В офсайде у твоего сердца

Глава 12

Номер отеля встретил его гнетущей, звенящей тишиной, нарушаемой лишь отголосками собственного безумия, что стучало в висках.

Нико рухнул на постель, ощущая, как алкогольный угар медленно, неумолимо сменяется тяжким, липким похмельем совести. Он закинул руки за голову, уставившись в бездушный потолок, но вместо гипсовых плит перед ним проплывали картины вечера — яркие, мучительные, как незаживающая рана.

Её тело. Гибкое, послушное, сливающееся с ритмом музыки в одном порыве.

Её бёдра. Плавные, гипнотические движения, дразнящие, манящие, сводящие с ума.

Её губы. Приоткрытые, влажные, обманчиво невинные и обещающие рай.

Он сжал веки, пытаясь стереть образы, но они лишь становились четче, ярче, невыносимее.

Телефон. Ник выдернул его из кармана почти с яростью. Пальцы сами открыли чертов чат и долистали до этого проклятого видео.

Она. Всего миг. Но этого хватило, чтобы кровь вновь ударила в виски бешеным, оглушительным прибоем.

Эмма танцевала, запрокинув голову, смеясь тому безумию, что она в нём пробуждала. Каскад волн её волос рассыпался по плечам, и каждый локон будто касался его кожи.

Он не выдержал. Пальцы впились в холодное стекло гаджета, безумно пытаясь вобрать в себя её тепло, её сущность.

Разум отключился. Рука сама скользнула вниз. Одним резким движением он освободил себя — член, напряжённый, болезненно пульсирующий, отчаянно жаждущий лишь одного.

Она.

Только она.

Её пухлые губы, обхватывающие его.

Её грудь, мягко колышущаяся в такт их страсти.

Её стоны, которых он никогда не слышал, но которые знала наизусть его воспалённая фантазия.

— Эмма… — её имя сорвалось с губ стоном, мольбой и проклятием одновременно.

Его рука двигалась быстрее, дыхание срывалось, всё тело напряглось в ожидании неминуемого, освобождающего взрыва.

— Боже… Эмма…

Взрыв. Слепящая вспышка. И затем — оглушительная, всепоглощающая тишина.

И вдруг…

— Боже... ты такой о...

Голос. Её голос. Тихий, но громоподобный в этой тишине.

Николас резко распахнул глаза, ледяной ужас пронзил его тело.

Она стояла в дверном проёме. Застывшая, как изваяние. Она всё видела. Всё.

— Как ты… — его собственный голос показался ему чужим, хриплым, полным предательской слабости.

Эмма не отводила взгляда. Не отворачивалась в смущении. Её глаза, тёмные и нечитаемые, медленно скользнули вниз, оценивающе задержавшись на его обнажённом, уязвимом теле.

— Ты… думал обо мне? — её шёпот был тихим, но каждое слово обжигало, вонзаясь в самое нутро.

Ник онемел. Он был пойман. Пойман с поличным, в самом неприкрытом, постыдном проявлении своего желания. Любое оправдание казалось жалким.

— Прости… я не… я… ты… — Он резко отвернулся, укрываясь простынёй, как щитом. Его голос был сдавленным, разбитым.

Он вскинул голову, отчаянно желая повернуть время вспять, вырвать и уничтожить этот позорный миг. Он искал хоть одно слово, способное всё исправить, но они застревали комом отчаяния в горле.

— Ник…

— Уходи, прошу тебя, — прозвучало хрипло, почти отчаянно, сквозь стиснутые зубы.

Она, кажется, ожидала чего угодно — гнева, оправданий, мольбы, — но только не этого.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы моя минутная слабость стоила тебе отношений с Джереми. Я не хочу быть тем, кого ты будешь винить в том, что произойдет, если я перестану сдерживать себя. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя использованной. Чтобы потом сожалела. Чтобы тебе было… стыдно. — Он выдохнул это слово, едва слышно.

— А тебе? Тебе было бы стыдно?

— Нет.

Ответ прозвучал резко, обжигающе честно, без тени сомнения.

— Потому что я ни о чём не пожалел бы. И в этом вся проблема.

Эмма замерла, и он увидел, как в её глазах что-то надломилось.

— Ты слишком хорош для этого мира, Нико.

Не добавив больше ни слова, она развернулась и вышла. Лёгкий щелчок замка прозвучал для него раскатом грома.

Ник остался в гробовой тишине, наедине со своими демонами. Откинувшись на подушки, он уставился в потолок невидящим взглядом. Её слова — ты слишком хорош — звенели в ушах язвительной, горькой насмешкой. Хорош? Он, только что выставивший напоказ самое постыдное, животное начало своей натуры?

