В офсайде у твоего сердца

Глава 8

Эмма уже представляла, как бродит по узким улочкам Латинского квартала, вдыхает аромат свежесваренного кофе в уютных кафе и поднимается на Монмартр, чтобы увидеть город с высоты. Вместо этого ей предстояло девяносто минут сидеть на холодных трибунах, наблюдая, как команда снова терпит поражение.

Когда Кэти показала ей на телефоне турнирную таблицу, что-то внутри дрогнуло. Предпоследнее место.

Дедушка был бы в ярости.

— Ладно, — вздохнула Эмма, сжимая билет в кулаке. — Но если они проиграют еще раз, я лично засуну этот билет Николасу Барнсу в его... идеально отутюженный карман.

Тренировочная база встретила их непривычной тишиной. Ни криков, ни смеха, ни грохота мячей — только подавленные взгляды и молчаливая упаковка вещей.

Джулиан ждал у автобуса, его лицо напряжено.

— Ты пришла, — бросил он, едва взглянув на сестру.

— Как будто у меня был выбор, — огрызнулась Эмма, но сразу пожалела, заметив тень в его глазах.

Автобус заполнялся игроками. Николас появился последним — весь в черном, как всегда. Увидев Эмму, он на секунду замедлил шаг, но прошел мимо, не сказав ни слова.

Кэти устроилась рядом с женихом, а Эмме досталось место у окна. Напротив, в одиночестве, сидел Барнс — отстраненный, будто окруженный невидимой стеной. Девушка украдкой наблюдала, как новичок Джастин попытался занять соседнее кресло, но Ник лишь бросил на него ледяной взгляд. Парень мгновенно ретировался.

Барнс снова уставился в окно, воткнул в уши наушники и отключился от реальности. Эмма не могла оторвать от него взгляд — он был непохож на остальных. Даже на Джереми. Особенно на Джереми. За его вечным брюзжанием, колкостями и ворчанием явно скрывалось что-то еще. Но что?

Она поджала губы, продолжая разглядывать его, пока внезапно он не снял наушники и не повернулся к ней.

— Ты так и будешь пялиться?

Эмма замерла.

— Я не пялюсь, — выпалила она.

— Двадцать минут без перерыва. Если хотела что-то сказать, могла просто открыть рот.

Жар разлился по ее щекам.

— Мне просто интересно, почему ты такой...

— Такой какой? — он наклонился вперед, сократив расстояние между ними до минимума.

— Невыносимый, — выдохнула она.

Уголок его губ дрогнул — почти что улыбка.

— Просто… ты выглядишь злым, — пробормотала она, пожимая плечами. — Я подумала, может, что-то случилось.

— А разве я когда-нибудь выгляжу иначе? — он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Эмма отступила, но странное разочарование сковало грудь.

До конца пути он не проронил ни слова.

Глава 9

Ник рухнул на кровать, впиваясь взглядом в потолок. Образ Эммы преследовал его навязчиво, как наваждение — ее улыбка, горьковатый шлейф апельсина и нероли, тот странный порыв, с которым она спросила, всё ли с ним в порядке. Это вызывало непривычное волнение — острое, навязчивое, куда более сильное, чем обычно.

Барнс резко перевернулся на бок, сжимая подушку. Завтра матч. Надо сосредоточиться на игре, а не на девушке, которая, как назло, поселилась на том же этаже отеля. Но стоило закрыть глаза — и перед ним снова возникало её лицо: капризно поджатые губы, взгляд, слишком пристальный для случайного зрителя.

Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть навязчивый образ, но тщетно. В голове звучал её голос — то насмешливый, то неожиданно мягкий.

— Чёрт возьми, — прошептал Ник в темноту, чувствуя, как сердце бешено колотится.

Ему было знакомо напряжение перед матчем, эта адская смесь азарта и ответственности. Но это... Это было другое. Нечто глубокое, тревожное, что заставляло его нервничать гораздо сильнее, чем игры за сборную.

Он проснулся разбитым, с тяжестью в висках. Зеркало отразило бледное лицо и тени под глазами — будто не спал вовсе. На игру шёл как на казнь.

— Всё в порядке, приятель? — Джулиан хлопнул его по плечу, пристально вглядываясь. — Выглядишь, будто тебя переехал грузовик.

— Отвали, — буркнул Ник, даже не пытаясь скрыть раздражение.

Трибуны взорвались рёвом, когда команда вышла на поле. Николас машинально поднял руку в приветственном жесте, но взгляд его скользил по рядам, выискивая одно-единственное лицо. И вдруг — она.

Эмма.

