью. От него веяло дёгтем, конским потом и дублёной кожей – тем самым духом, коим пропитались её дни и ночи, всё её естество, томившееся в ожидании этой встречи.

– Я не ведаю, кто ты, – произнесла она, чувствуя, как спазм перехватывает горло. Близость его лишала воздуха. – Не знаю, откуда ты пришёл и чего алкаешь в этих краях. Мне неведомо твоё истинное имя. Я ничего не знаю о тебе.

– Ты ведаешь главное, – возразил он. – Знаешь, что в моем взоре ты – не дочь Грейвуда и не невеста Хоторна, кою выставили на торги средь серебра и роз. Я зрю женщину, ищущую в болоте собственное отражение. Ту, что задыхается под сводами этого дома так же, как задыхался я повсюду, где мне не находилось места.

– Откуда тебе знать о моем удушье? – спросила она. Слезы, сдерживаемые долгие часы этой бесконечной ночи, наконец хлынули по щекам.

– Я видел, как ты распахнула окно, – сказал он. – Как вбирала марево, точно то был первый глоток жизни. Я знаю цену воздуху. Знаю, каково дышать тем, что велят, а не тем, что взыскует грудь. Знаю, что значит быть чужим под родной кровлей. Я искал приюта, где мог бы стать собой. И обрёл его. Здесь. С тобой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.