Нико представил, как она возвращается к Джереми, как её руки обнимают другого, как её губы прикасаются к губам Рикмора. Бешеная, всепоглощающая ревность скрутила внутренности в тугой узел, заставив сжаться от боли, острой и почти физически ощутимой. Он проиграл. И он прекрасно это знал.

Эмма не присоединилась к команде во время завтрака. Её место за столом пустовало, оставляя ощущение неестественной тишины и незавершённости. В автобусе ее тоже не было. Она не удостоила сообщением ни брата, ни ближайшую подругу — просто испарилась с рассветом, унеся с собой свой чемодан и их общую тайну, оставив после лишь лёгкий шлейф своих духов и гнетущее чувство невысказанного.

Николас понял всё без слов. Она помнила. Каждый стыдливый вздох, каждое предательское прикосновение, каждую секунду той пьянящей, роковой близости. Она помнила всё — и предпочла бегство.

Он молча удалился в автобус, опустившись на своё привычное место у окна, и уставился в пустоту перед собой. В кармане завибрировал телефон.

Неизвестный номер. Всего три строчки, холодные и отточенные, будто высеченные на надгробии.

Неизвестный: Прости. Думаю, нам стоит держаться подальше друг от друга. Хотя бы некоторое время.

Сердце Нико замерло, а затем рванулось в бешеной пляске, ударяя по рёбрам. Он впился взглядом в экран, ожидая, что буквы расплывутся, растворятся, окажутся миражом, порождённым больной совестью.

Но они не исчезали.

Чёрные.

Безжалостно чёткие.

Безапелляционные.

Он был готов к гневу. Ждал урагана упрёков, ждал ледяного шквала обвинений, даже жаждал её праведных проклятий — это было бы честно, это было бы по заслугам. Но не этого. Не этого спокойного, безличного, убийственно рационального «нам стоит держаться подальше». Эта фраза звучала как приговор, вынесенный заочно, без права на защиту и последнее слово.

Барнс глухо, по-звериному зарычал, запрокинул голову на подголовник и зажмурился, но даже сквозь сомкнутые веки он видел их — эти слова, равнодушно мерцающие на холодном стекле. Куча вопросов, тысячи «почему» и «что если» бились в его сознании, но единственный, горький ответ был прост и беспощаден: он — не Джереми. И никогда им не будет.

Глава 13

Первые три дня Эмма мастерски играла во "всё под контролем".

Она с математической точностью выстраивала свой маршрут, избегая мест, где могла бы случайно встретить его, и с железной дисциплиной вытесняла из памяти обрывки воспоминаний. Она почти убедила себя, что та ночь была всего лишь игрой гормонов, подогретой алкоголем и случайной вспышкой влечения — мимолётным безумием, не стоящим её времени и внимания.

Почти...

Но в четверг утром судьба, казалось, решила проверить её самообладание на прочность. Они столкнулись буквально нос к носу у массивной двери кабинета Джулиана. Нико как раз распахивал её, собираясь войти, а Эмма, заторопившись выйти, буквально влетела в его грудь, едва не потеряв равновесие.

Резкий, прерывистый вздох вырвался из её груди, а взгляд сам собой, против её воли, устремился куда-то в сторону, на какую-то фотографию в нелепой рамке на столе у брата.

— Привет, Эмма, — его голос прозвучал на удивление спокойно. Он сделал шаг назад, освобождая пространство, и легким движением руки предложил ей пройти.

— Здравствуй, Николас, — выдохнула она, и отзвук собственных слов показался ей неестественным и скрипучим. Она проскользнула в образовавшийся проём, кожей ощущая исходящее от него тепло, и, не оборачиваясь, почти побежала по коридору, охваченная одной-единственной мыслью — скорее на воздух, подальше от этого пронзительного взгляда, который, как ей казалось, жжёт ей спину.

Едва тяжёлая дверь административного корпуса закрылась за ней, Эмма прислонилась к прохладной кирпичной стене, пытаясь перевести дух и заглушить бешеный стук сердца в ушах. Три дня кропотливой работы над собой, три дня самовнушения — и всё это рухнуло в одно мгновение. Просто потому, что Николас Барнс оказался на расстоянии меньше, чем полметра. Всё было кончено.

— Не припоминаю, чтобы Эмма когда-либо заглядывала к тебе так рано, — Ник развалился в кожаном кресле напротив друга, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал как можно более небрежным. Он взял со стола бронзовое пресс-папье, переворачивая его в руках, лишь бы не смотреть другу в глаза. — У неё какие-то проблемы?

