В офсайде у твоего сердца

Глава 19

Фото от Синди пришло в 9:32 утра — неожиданно, жестоко, без всякого предупреждения.

Эмма не понимала, зачем сейчас. Почему именно в это спокойное утро, когда мир ещё пахнет кофе и ленью. Она сжала телефон в ладони так, что костяшки пальцев побелели, а потом швырнула его на диван.

Сначала открыла вино. К обеду, когда кисловатая сладость не смогла заглушить горечь во рту, перешла на мартини. А вечером, когда солнце уже сползло за горизонт, нашла в шкафу бутылку виски. И она пила. И плакала. Плакала и пила.

За окном давно стемнело, но она не заметила. Мир сузился до четырёх стен, до давящей тишины и этого фото, что жгло сетчатку даже когда она на него не смотрела. Этот образ теперь навсегда выжжен в ее памяти, как бы она ни пыталась от него избавиться.

— Я войду?

Голос прозвучал из-за двери — грубоватый шёпот с лёгкой, с характерной хрипотцой, которую невозможно было спутать ни с чем другим. Николас. Он редко стучался, особенно в последнее время, но в этот раз почему-то решил проявить формальность, будто чувствуя, что что-то не так.

В ответ — только гулкая тишина.

Он истолковал её как разрешение. Дверь приоткрылась, и в щели показалась его фигура.

Именно в этот момент мимо его виска со свистом пролетел хрустальный бокал для мартини. Он врезался в стену, рассыпавшись дождём из осколков, которые усеяли пол алмазной пылью.

— Ты в своём уме?! — вырвалось у него на автомате, но тут же, взглянув на неё, он пожалел о резкости.

Эмма сидела на полу, поджав колени к груди. Её лицо было измазано слезами и тушью, тело бессильно раскачивалось в такт беззвучным, прерывистым рыданиям. Она кусала распухшую, покрасневшую губу, пытаясь загнать внутрь эту предательскую дрожь.

— Что случилось? — его голос стал тише.

— Все мужчины — сволочи! — выдохнула она, и слова прозвучали хрипло, безжизненно.

— Не стоит обобщать, — попытался он парировать, но это прозвучало слабо.

— Хорошо! Все футболисты — сволочи! Доволен?

Ник медленно прикрыл за собой дверь, отсекая этот крик от тех, для кого он был не предназначен.

— Эмма, что произошло? — он сделал шаг ближе.

— Джереми.

— Джереми… что? Что он сделал?

— Джереми изменил мне. С Синди.

Она выпалила это, словно выплеснув яд. Николас замер.

— С Синди? Твоей… подругой? — его мозг отказывался складывать эти два параметра в одну чудовищную формулу.

— Бывшей, — поправила она с горьким, искажённым подобием улыбки. — С сегодняшнего утра — бывшей.

— Разумеется, — пробормотал он, и в этом слове было не злорадство, а абсолютная, кристальная ясность. Так и должно было быть. Так всегда и бывает.

— Мы… — её голос снова сорвался, — мы хоронили дедушку. Пытались собрать себя по кусочкам, разбирали его бумаги… А он… он в это время развлекался с этой… И потом в Севилье... — она не договорила, снова всхлипнув. — Какая же я слепая, наивная дура!

— Перестань, — резко сказал он, сделав еще один шаг вперёд, но не приближаясь ближе, чем следует. — Хватит. Ты не должна винить себя за то, что Рикмор не смог удержать себя в штанах. Это его выбор. Его подлость.

— Тебя это забавляет? — она подняла на него взгляд, полный слёз.

— Что именно должно меня забавлять? — Ник скрестил руки на груди, но в его позе не было ничего отстранённого. Вся его концентрация, всё внимание было приковано к ней. В его глазах не было насмешки — лишь странная сосредоточенность. — Тот факт, что ты страдаешь? Или что он оказался именно тем, кем я всегда его считал?

— Ты всегда его ненавидел, — прошептала она, смахивая слезы, — а я… я и сама хороша. Вспомни позапрошлую пятницу… — её голос дрогнул, и она на мгновение закусила губу, — я ведь и правда вывела тебя тогда из себя. Когда сказала, что клубу не нужен дряхлый старик, который без посторонней помощи даже со скамейки не встанет…

Она сама услышала эхо своих слов, и они прозвучали теперь в сто раз громче и отвратительнее.

