- -
- 100%
- +
Джулиан, напротив, расцветал. Новые горизонты, перспективы, игра в большие ставки — всё это было его стихией. Он нырял в этот хаос с азартом серфингиста, покоряющего невероятную волну, тогда как Эмма чувствовала, как её накрывает с головой, лишая воздуха. «Ради семьи. Ради команды. Ради памяти деда». Мантра, которая не давала сойти с ума.
Параллельно с профессиональным опустошением происходило другое, тихое крушение — личное. Джереми, который сначала попросту «тактически отступил», теперь перешел в состояние «глухой обороны». Его нечастые звонки сменились еще более редкими, лаконичными сообщениями, которые приходили с опозданием в несколько часов. «Всё в порядке». «Занят». «Поговорим позже». Тон был ровным, вежливым и смертельно далёким, будто он писал не любимой женщине, а малознакомому коллеге.
Он выстраивал стену. Кирпич за кирпичом, день за днём. Она чувствовала, как между ними растёт пропасть — тихая, холодная и бездонная. И каждый раз, когда она пыталась заговорить об этом, он сначала игнорировал ее сообщения и звонки, а потом попросту отнекивался.
Джереми: Не выдумывай.
Джереми: Эмма, у меня много тренировок. Я не могу отвечать тебе каждые пятнадцать минут.
Джереми: Все в порядке.
Но в паузах, в лёгкой хрипотце его голоса, в том, как он «забывал перезвонить» или «не видел пропущенного» читалась истина. Горькая и окончательная.
Она ловила себя на том, что листает старые переписки, ища в них следы того человека, чья улыбка когда-то заставляла сердце биться чаще. Это был он настоящий? Или лишь удобная маска, которую теперь сняли за ненадобностью?
Она решила дать ему время и пространство — классическая женская тактика, продиктованная больше гордостью, чем надеждой. Пусть остынет, одумается, соскучится. Но дни складывались в недели, а тишина на том конце провода лишь продолжалась, становясь осязаемым доказательством его безразличия.
И тогда, в тот самый момент, когда на неё обрушилась подготовка к переговорам, цунами бумаг, стрессовых брифингов, бессонных ночей, безразличие Джереми...
…её мысли всё чаще и навязчивей стали возвращаться к Нико
***Первые две недели после дня рождения Джулиана прошли в ритме жёсткой, почти военной дисциплины. Николас решил выжечь Эмму из своего сознания калёным железом. Его жизнь превратилась в бесконечный марафон: две тренировки в день, встречи с агентом, обязательные созвоны с матерью, которая на своем темпераментном итальянском заставляла его забывать обо всем на свете кроме желания больше не думать вообще. Он даже сходил на свидание. На два.
Брюнетка из рекламного агентства была идеальна — остроумна, красива, с понимающим взглядом. Она сама подсела к нему в кафе, сама пригласила его к себе, и всё шло по отлаженному сценарию: сначала черный кофе, как прелюдия к основному действию. После, уже в ее комнате, бархатистое итальянское вино, клубника, оставляющая сладкий след на губах.
Когда она потянула его за воротник рубашки, он прижал ее к себе так сильно, как сам от себя не ожидал. Её поцелуй был властным и уверенным. Нико отключил мысли, позволив телу плыть по течению. Пока в самый неподходящий момент, в полумраке чужой спальни, с его губ не сорвалось одно-единственное, несвоевременное:
— Эмма…
Всё закончилось мгновенно. Извинения, холодный взгляд, хлопнувшая дверь.
Вторая попытка — паб, Джулиан в роли неумелого сводника, милая блондинка за соседним столиком.
Они строили друг другу глазки добрых тридцать минут. И Ник был уже готов подсесть к ней, чтобы узнать имя. Но стоило ей рассмеяться, чуть громче, чем следовало, по его мнению, как в сознании всплыл другой смех — сдержанный, похожий на перезвон колокольчиков, от которого по спине всегда пробегал ток. Он не смог произнести ни одной фразы, которая не казалась бы ему ложью.
И тогда, тогда он просто смирился. Смирился с тем, что её тень навсегда вросла в подкорку, стала фоновым шумом его существования.
Она была повсюду, как наваждение.