Сидела в VIP-ложе рядом с братом, спокойная и невозмутимая, будто её присутствие здесь — самое естественное дело в мире. В этот момент всё остальное — шум трибун, напряжение перед игрой, даже саму игру — будто вырезали из реальности. В голове щёлкнуло: Сегодня он сыграет для неё.

Первый тайм прошёл в огне. Два гола — и тренер ликовал, трибуны неистовствовали, а Ник чувствовал жар ее внимания на своей спине.

В перерыве дверь раздевалки с грохотом распахнулась, впуская вместе с запахом разгорячённых тел воодушевлённую фигуру Джулиана. Его глаза горели тем особым огнём, который зажигает сердца даже в самый отчаянный момент.

— Ребята... — начал он, и в этом одном слове звучала вся гамма эмоций — от гордости до вызова.

Он медленно прошёлся взглядом по каждому лицу, задерживаясь на мгновение дольше на Нике, который сидел в углу, вытирая полотенцем шею.

— Вы только что показали, что значит играть с душой. Этот тайм — это не просто счёт на табло. Это наша заявка. Наше заявление.

В воздухе повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом.

— Они думают, что без Рикмора мы — ничто. Что мы сломлены. Но я вижу в ваших глазах ту же ярость, что и в моём сердце.

Джулиан ударил кулаком в ладонь с таким звонким шлепком, что несколько парней вздрогнули.

— Второй тайм — это не просто сорок пять минут. Это наша битва. Наша месть. Наше доказательство — прежде всего самим себе — что мы стоим большего! Пусть каждый удар, каждый пас, каждый бросок будет криком: Мы ещё покажем, на что способны!

В последних словах Джулиана была какая-то почти пророческая сила. Команда вскочила как один человек, и их рёв слился в едином порыве — диком, первобытном, полном той самой ярости, о которой он говорил.

Ближе к концу матча судья назначил угловой.

Свисток.

Мяч, запущенный Квентином, взмыл в воздух, завис на мгновение — и в этот момент Ник уже рванул вперед.

Его тело среагировало раньше сознания — мощный толчок, ускорение, и вот он уже в воздухе. Время замедлилось. Мышцы напряглись в идеально синхронизированном движении: левая рука вытянута для баланса, корпус развернут под острым углом, правая нога заведена для —

Удар.

Тело Ника мягко приземлилось на газон по инерции, но он уже знал — ещё до восторженного рёва трибун, до оглушительного свистка, до того, как товарищи навалились на него.

Этот гол был только для нее.

Стадион обезумел.

— Этот гол войдёт в историю! — Джулиан кричал, сияя как ребёнок.

Ник лишь пожал плечами.

— Ты идёшь с нами, — голос Джулиана прозвучал безапелляционно. — Бар. Праздновать.

— Не в настроении.

— Это не обсуждается.

Глава 10

Николас занял самый дальний столик в углу, где свет неоновых вывесок едва достигал столешницы, оставляя его в полумраке. Наушники в ушах, бутылка пива в руке, взгляд прикован к экрану телефона — он раз за разом пересматривал ключевые моменты матча, мысленно отмечая каждый неточный пас, каждый неиспользованный шанс. Так проходили все его вечера после игр — в тишине, вдали от шумных празднований.

— И это твой способ отпраздновать победу?

Голос заставил его вздрогнуть. Эмма стояла перед ним, слегка наклонив голову. Неоновые огни играли в её длинных волосах, а в глазах читалось что-то между раздражением и любопытством.

— Не в настроении для танцев, — пробурчал он, не отрываясь от экрана.

— То есть вместо того, чтобы радоваться своему потрясающему голу, ты предпочитаешь копаться в ошибках?

— Анализ — часть игры.

— В час ночи? В переполненном баре?

— Идеальное место. Никто не мешает.

Она фыркнула, скрестив руки.

— Ты должен быть там, — кивнула она в сторону шумной компании, где игроки поднимали бокалы. — Они пьют за тебя.

— Я тоже пью за себя, — Ник поднял почти пустую бутылку в саркастичном тосте и сделал долгий глоток, давая понять, что разговор окончен.

Эмма задержалась на секунду, будто хотела что-то добавить, но лишь покачала головой.

— Ладно. Если передумаешь — мы там.

Он кивнул, не глядя, и снова уткнулся в экран. Но когда её шаги растворились в общем гуле, его взгляд невольно скользнул вслед её фигуре, прежде чем он с силой ткнул паузу на видео.

Глупо.

Он резко допил пиво и потянулся за следующим.