— И что? — голос Ника звучал ровно. — Я по-твоему должен мысленно поставить галочку напротив пункта «Получила по заслугам»? Я считаю, что этот идиот не заслуживал даже твоего взгляда. Ни тогда, ни сейчас.

Он сделал паузу.

— Но какая разница, что я думаю? — Николас резко отвернулся, будто внезапно осознав, что зашёл слишком далеко, снова сказал слишком много. — Тебе должно быть плевать на чьё-либо мнение. В том числе — на моё.

— А если… не плевать? — её шёпот был едва слышен, но он прозвучал в тишине комнаты с силой выстрела.

— Эмма, — выдохнул он снова, и в этом выдохе был целый спектр — мольба, предостережение, мука. — Не надо. Пожалуйста. Я пришёл обсудить детали с Вальди, — его голос намеренно выровнялся, стал сухим и плоским, — но, кажется, сейчас не самое подходящее время…

— О, нет, — она вдруг встряхнулась, — я… я выучила пару фраз. Уверена, твоего крестного это сразит наповал.

— Удиви меня, — сказал он, не в силах отказать.

— Vorrei un set con tonno e gamberi, per favore[1][7]… — выпалила она, растягивая последнее слово и игриво прикусывая губу, глядя на него снизу вверх, словно ждала одобрения.

Нико замер. А потом рассмеялся. Не усмехнулся, а рассмеялся — громко, искренним, неудержимым смехом, который вырвался из глубины его груди и заставил его глаза заблестеть. И этот смех был настолько заразительным, настолько живым, что Эмма невольно, словно по цепной реакции, ответила ему улыбкой — первой настоящей за весь этот ужасный бесконечный день.

— Ты, безусловно, очень старалась, — выдохнул он, едва сдерживая новый приступ смеха. — Но, боюсь, ты только что заказала сет суши. С тунцом и креветками.

— Ну и что? — она фыркнула, надув губы, но в её глазах уже плескалось знакомое озорство, пробивающееся сквозь пелену горя и алкоголя. — Может, я просто голодная? Или хочу его покорить… кулинарными предпочтениями?

Барнс снова рассмеялся, и этот звук наполнил комнату чем-то тёплым и лёгким, чего в ней не было несколько часов.

— У тебя потрясающий смех… — прошептала Эмма, глядя на него, кусая губу, и в её голосе внезапно не было ни капли иронии.

Нико стиснул зубы, пытаясь загнать обратно в клетку целый ураган чувств, что рвался наружу. Сколько ночей. Сколько лет он об этом мечтал. И вот ирония... Он так хотел, чтобы она наконец посмотрела на него не как на друга брата, не как на коллегу, а как на мужчину. И чтобы это случилось вот так — когда она сломлена, пьяна и уязвима.

— Думаю, тебе пора домой, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим, неестественно ровным. — Я отвезу тебя.

— Я уже наскучила? — пробормотала она, пытаясь подняться с пола, опираясь на край стола. Но ноги, ослабленные алкоголем и эмоциями, подвели. Она пошатнулась.

Ник шагнул вперёд за долю секунды, его рука сама потянулась к ней. Она ухватилась за его ладонь — широкую, сильную, тёплую. С его помощью она встала, но, сделав пару шагов, снова пошатнулась и опустилась на колени прямо перед ним. Она запрокинула голову, и на её губах расплылась медленная, откровенно похотливая улыбка.

— Какой… восхитительный вид, — прошептала она хрипло, её взгляд скользнул от его лица вниз по телу. — Тебе бы понравилось, если бы я смотрела на тебя вот так? Снизу вверх? — Она подползла ближе, совсем близко. Её глаза, голубые, как море в теплый солнечный день, снова устремились прямо в его лицо. — Или… вот так?

Николас тяжело вздохнул, словно борясь с физической болью. Он отступил на шаг и наклонился, намереваясь просто поднять её, увести, посадить в машину и отвезти к Джулиану. Пусть он с ней возится. Но её пальцы молниеносно вцепились в воротник его футболки, и прежде чем он успел среагировать, её губы обрушились на его.