Когда он заходил в кабинет к Джулиану — она сидела за столом, уткнувшись в документы, и лишь на секунду поднимала на него взгляд, равнодушный и скользящий, будто он был частью интерьера. Когда он выдыхался на поле, отрабатывая удары до мышечной дрожи, её смех доносился с трибун — лёгкий, свежий, но такой опьяняющий.
Даже в раздевалке, этом последнем святилище чисто мужского пространства, она возникала в самый неожиданный момент — словно чувствовала, когда его оборона даёт трещину.
Его тело реагировало на каждое появление с безмолвным, унизительным предательством. Учащённый пульс, сведённые челюсти, взгляд, который, вопреки всем приказам, сам цеплялся за мельчайшие детали: как прядь волос выбивалась из её идеально уложенного хвоста, как она прикусывала нижнюю губу, сосредоточенно читая что-то на экране своего телефона, как ткань её платья струилась по изгибам тела.
И он злился. На нее. На себя. На мир.
В тот день тренировка была особенно изматывающей. Ник остался в раздевалке один, когда все уже разошлись. Полумрак, тишина, нарушаемая лишь каплями воды из душа. Он медленно собирал вещи, пытаясь навести порядок не только в сумке, но и в собственном сознании.
Тишину разрезал скрип открывающейся двери.
Он поднял голову, и время замерло.
В проёме, озарённая светом из коридора, стояла Эмма.
Она застыла на пороге, будто сама не ожидала застать его здесь. В ее глазах он читал что-то, чему не мог пока дать названия. Даже в своих самых смелых фантазиях.
— Привет, Нико... — её голос, обычно такой ровный и уверенный, прозвучал натянуто и устало. — Все уже разошлись?
— Как видишь, — он с силой швырнул бутсы в спортивную сумку. Звук, тяжёлый и неожиданный, гулко отозвался в пустом помещении.
Эмма вздохнула, прислонившись к косяку, как будто искала точку опоры. В тусклом свете раздевалки её лицо казалось лишённым красок, а тени под глазами легли глубокими, синюшными полумесяцами.
— Джулиан завалил меня работой с головой, — она провела ладонью по лбу, жест человека, измотанного до предела. — Опросники, анкеты, отчёты, согласования... Я даже не представляла, что будет настолько тяжело.
Николас резко захлопнул дверцу своего шкафчика. Железный лязг, резкий и пронзительный, как выстрел, разнёсся по гипсокартоновым стенам.
— Ну разумеется, — его губы исказила саркастическая, безрадостная усмешка. — Тебе следовало думать, прежде чем играть в эти взрослые игры.
— Я знала, что будет нелегко, но не до такой степени. Он не даёт мне перевести дух. Ни секунды передышки, я даже поесть нормально не успеваю!
— Ну надо же, — слова сочились холодным, едким ядом, который копился неделями. Он и сам удивился этой внезапной, неконтролируемой горечи, но остановить её уже не мог. — Как же тебе, наверное, тяжело. Невыносимо.
Эмма выпрямилась резко, словно от удара током. В её глазах, секунду назад таких усталых, вспыхнул живой, обжигающий огонь обиды.
— Знаешь что? — её голос дрогнул, — Я просто хотела... просто поделиться. Сказать кому-то. Если у тебя нет ничего, кроме этой показушной язвительности — сделай мне одолжение, закрой рот. Я не заслужила этого.
— Правда? — Николас резко развернулся к ней лицом. В его позе, в напряжённых плечах, читалась агрессия. — Может, ты просто не хочешь осознать, какой ущерб нанесли твои...?
— О чём ты… — она отступила на шаг, её спина упёрлась в дверную раму.
— О том вечере, Эмма. Обо всём, что было до и после.
— Снова за своё, — выдохнула она, отводя взгляд. — Мы уже всё обсудили.
— Мы НИЧЕГО не обсудили! — его шёпот был резким, как удар хлыста. — Ты правда не понимаешь?
— Нечего понимать. Между нами ничего не было, Нико! — она повысила голос, в нём зазвенела отчаянная настойчивость. — И быть не могло. Я с Джереми.
— Тогда мне показалось иначе. И то, что случилось после... в моём номере... Это...
Лицо Эммы залила краска.