Спустя пару бутылок Барнс швырнул купюры на стол, резким движением накинул куртку и вывалился на улицу. Ночь встретила его густым смогом и приглушенными звуками спящего мегаполиса — где-то вдали взвыла сигнализация, смешавшись с пьяными криками фанатов. Он зажмурился, вдыхая прохладный воздух, когда внезапно его внимание привлек знакомый голос.

— А мне ты об этом сказать не хотел? Хотя бы с утра!

Николас замер, затем медленно приблизился к источнику звука. Эмма стояла вполоборота, сжимая телефон так, что пальцы побелели.

— Мы не виделись два месяца! Ты приехал к родителям и даже не...

Голос сорвался. В тишине отчетливо прозвучали всхлипывания, затем яростный взрыв:

— Да пошел ты, Джереми! Своё "встретимся в другой раз" засунь...

Раздался звон разбитого стекла - телефон, швырнутый на асфальт, тут же был отправлен под колёса проезжающего мотоцикла.

Николас окликнул её, когда она уже тянулась к двери бара.

— Что тебе?! — Эмма крутанулась на каблуках, глаза блестели от слёз и алкоголя.

— Ты в порядке? — осторожно спросил он.

— Какое твоё дело, Барнс?

Она потянула дверную ручку, но дверь не поддавалась. Ник невольно усмехнулся, наблюдая за её беспомощными попытками.

— Давай я провожу тебя?

— Давай ты свалишь! Чао, Нико!

Ник попытался схватить ее за запястье, но она показала ему средний палец.

Новая попытка открыть дверь. Снова неудача.

— Эмма...

— Отвали! — её голос дрогнул, выдавая усталость.

Он шагнул вперёд, перехватывая дверь.

— Нет.

В её глазах вспыхнула ярость.

— Я предупреждаю...

— Ты пьяна, — его голос звучал тихо, но непререкаемо. — Расстроена. И не можешь даже...

Дверь, наконец, поддалась, и Эмма скрылась в темном коридоре.

Николас запрокинул голову, втягивая в лёгкие холодный ночной воздух.

Он простоял на улице минут пять, пытаясь взвесить все за и против.

Она совершенно безумна, — пронеслось в голове, когда он снова переступил порог бара.

Помещение тонуло в полумраке, разрываемом лишь всполохами неоновых огней. Николас замер в дверях, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

И тут он увидел её.

Эмма.

На барной стойке.

Её тело извивалось в такт тяжёлого бита, каблуки впивались в деревянную поверхность, а короткая юбка с каждым движением задиралась всё выше, открывая соблазнительные изгибы бёдер.

"Чёрт возьми..."

— Эмма, — его голос прозвучал хрипло, — слезай.

Она медленно повернула голову, глаза блестели мутным блеском алкоголя и чего-то ещё... опасного.

— Присоединишься? — её язык медленно облизнул нижнюю губу.

Николас почувствовал, как кровь ударила в виски.

Она наклонилась, обнажая глубокий вырез топа, и протянула руку — манящий жест, полный недвусмысленных обещаний. Вокруг уже щёлкали камеры телефонов.

Ник сделал резкий шаг вперёд, мышцы напряглись как тетива.

— Последний шанс, — прошипел он сквозь зубы.

Ответом стал ещё более откровенный танец. Её пальцы скользнули по собственному телу, срывая бретельку, обнажая плечо. Юбка поползла вверх...

В баре повисла напряжённая тишина.

Николас двинулся молниеносно. Его мощные руки обхватили её бёдра, пальцы впились в горячую кожу. Одним резким движением он притянул её к себе так, что её грудь с силой ударилась о его грудную клетку.

— Ты играешь с огнём, — его губы почти коснулись её уха, голос звучал низко и опасно.

Эмма вскрикнула от неожиданности, но тут же её руки обвили его шею, всё тело прижалось к нему с вызывающей наглостью.

Сжав зубы, Барнс силой оторвал её от себя и, перехватив поудобнее, буквально взвалил на плечо. Не обращая внимания на её протесты и невнятные крики, он направился к дальнему дивану.

— Пусти! — она билась в его железной хватке, но Николас лишь сильнее сжал её бёдра.

Усадив её на диван, он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись.

— О чём ты вообще думала? — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Полный бар пьяных ублюдков. Ты представляешь, что могло бы случиться?

Эмма попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её запястья, прижав к спинке дивана.

— Мне плевать, что ты там себе напридумывала, — он говорил сквозь зубы, — но так себя не ведут. Никогда.

В её глазах мелькнуло что-то — осознание, страх, ярость — Ник не мог разобрать. Но когда её тело наконец обмякло под его руками, он понял — до неё начало доходить.