Это был не поцелуй. Это было нападение. Ее руки отпустили футболку, и пальцы вцепились в его волосы, слегка оттягивая голову назад, требуя больше. Барнс невольно издал глухой стон — звук чистой, животной слабости. И тут же, собрав всю силу воли в кулак, резко отстранился, разорвав поцелуй.

— Мы не можем…

— Твоё благородство сводит меня с ума, — прошептала она. Тонкие пальцы потянулись к пуговицам на её шёлковой рубашке. Пара секунд, и его взгляду предстало то, что он так часто представлял по ночам.

Ник ощутил, как у него перехватывает дыхание. Горло пересохло. Его взгляд, предательский и неконтролируемый, сам скользнул по обнажённой коже, задерживаясь на изгибе ключицы, на тени между грудями, на тонкой талии. Она была совершенна. И абсолютно беззащитна.

— А что, если мне сейчас нужен не рыцарь, — выдохнула она. — Мне нужен обычный мужчина. Грубый. Необузданный. Тот, кто не будет думать о завтра…

Борьба внутри него достигла предела.

— Я знаю, ты хочешь, Нико. Вижу, как ты смотришь. Позволь мне… — её рука потянулась к его паху.

Николас резко отвернулся, уставившись в стену, как в последний оплот рассудка. Каждая клетка его тела кричала, требовала взять её здесь и сейчас, прижать к столу, заставить забыть свое же имя. Но в голове, сквозь этот рёв, пробивался холодный, чёткий голос: Она пьяна. Она в отчаянии. Завтра она проснётся с головной болью и стыдом, который съест её изнутри. И возненавидит тебя.

— Хочешь, чтобы я умоляла? — её горячее дыхание обожгло кожу его спины даже через ткань футболки. Её пальцы скользнули по его позвоночнику.

Это было последней каплей.

Он резко развернулся. В одно движение его руки обхватили её талию, подняв с такой лёгкостью, что у неё вырвался вздох удивления. Он приподнял её, и её ноги инстинктивно обвили его торс, притягивая к себе. Их лица оказались на одном уровне.

— Я хочу тебя, — прошептал он в её кожу, и его голос дрожал от подавленной страсти. — Ты не представляешь, как сильно. С самого первого дня.

Его губы прикоснулись к её шее, к тому месту, где пульсировала артерия. Поцелуй был горячим. Он прикусил кожу за ушком, потом мочку, а потом впился в ее губы. Тело Эммы выгнулось, руки обвили его шею. Ладонь Ника сжала ее ягодицу. Он чувствовал, как трепещет её тело в его руках, как отвечает на его прикосновение. Это было бы так просто — сделать следующий шаг. Стереть всё. Но именно в этот миг он осторожно, медленно опустил её на ноги, снова создав между ними дистанцию, и отступил на шаг.

— Я очень сильно хочу тебя. Но не так, — сказал он твёрдо, глядя прямо на неё. — Ты пьяна. Тебе больно. И это не ты. Завтра ты проснешься, вспомнишь, что произошло... и будешь проклинать и себя, и меня. Я не хочу этого.

Его руки дрожали, и он попытался спрятать их в карманах.

— Мы можем продолжить… когда ты будешь трезва. Если ты всё ещё… этого захочешь.

Пощёчина прозвучала негромко, но была обжигающе резкой. Она не была сильной, но вернула их обоих в реальность с ледяной ясностью.

Эмма, казалось, отрезвела в одно мгновение. Её лицо, секунду назад пылавшее страстью, теперь пылало от стыда — за собственное поведение, за свою наготу, за его отказ, который она, в своём состоянии, восприняла как наивысшее унижение.

Она, не глядя на него, кое-как запахнула рубашку, пальцы плохо слушались, путаясь в пуговицах и отверстиях для них. Потом подняла на него взгляд — последний. В её глазах, широко распахнутых, читался шок, а затем — накатывающая волна леденящего, всепоглощающего ужаса. И ненависти. К самой себе.

Затем Эмма резко развернулась и почти выбежала из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стекло в оконной раме задребезжало.

Николас остался один. Щека пылала. В комнате пахло её яблочным гелем, виски и горем. Он медленно поднял руку, прикоснулся к месту удара, потом к губам, а потом просто опустился в кресло, зарываясь пальцами в своих густых волосах.