— Ты и об этом хочешь говорить? Серьёзно? Тебе не кажется, что это ты тогда облажался. Тот вечер...
— Dio santo[1][3], — вырвалось у него на итальянском, низком и хриплом. Рука непроизвольно сжалась в кулак. — Дело не только в том вечере.
— Тогда в чём? — её голос сорвался. — Объясни мне, потому что я не понимаю! Не понимаю, почему ты смотришь на меня, как на врага народа. Почему так взъелся на меня? Почему каждая наша встреча превращается...
Ник молчал. Сжал челюсти так, что выступили жёсткие мышцы на скулах. Сказать это вслух означало обнажить самую уязвимую, самую глупую часть себя. Тогда она продолжила.
— Ты столько лет дружишь с моим братом, — начала она снова, уже тише, анализируя, собирая пазл. — Ты бывал в доме моего дедушки чаще, чем... — она запнулась, но продолжила, — чаще, чем кто-либо. И тебе всегда были рады. Я всегда была рада тебе видеть. Потому что ты был... ты всегда был и моим другом тоже. Ты был рядом, когда мы хоронили дедушку. Даже когда рядом не было Джереми... — она произнесла это, и её взгляд стал пронзительным, словно она наткнулась на тот самый фрагмент паззла. — О, Боже.
И тогда она остановилась, и в её глазах медленно, как восход солнца, стало проступать понимание. Ужасное, неудобное, запоздалое понимание.
— То есть ты... — её голос стал совсем тихим, почти беззвучным. — Ты хочешь сказать, что всё это время ты...
— Последние два с половиной года, — выдавил он из себя, и каждое слово было вырвано с кровью. — Но спасибо, что наконец-то заметила.
Эмма застыла на месте, будто земля внезапно ушла из-под ног, обнажив пропасть, о существовании которой она даже не подозревала. Масштаб её собственной слепоты обрушился на неё с тихой, оглушительной силой. Все эти годы, все колкости, все моменты молчаливых переглядок с ее братом и дедом — всё сложилось в одну картину.
— Я думала... — начала она, но голос предательски сорвался, а слова застряли комом в горле.
— Ты не думала, — перебил он резко, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него и усталость, и эту горькую откровенность. — Ты была слишком занята. Сначала — карьерой, стремлением всё успеть. Потом — перепалками с Джулианом, вечными спорами с дедом о том, что для тебя лучше. А потом... появился он. И места для других мыслей не осталось.
Тишина, наступившая после его слов, была давящей и звенящей. Ник не смотрел на неё, его взгляд упирался в точку где-то позади неё.
— Я ждал,— наконец продолжил он, все еще глядя куда-то поверх ее плеча, — Глупо, да? Думал, когда-нибудь… ты просто обернёшься. И увидишь не друга своего брата, не надежного и верного защитника Нико Барнса, а... просто меня. Просто мужчину. Но ты обернулась. И увидела его.
— Постой, — горько, почти беззвучно рассмеялась Эмма, и в этом смехе слышалось отчаяние. — Ты сейчас винишь меня в том, что я выбрала другого, в то время как ты... когда ты даже не попытался? Ты даже вида не подал ни разу, Нико! — Её голос дрожал. — Вот тебе бесплатный совет на будущее, Барнс: если что-то чувствуешь — наберись смелости и скажи. Или, не знаю, пригласи на свидание до того, как это сделает кто-то другой!
Её слова повисли в воздухе, острые и обидные. Ник молчал. Эмма видела, как снова сжались его челюсти, как напряглись плечи под тонкой тканью футболки.
Внезапно накал спал. Всё её возмущение выдохлось, оставив после себя лишь леденящую пустоту и тяжёлое понимание. Она протяжно, сдавленно вздохнула и отступила, прислонившись спиной к холодному гипсокартону, будто ища в его твёрдости точку опоры в этом рушащемся мире.
— Я... — она начала снова, и теперь в её голосе не было ничего, кроме смущённой, растерянной искренности. — Я правда не знала. Никогда... даже не допускала такой мысли.
— Ну, я же гений конспирации, — его губы дрогнули в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья. — Мастер просто, ничего не скажешь. Никто не знал. Ну, кроме, как выяснилось, Джулиана. И… вашего деда. Он, кажется, понял всё с первого взгляда на мою дебильную улыбку, когда ты зашла поздравить нас... с первой победой в сезоне. А потом в один из вечеров позвал к себе в кабинет в вашем загородном доме...