— Они с Кэти затеяли для меня эту идиотскую вечеринку-сюрприз. Просто согласовывали последние детали. — Джулиан, не отрываясь от монитора, усмехнулся.

В воздухе повисла пауза, густая и многозначительная.

— Она всё ещё делает вид, что ты — часть интерьера? — наконец спросил Джулз, отвлекаясь от работы.

— А с чего бы ей вдруг перестать? — парировал Барнс, разыгрывая недоумение.

— Брось, Ник, — друг игриво приподнял бровь. — Я видел ваш... ну, знаешь, тот танец. Очень, скажем так, откровенный танец.

— В таком случае, ты наверняка видел и финал. Как она меня отшила. По всем статьям. Николас скривился, будто почувствовал во рту вкус горечи.

— Видел, — Джулиан кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. — Видел.

Снова пауза, на этот раз более тягучая и многозначительная.

— А потом она обыскала весь бар...

Нико замер, его пальцы непроизвольно сжали пресс-папье.

— И когда сообразила, что ты сбежал в отель, помчалась за тобой, сломя голову.

— ...Что? — это прозвучало глупо, но его мозг отказывался обрабатывать информацию.

— Я дал ей мастер-ключ. На всякий случай, — Джулиан пожал плечами, — если вдруг решишь поиграть в отшельника.

Глаза Николаса вспыхнули холодным огнём. Теперь картина складывалась воедино, и это осознание было горьким.

— Вот как она оказалась в моём номере... Прекрасный сюрприз, премного благодарен, дружище, — его голос источал ядовитый сарказм.

— Я что-то упустил?

— Она пришла. А я... — он резко поднялся с кресла, сжимая кулаки, — был слишком пьян и слишком... откровенно раздет, чтобы поддерживать светскую беседу.

Джулиан присвистнул, оценивая масштаб катастрофы.

— И после этого она решила, что вам «лучше держаться подальше»?

— А что еще ей оставалось делать, Джулз? — Ник резко повернулся к окну, словно в струящемся за стеклом солнечном свете мог найти ответы. — Увидеть меня в таком состоянии... — он с силой выдохнул. — А теперь она вернулась к Джереми. Нашла утешение в моих объятиях, отомстила ему. Я... я был просто случайным эпизодом, побочным эффектом того вечера.

— И ты сам-то веришь в эту чушь?

— А во что ты предлагаешь мне поверить? В то, что твоя сестра внезапно потеряла голову из-за меня? Может, к ней приходила фея-крестная и влюбила ее с помощью волшебной палочки?

— Хватит нести ерунду. И вообще, держаться подальше у тебя явно не получается, — Джулиан жестом указал на сжатые кулаки друга.

— До сегодняшнего дня получалось. Это первая наша встреча за несколько дней. И последняя, надеюсь.

— Ошибаешься, — Джулиан поднял палец, словно отсчитывая неизбежные события. — Моя вечеринка. Банкет с инвесторами.

— Какой еще банкет? — Нико нахмурился, чувствуя, как по спине пробежала холодная волна предчувствия.

— Переговоры о спонсорском контракте. Инвесторы хотят видеть обоих владельцев клуба, иначе сделка сорвётся. Плюс капитана команды — им нужно познакомиться с тем, кто заменил Рикмора. Очевидно, хотят оценить твою благонадёжность. Речь о репутационных рисках, сам понимаешь, что после скандалов с Рикмором... — Взгляд Джулиана стал твёрдым, не оставляющим пространства для манёвра. — И нашего пиар-менеджера, конечно.

— А если я откажусь от капитанской повязки? В конце концов, я никогда не горел желанием её носить… — попытался возразить Николас, но его голос звучал почти умоляюще.

— Нет, Барнс. Ты — капитан. Ты пойдёшь на эти переговоры, сядешь рядом с Эммой и будешь вести себя как взрослый человек, а не как трусливый подросток.

— Как скажешь, босс, — скривился Николас, закатив глаза. — Может, в твоём продуманном сценарии для меня приготовлены ещё какие-то «приятные» сюрпризы?

— Как ты догадался. После переговоров — ужин в ресторане. Твоё присутствие обязательно. Это не обсуждается. Если мы не получим этого инвестора, я продам твои бутсы из музея клуба.

— Не посмеешь. Я в них в финале Лиги Чемпионов...

— Да-да, мы все миллион раз слышали эту историю. И если они дороги тебе как память, то ты сделаешь так, как я прошу.

Николас тяжело вздохнул, смиряясь с неизбежным, и пожал плечами. Это была капитуляция.