Отпустив её запястья, он резко выпрямился, с силой выдыхая воздух.

Она всё ещё плохо соображала, но даже в этом полубессознательном состоянии умудрялась сводить его с ума. Эмма лишь хлопала ресницами и надувала губы — это выглядело одновременно невинно и настолько провокационно, что Николас сжал кулаки до побеления костяшек, сдерживая порыв встряхнуть её как следует.

— Нико, милый...

Этот томный шёпот. Эти слова... она никогда не назвала бы его "милый" трезвой. Они обжигали, как яд, медленно парализующий волю.

— Эмма, — его голос стал тише, но приобрёл стальную твёрдость, — я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты не должна так себя вести. Особенно здесь.

Она засмеялась, и этот звук резанул, как лезвие.

— Ты влюблён в меня, Нико?

Сердце пропустило удар. Судьба издевалась над ним — девушка, о которой он мечтал, спрашивала о его чувствах, а завтра даже не вспомнит этого разговора.

Её пальцы потянулись к нему, но он резко отстранился. Одно прикосновение — и он сломается.

— Посиди спокойно, — сквозь зубы бросил он, — я принесу воды.

Но когда он вернулся, её уже не было на месте.

Она танцевала в центре зала, под мерцающими огнями. Её тело изгибалось в такт музыке — гибкое, соблазнительное, дразнящее. Юбка облегала каждый изгиб, подчёркивая линию бёдер, покачивающихся в ритме, от которого у Барнса перехватило дыхание.

— Неугомонная...

Он замер, не в силах отвести взгляд. Она была воплощением свободы и молодости. Прекрасная. Недоступная.

Но когда он сделал шаг вперёд, она сама нашла его.

— Нико... — её горячее дыхание обожгло шею, когда руки обвили его.

Музыка гремела, но он слышал только бешеный стук собственного сердца. Её тело прижалось слишком близко, слишком откровенно.

— Эмма, хватит... — его голос звучал хрипло, как последнее предупреждение, — я не стану твоей игрушкой для мести Рикмору.

В ответ она лишь рассмеялась и придвинулась ещё ближе, чувствуя, как его тело реагирует на каждое движение. Её бёдра скользили вдоль его, медленно, намеренно, проверяя границы его самообладания.

— Ты же этого хочешь... — её губы едва коснулись кожи.

Он сломался.

Его руки сомкнулись на её талии, притягивая так близко, что между ними не осталось и миллиметра.

Он чувствовал каждый её вздох, каждый стон, каждый изгиб.

— Ты не понимаешь, во что играешь... — прошептал он.

В ответ она лишь запрокинула голову, подставляя шею.

И он не устоял.

Его губы прижались к её коже — горячей, сладкой, опьяняющей. Он чувствовал, как она вздрагивает, но не отпускал. Ник целовал ее шею, угол челюсти, прижимая Эмму к себе так сильно, словно хотел вдавить в себя.

— Нико... — её шёпот больше походил на стон.

Барнс не ответил. Вместо этого его пальцы вцепились в её волосы, слегка отклонив голову назад. Он продолжил осыпать ее поцелуями, пока, наконец, их губы не встретились...

И тогда она его оттолкнула.

— Прости, — прошептал он, — я не должен был.

В её глазах появилась трезвость.

— Больше этого не должно повториться.

Он видел, как её губы шевелятся, но слова уже не доходили. Всё было кончено.

Ник развернулся и пошел к выходу, борясь с желанием оглянуться.

Глава 11

Нико шел, не разбирая пути, и с каждым шагом в висках отдавался глухой, яростный стук его крови.

Он осыпал себя проклятиями.

Проклинал собственную слабость. Свое ничтожное малодушие. Свою глупую, беспочвенную надежду, что растаяла, словно дым.

Что я наделал?

Мысль, словно пойманная в силки птица, бешено билась в его сознании, разрывая изнутри.

Эмма никогда не была для него просто девушкой. Её невозможно было сравнить с теми, что вешались ему на шею, едва заслышав о футболе и деньгах. Он отнюдь не был обделен женским вниманием — напротив, оно преследовало его повсюду, навязчивое, словно шлейф дешевого парфюма. Но она… она была иной.

Она смеялась ему в лицо, дразнила, играла с ним, подобно кошке с мышкой, — но всегда оставалась неприступной. Она могла кокетничать, могла в шутку прильнуть к нему в танце, могла свести с ума одним лишь брошенным взглядом — но он-то знал истину.

Она никогда не переступит роковую черту.