Она замерла, переваривая и это.
— И они… ни разу. Ни единого слова…
— А что изменилось бы? Скажи честно, Эмма. Что изменилось бы тогда? Ты бы… посмотрела на меня иначе? Выбрала бы меня?
Ответом стало молчание. Не просто пауза, а гулкая, оглушительная тишина, которая заполнила всё пространство между ними и стала красноречивее любых слов. Она не смогла ответить. Не смогла солгать. Но и найти той правды, которую он был бы готов услышать, тоже не смогла.
Он увидел это колебание, эту немую борьбу в её глазах, и этого было достаточно. Больше, чем достаточно.
— Забудь, — резко выдохнул Ник, отворачиваясь и хватаясь за молнию своей спортивной сумки. Движение было резким, почти грубым. — Просто... забудь, что я это сказал. Считай, не было.
Он чувствовал себя последним идиотом — раздетым догола, уязвимым и жалким. Все эти годы тщательно выстроенной защиты, все эти стены — и вот он сам вывалил это на нее. Предъявил. Прямо-таки на блюдечке с голубой каемочкой подал.
Тишина в раздевалке стала физически давящей, неловкой, невыносимой.
Эмма стояла, будто загипнотизированная, её лицо было бледным, почти восковым.
Она, казалось, заново перебирала в памяти тысячи моментов, ища в них намёки, которые всегда упускала. Потом, без предупреждения, она глубоко, с видимым усилием вдохнула, как человек, всплывающий после долгого нырка. Не сказав больше ни слова, не встретившись с ним взглядом, она развернулась и вышла.
Дверь мягко захлопнулась за ней, оставив Ника в гробовой тишине пустой раздевалки. Наедине с призраками его разбитых надежд и горьким, металлическим привкусом признания, которое опоздало на целую вечность.
Глава 18
— Эмма.
— Что? — она оторвалась от документов, которые безуспешно пыталась систематизировать.
— Ты снова грызёшь губу, — Джулиан бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд через стол. — Перестань. Это дурная привычка.
— Я волнуюсь, — призналась она, откидываясь на спинку кресла.
— Тебе нужно успокоиться. И перестать выдирать страницы из блокнота, — он кивнул на клочки бумаги рядом с её локтем.
— Ты мог предупредить меня хотя бы за пару недель, а не в самый последний момент, — в её голосе прозвучало затаённое раздражение.
Джулиан развёл руками в театральном жесте невиновности.
— Честное слово, я не планировал, что всё сложится именно так. Сроки поджимали, а Вальди — человек занятой. И к тому же… — он сделал паузу, набирая воздух.
— К тому же что? Продолжай.
— С тобой будет Ник.
Тишина повисла на долю секунды, а затем Эмма медленно прикрыла глаза, словно пытаясь стереть услышанное.
— Фантастика! — её голос был полон сарказма. Она сосчитала про себя до десяти, чувствуя, как по спине пробегает волна досады. — Только этого мне как раз и не хватало. Ну, чтобы до полного счастья.
Джулиан закатил глаза к потолку. Он наблюдал за этим абсурдным спектаклем уже несколько недель. Шаг вперед, два назад. И так по кругу.
Всё началось после того злополучного ужина со спонсорами, откуда Эмма отчего-то вылетела как пробка.
Или, может, даже раньше — после того выездного матча, когда они вернулись оба молчаливые и наэлектризованные, как провода под напряжением. Что-то, о чем он до сих пор мог только догадываться, тогда произошло между Ником и его сестрой, и с тех пор они вели себя не как взрослые люди, а как подростки, которые то яростно игнорируют друг друга, то обмениваются взглядами, от которых воздух трещит.
И ему просто это надоело. Они с Кэти решили, что пора столкнуть этих упрямых баранов лбами.
— Я не собираюсь слушать твои отговорки, Эмс, — его голос стал твёрже, лишившись привычной игривости. — Ник уже высказал мне всё, что можно, и даже то, что нельзя. Если между вами есть нерешённые вопросы — разберитесь с ними до среды. Потому что в среду вам придётся работать как одна команда. Хочешь ты этого или нет.