— Ты можешь продолжать убегать, Ник. Может, тебе так действительно проще. Может, тебе было бы легче, если бы её вообще не было рядом. Но такова реальность. Жизнь — дерьмо, и иногда приходится брать в руки лопату. Сопли каждый может жевать.

— Хватит придумывать за меня то, чего нет, Рейнольдс, — угрюмо проворчал Барнс. — То, что я испытываю к твоей сестре, не делает меня слабаком, который не умеет держать эмоции под контролем.

— Любой дурак видит, что ты от неё без ума. И я уверен, что и она чувствует к тебе что-то большее. Просто сама ещё не поняла, что именно.

— Замечательно. Превосходно. Мне гораздо легче от этой информации. — с горькой иронией в голосе произнёс Николас.

Джулиан откинулся в кресле, внимательно изучая друга. Он понимал, как тяжело Нико, всегда сдержанный и закрытый, справлялся с такой бурей эмоций.

— Просто будь собой. Дай ей время. Ну а если всё пойдёт не так... всегда можно сказать, что это была ошибка.

— Отличный совет.

— Эмма — моя сестра, и я хочу видеть её счастливой. Но я её знаю. Она всегда умудрялась выбирать не тех мужчин. А еще я неплохо знаю тебя. Вижу, как ты на неё смотришь. И дед это тоже видел.

Уголок губ Николаса дрогнул в подобии улыбки.

— Будь она к тебе равнодушна, не тащила бы тебя танцевать, не прижималась бы, не бежала за тобой в отель. Для мести Джереми хватило бы любого другого парня в том баре. Но выбрала она именно тебя.

Тишина стала мягче, не такой гнетущей.

— Ладно, Рейнольдс, ты меня убедил, — Барнс провёл рукой по лицу, словно стирая остатки сопротивления. — Я не стану убегать. Но если всё полетит к чёрту, виноват будешь ты.

Джулиан усмехнулся, в его глазах блеснула искра торжества.

— Не переживай. Всё будет лучше, чем ты думаешь. А я всегда буду рядом, чтобы сказать: «Я же тебя предупреждал».

Глава 14

Приглашение вручила Кэти — короткий, ничего не значащий кивок, и вот оно лежало в его руке, больше похожее не на праздничную открытку, а на обвинительный акт.

Эмма продолжала избегать его с таким упорством, будто между ними пролегла невидимая, но совершенно непреодолимая линия фронта. С того самого четверга она не появлялась ни на тренировках, ни в офисе, будто растворилась в лондонском тумане, оставив после себя лишь тягостную пустоту.

Николас сжал в руке плотную, бархатистую карточку, и пальцы его непроизвольно сминали дорогую бумагу, оставляя на ней заломы. Он уже в пятый раз перечитывал выгравированные изящным шрифтом строки, хотя текст врезался в память с первого же взгляда: «Яхт-клуб «Морская корона». Суббота. 20:00. Black Tie[1][1].»

Рейнольдсы, конечно, всегда купались в роскоши, но арендовать целый яхт-клуб ради дня рождения Джулиана… Это переходило все границы даже для Эммы с её безумной, показной щедростью.

— Черт возьми, — тихо выдохнул он, ощущая, как в висках нарастает тупая, знакомая тяжесть.

Яхты. Бесконечное шампанское. Прилизанная, сверкающая бездушными улыбками публика в смокингах и вечерних платьях. Он до глубины души ненавидел эти показушные мероприятия, где каждый жест, каждый взгляд и каждая улыбка — не более чем часть тщательно отрепетированного спектакля. Разве нельзя было отметить всё как в старые добрые времена — собраться в их пабе, пропахшем пивом и историей, пропустить по стакану выдержанного виски и посмеяться над глупыми историями из прошлого?

Но нет. Эмма решила устроить грандиозное шоу, и ему, как марионетке, предстояло в нём участвовать.

Открытка с глухим хрустом смялась в его сжимающемся кулаке.

— Барнс! — Резкий, как удар хлыста, голос тренера врезался в его мысли. — Ты что, ждёшь персонального приглашения с оркестром? На поле!

Николас вздрогнул, всплывая из водоворота своих размышлений. Он даже не заметил, как пролетели эти десять минут — сидел на скамейке, уставившись в бетонную стену, будто в её шероховатой, холодной поверхности можно было найти ответы на все мучившие его вопросы.

— Сейчас буду, — буркнул он, с силой засовывая смятый клочок дорогой бумаги в карман своей куртки.