Она никогда не предаст Джереми.

И он, как последний идиот, поверил в этот пьяный танец, в ее горящие щеки, в ее губы, так близко, так маняще...

О чем я вообще думал?

Он все испортил. Одним поцелуем. Одним жалким, жадным, ничтожным поцелуем.

Ему следовало остановиться. Но он, опьяненный её теплом, её дыханием, её ароматом, совершенно лишился рассудка. Он лелеял иллюзию, что мимолётного прикосновения к ней будет достаточно.

Но этого оказалось мало.

Ему хотелось большего.

Хотелось прижать ее к стене, хотелось чувствовать ее кожу, хотелось слышать, как она шепчет его имя.

Но поцелуй внезапно оборвался.

И в её широко распахнутых глазах он увидел не страсть.

Ужас.

И полное, всепоглощающее непонимание.

Она отшатнулась, и в этом порывистом движении было столько ледяного отчуждения, что у него возникло единственное, жгучее желание — провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в ночной мгле.

Он пнул камень, и тот с глухим стуком отлетел в темноту.

Он повел себя как последний подлец. Как жалкий, малодушный негодяй, воспользовавшийся её минутной слабостью, её опьянением и доверчивостью.

И теперь уже ничто не могло исправить содеянного.

Ничто.

Ник зажмурился, шумно выдохнул, выругался. Он провел рукой по лицу, словно стирая с губ проклятый, навязчивый вкус этого поцелуя, который, он знал, будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

А потом он напился.

Не просто выпил — утонул в виски, в его обжигающей горечи, в его лживом обещании забвения.

Каждый глоток был тщетной попыткой выжечь из памяти навязчивые образы. Но воспоминания не сгорали — напротив, они оживали, становясь лишь ярче.

Ее тело, прижатое к нему. Ее дыхание, горячее на его шее. Ее губы...

Боже, эти губы.

— Ещё, — хрипло бросил он бармену, швыряя на полированную стойку смятую банкноту.

Мир вокруг медленно плыл мутными пятнами, но в сознании, вопреки всему, царила кристальная, мучительная ясность. Он предал собственные принципы. Он, всегда просчитывавший каждый пас, каждый шаг на поле и за его пределами, потерял рассудок из-за девушки, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не будет принадлежать ему.

— Уверен? — бармен на мгновение задержал взгляд на нем, оценивающий и спокойный.

Николас не удостоил его ответом. Он лишь опрокинул стакан, ощущая, как по жилам растекается жар.

— Она... может мне позвонить твоей... кому-нибудь? — внезапно спросил бармен, и его фраза прозвучала как отрезвляющая пощечина.

— Она не должна знать об этом, — сквозь зубы прошипел Ник.

Ну не мог же он и впрямь сказать, что напился до беспамятства из-за любимой женщины, с которой ему ничего не светит? Что она не его. И никогда не будет.

Но его плоть, казалось, наотрез отказывалась принимать эту истину.

Его руки помнили податливую линию её талии.

Его губы помнили её сладкий, пьянящий вкус.

Его кожа помнила мимолётное, обманчивое тепло её прикосновений.

Его сжатый кулак с глухим стуком обрушился на стойку, заставляя задребезжать стаканы.

— Чёрт!

Бармен даже не дрогнул. Он видел таких — сломленных, изнурённых собственной яростью, безнадёжных.

— Слушай... я знаю, ты, вроде как, известный парень... но иди-ка ты проспись.

Но Николас не хотел спать. Он панически боялся снов.

Потому что только там, в иллюзорном мире, она была его.

А наяву… наяву её сердце безраздельно принадлежало другому.

Глава 12

Номер отеля встретил его гнетущей, звенящей тишиной, нарушаемой лишь отголосками собственного безумия, что стучало в висках.

Нико рухнул на постель, ощущая, как алкогольный угар медленно, неумолимо сменяется тяжким, липким похмельем совести. Он закинул руки за голову, уставившись в бездушный потолок, но вместо гипсовых плит перед ним проплывали картины вечера — яркие, мучительные, как незаживающая рана.

Её тело. Гибкое, послушное, сливающееся с ритмом музыки в одном порыве.

Её бёдра. Плавные, гипнотические движения, дразнящие, манящие, сводящие с ума.

Её губы. Приоткрытые, влажные, обманчиво невинные и обещающие рай.

Он сжал веки, пытаясь стереть образы, но они лишь становились четче, ярче, невыносимее.

Телефон. Ник выдернул его из кармана почти с яростью. Пальцы сами открыли чертов чат и долистали до этого проклятого видео.