— Почему ты не мог перенести переговоры? Назначить другой день?
— О, прости, моя вина, — перебил он с преувеличенным сожалением. — Вальди согласился встретиться именно в среду. И, как назло, в эту же среду у меня и Кэти годовщина. Ужасное совпадение, правда?
— Не прикидывайся идиотом, Джулз! — она встала, опираясь ладонями о стол. — Ты сделал это намеренно.
— Отлично, детектив Рейнольдс, ты меня раскрыла. Подавай в суд! — он развёл руки. — А теперь сядь и дослушай.
— Легко тебе говорить. Не тебе же придётся провести целый вечер с Ником, — она произнесла это с таким видом, будто её отправляли на каторгу.
— Кажется, ты не до конца понимаешь суть происходящего, — Джулиан рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Ты идешь не на свидание. Твоя задача — провести безупречные переговоры и произвести впечатление на человека, который может подписать с нами контракт. От нас тренер сбежал вслед за твоим бойфрендом. Ник идёт туда по одной простой причине: Карло Вальди — его крёстный отец. Если бы не Ник, этот человек не стал бы даже разговаривать с нами. Это не совместный ужин, где ты должна строить ему глазки и вести светские беседы. Это стратегическая операция. И ты в ней — важное тактическое звено, а не невеста на смотринах.
— Ну так пусть он его и подписывает, если Вальди согласился только из-за того, что у нас играет его крестник, — Эмма, чувствуя себя загнанной в угол, по-детски надула губы и сложила руки на груди в защитной позе.
— Я непременно передам ему, с каким энтузиазмом ты готовилась к этой встрече, — раздался за её спиной низкий, узнаваемый голос, полный усталой насмешки. — Но уже после того, как ты опозоришься, пытаясь заговорить с ним на своём ломаном итальянском.
Эмма резко обернулась, будто её коснулись раскалённым железом. В дверном проёме, опираясь одним плечом о косяк, стоял Николас. На нём была простая чёрная футболка, которая, казалось, была на размер меньше нужного — она обтягивала широкие плечи и рельефную грудь, подчёркивая каждую мышцу, выточенную часами тренировок. Его лицо казалось слегка осунувшимся из-за отросшей бороды, которую он обычно тщательно подстригал, а во взгляде, который он устремил на неё, читалась не злость, а какая-то глубокая, утомительная ирония.
— Мой итальянский не такой уж и плохой… — начала она, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.
— Верно, — парировал он, не меняя позы. — Он просто катастрофический. В прошлый раз в Риме ты полчаса объясняла гиду, что ищешь cappello — шляпу, когда тебе нужно было спросить про cappella — часовню. Бедняга так и не понял, зачем тебе головной убор в соборе Святого Петра. Неудивительно, что он отправил тебя в...
— Это был акцент! — выпалила она.
— Это был позор, — отрезал он, но в уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.
— Вот и отлично! — Джулиан с раздражением хлопнул себя по бедру. Его терпение лопнуло. — Продолжайте в том же духе, и синьор Вальди сбежит от нас ещё до того, как ему подадут тирамису. Я умываю руки. Разбирайтесь сами. Но если в среду у меня на столе не окажется контракта с новым главным тренером, я за себя не ручаюсь. Всё понятно? — короткая пауза, — Ради всего святого, — сквозь зубы процедил Джулиан, бросая на сестру взгляд, в котором смешались усталость и предостережение. — Разберитесь наконец со своим бардаком. У вас есть время до среды.
Молча, не оглядываясь, он вышел из кабинета, и щелчок замка прозвучал как приговор, наглухо заперев их вдвоём в пространстве, наполненном невысказанным.
Тишина, наступившая после его ухода, была давящей и неловкой. Николас нарушил её первым, не меняя своей расслабленной позы у стены.
— Я могу просто делать вид, что мы не знакомы. Весь вечер. Это технически возможно. Мы ведь совсем не...
— Не думаю, что это сработает, — отозвалась Эмма, её голос прозвучал приглушённо. Она смотрела в окно, но не видела ничего. — Если я провалю свои первые самостоятельные переговоры... Дедушка бы в гробу перевернулся.