Ледяные струи душа обрушились на него градом острых игл, но вода оказалась бессильна против того странного, сковывающего ощущения — будто кто-то невидимый туго затянул стальную петлю у него под рёбрами, с каждым вдохом сжимая её всё сильнее. Он стоял, уперев ладони в прохладный кафель, и думал о том, как за какие-то несколько дней его привычная, выстроенная жизнь перевернулась с ног на голову.

Одно дело — случайно столкнуться с Эммой у кабинета её брата, в привычной рабочей обстановке.

Совершенно другое — встретить её в субботу, на её территории, в этом храме показной роскоши.

Зеркало напротив было густо затянуто влажным паром, но даже сквозь плотную пелену он смутно различал собственное отражение: глубокие тени под глазами, отросшую бороду, которую он обычно тщательно укладывал, неестественно напряжённые мышцы шеи. Это было лицо человека, который слишком долго бежал от самого себя — и в конце концов с размаху ударился о глухую, непреодолимую стену.

Поле встретило его резкими порывами ветра и оглушительными криками игроков. Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие знакомым коктейлем запахов — свежескошенной травы, пота, дезодоранта. Это было его место. Его единственная и настоящая территория. Здесь не оставалось места ни сомнениям, ни терзаниям.

— Ну, неужели! Снизошел-таки до нас? — Тренер бросил ему в руки мяч. — Проснись, Барнс! Иначе в пятницу будешь наблюдать за игрой вон с той скамейки.

Николас поймал его на автомате, почувствовав под пальцами знакомые ощущения от контакта с кожей, и его ладони с привычной уверенностью обхватили снаряд. Мир мгновенно сузился до ярко-зелёного прямоугольника газона, до гула голосов товарищей, до того самого чувства принадлежности, заставляющего кровь петь в жилах.

Сначала — тренировка. Потом — всё остальное.

Белоснежные борта Carpe Diem[1][2], возвышавшиеся над причалом, казались ещё величественнее, чем в её воспоминаниях. Ослепительное солнце играло на безупречно гладкой поверхности, отполированной морским ветром, а название яхты, выведенное изящными позолоченными буквами на корме, дразнило её своим напутствием: «Лови момент». Эмма невольно задержала дыхание, ощутив в груди знакомое сжатие — тёплое и колючее одновременно.

Перед её внутренним взором проплыли картины далёких летних каникул: бескрайняя синева залива, беззаботный смех Джулиана, разносившийся над палубой, и ощущение полной, ничем не омрачённой свободы. Воспоминания нахлынули подобно морскому приливу, смывая прошедшие годы и оставляя после себя лишь призрачные, но такие яркие образы и запахи — солёной воды, лакированного дерева и нагретых солнцем парусов.

Сколько лет прошло с тех пор?

Осторожно ступив на трап, она ощутила под ногами лёгкое, почти незаметное покачивание. Её пальцы скользнули по отполированным временем и бесчисленными прикосновениями перилам. Когда-то здесь оставались следы их с Джулианом детских ладоней — маленьких, липких от мороженого, исцарапанных от отчаянного лазанья по канатам. Теперь их не было. Всё оставалось таким же… и в то же время всё было иным.

Каюта встретила её приглушённым полумраком и звенящей тишиной. Луч света, пробившийся сквозь иллюминатор, выхватил из темноты знакомые очертания: позолоченную раму старой картины, глубокие бархатные диваны и потертый уголок старинного секретера. Дедушка всегда настаивал, чтобы в каютах непременно стояли свежие цветы — и сейчас в высокой хрустальной вазе медленно увядали оставленные здесь администратором клуба белые розы, будто терпеливо дожидаясь её возвращения.

Эмма опустилась на колени у знакомой половицы, и сердце её забилось чаще, отдаваясь глухим стуком в ушах. Кончиком ключа она осторожно подцепила край доски. Дерево поддалось неохотно, с тихим, скрипучим вздохом, словно не желая раскрывать старые, давно забытые секреты.

Но там, в пыльном углублении, всё ещё лежал тот самый листок — пожелтевший от времени, хрупкий, готовый рассыпаться от одного неосторожного прикосновения. Она развернула его дрожащими пальцами.

Карта сокровищ.

Детские каракули Джулиана, кривые линии, обозначавшие бухты и рифы, и огромный красный крест в углу — их величайшая тайна, их самое настоящее приключение. Губы Эммы невольно дрогнули в лёгкой, ностальгической улыбке. Перед глазами чётко всплыли морщинки у дедушкиных глаз, загорелые щёки брата и их общий, безудержный восторг, когда они нашли свой первый «клад», заботливо спрятанный для них бабушкой в глубине сада…