— Сейчас нам стоит бояться не твоего деда, а твоего брата. Джулиан прикончит меня первым, — Ник констатировал с мрачной обречённостью. — Потом, наверное, тебя. И, на всякий случай, ещё раз меня.
— Лучше бы ограничился только тобой, — она бросила это через плечо, и в словах звенела не шутка, а досада.
— Очень смешно, — его губы дрогнули. — У меня есть предложение получше. Рабочее.
Он оттолкнулся от косяка и сделал пару шагов вглубь кабинета, его тон сменился с насмешливого на деловой, почти холодный.
— Я веду всю беседу. Ты — присутствуешь. Киваешь в нужных местах. Улыбаешься, когда это уместно. Твой итальянский остаётся при тебе. Без импровизаций. Без… шляп.
Эмма медленно повернулась к нему.
— Как ты себе это представляешь, Барнс? Я что, твой декор? Ваза с цветами на переговорах?
— Если хочешь — можешь считать это тактическим молчанием, — парировал он. — Нашей главной козырной картой. Джокер.
— О, как удобно! — её улыбка стала шире, но от этого не стала теплее. — А я могу, например, сходить в дамскую комнату без твоего письменного разрешения? Или на это тоже нужно твое одобрение?
Ник прищурился, в его глазах промелькнула знакомая, дразнящая искра.
— Только если очень вежливо попросишь. На правильном диалекте.
— Ты невыносим, — выдохнула она, отводя взгляд. Всё её тело вдруг покрылось мурашками.
Эмма закрыла глаза, как будто пытаясь стереть сам факт его присутствия. Когда она заговорила снова, в её голосе звучала не драма, а ледяная констатация факта:
— Мы обречены. Это чистой воды катастрофа. Этот ужин станет нашим общим фиаско.
— Не надо раздувать из этого трагедию, — отрезал Ник, но в его собственном тоне не было особой уверенности. — Просто выполняй правила. И всё пройдёт нормально.
В этот момент дверь с лёгким скрипом приоткрылась, и в щели показалась голова Джулиана. Его взгляд метнулся от одного к другому, выискивая признаки открытого конфликта или, что было бы ещё хуже, притворного перемирия.
— Вы ещё не придушили друг друга? — спросил он без предисловий.
— Мы уже всё обсудили, — Ник ответил первым, не отводя пристального взгляда от Эммы. Его выражение лица было непроницаемым.
— Да, точно. Абсолютно всё, — парировала она, и её улыбка расцвела на лице неестественно сладким, ядовитым цветком. — Полное взаимопонимание.
Джулиан снова посмотрел на неё, потом на него. В его глазах не было облегчения — лишь глубокая, усталая озабоченность. Он беззвучно выдохнул, и дверь снова мягко закрылась.
До неминуемой катастрофы оставалось всего несколько дней.
***В воскресное утро, пронизанное тишиной и косыми лучами солнца, Ник застал её за рабочим столом.
Эмма сидела, сгорбившись над разбросанными листами, на которых его твёрдый, почти каллиграфический почерк накануне выводил итальянские фразы. Она была так сосредоточена, что не услышала его шагов.
Он молча наблюдал с порога, не решаясь нарушить эту картину. Её нижняя губа, полная и мягкая, была зажата между зубами — беззащитный жест глубокой концентрации, который почему-то заставил Николаса резко, почти болезненно сглотнуть.
— Piacere di conoscerla[1][4]… — прошептала она, и её лицо исказила гримаса чистого недоумения. — Почему итальянский выглядит как шифр, составленный сумасшедшим пьяным лингвистом, решившим смешать французский с...?
Нико не выдержал. Уголки его губ дрогнули.
— Попробуй ещё раз, — сказал он тише, чем планировал.
Эмма вздрогнула, но, встретив его взгляд, не смутилась. Она набрала воздух и с преувеличенной чёткостью, как первоклассница у доски, произнесла:
— Пья-че-ре ди ко-ношер-ла.
— Спишем на то, что сейчас утро, — предложил он, но в его глазах танцевали искорки.
— Ты должен учить, а не язвить! — она ткнула пальцем в следующую строчку. — Spero che… accetera… la nostra… offerta[1][5]. Боже, это не язык. Это пытка.