Глава 20

Утро застало кабинет в безупречном порядке — будто вчерашнего вечера и не было вовсе. Контракты, аккуратно расставленные по алфавиту. Фотографии в рамках, выровненные с геометрической точностью. Даже полупустая бутылка виски, валявшаяся вчера под столом, теперь целомудренно покоилась в глубине ящика.

Эмма опустилась на стул, сжимая в пальцах третью за утро чашку кофе. Горечь напитка не могла перебить вкус стыда — едкий, обжигающий, въевшийся в самое нёбо.

Работа стала её убежищем — цифры, отчёты, бесконечные бумаги. Каждый новый документ был как песчинка, которой она пыталась засыпать воспоминания. О том, как её пальцы запутались в его волосах. О том, как губы нашли его шею. О том, как она...

Она не выходила из кабинета весь день.

«Завтра ты проснешься, вспомнишь, что произошло... и будешь проклинать и себя, и меня.»

Слова Ника, произнесённые с леденящей ясностью, отдавались в ушах. Он был прав. Каждое слово. Она проклинала. Себя — за ту жалкую, пьяную истерику, за этот унизительный спектакль с раздеванием, за ту пощёчину, которую она дала человеку, который просто... пытался её спасти от неё самой. Его — за то, что он оказался сильнее её в тот момент. За его благородство, которое в очередной раз подчеркнуло и без того бросавшуюся в глаза разницу между ним и Джереми...

«Я очень сильно хочу тебя. Но не так».

Она сглотнула комок, подступивший к горлу. Что было хуже — его отказ или осознание того, что он был прав?

На столе завибрировал телефон.

На экране горело имя «Джулиан». Эмма зажмурилась. Ей совсем не хотелось разговаривать с братом. Они с Нико наверняка все обсудили...

Она проигнорировала вызов и уставилась в монитор, пытаясь вникнуть в условия контракта потенциального спонсора. Буквы плыли перед глазами. Мысли упрямо возвращались к Нику. К тому, как он говорил о своих чувствах в раздевалке в тот вечер. И вчера.

За окном уже сгустились сумерки. Тренировочный комплекс, днём оглашаемый грохотом мячей и криками игроков, теперь пребывал в немом оцепенении. В здании, казалось, не осталось ни души — только она, одинокое тиканье часов на стене и неотвязные призраки вчерашнего вечера.

Эмма торопливо разложила бумаги, сунула телефон в сумку и бросилась прочь из кабинета, желая только одного — как можно быстрее оказаться дома, выпить вина и забыться долгим сном. Спускаясь по лестнице, она заметила полоску света, призрачно мерцающую из-под двери в самом конце коридора.

Что-то внутри ёкнуло — предчувствие или остатки разума, — но ноги уже несли её вперёд сами.

Шаг.

Еще один.

Не раздумывая, словно движимая глупым, необъяснимым любопытством, она толкнула дверь — и замерла на пороге.

Ник.

Босой, с мокрыми от душа волосами, тёмные пряди которых липли ко лбу и вискам. На нём не было ничего, кроме белого полотенца, наспех обёрнутого вокруг бёдер. Капли воды медленно стекали по рельефному прессу, прокладывая влажные тропинки и исчезая под махровой тканью. Эмма почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

— Чёрт… — пробормотал он, инстинктивно потянувшись к футболке, висевшей на крючке. Но было поздно — она уже разглядела.

Под сердцем, на смуглой коже, чётко выделялись латинские слова, выведенные изящным шрифтом: «Sine cera».

— «Без воска»? — тихо, почти шёпотом произнесла Эмма — её взгляд прилип к его торсу. — Что это значит?

Ник натянул футболку, скрыв от взгляда и татуировку, и рельеф мышц. Движение было резким, почти грубым.

— Попробуй произнести по-английски, — бросил он, не глядя на неё.

Эмма на секунду задумалась, мысленно складывая звуки.

— Sincere… — выдохнула она. — Искренне.

Уголок его губ дрогнул — не улыбка, всего лишь ее тень.

— Садись, пять, — произнёс он без всякой радости.

Эмма сделала шаг вперёд, ощущая, как пол под ногами будто стал зыбким.

— Я… пришла поговорить. О вчерашнем…

— Правда? — Ник перебил её, наконец встретив ее взгляд. — Ты хотела поговорить? А то мне уже начало казаться, что ты избегаешь меня. Долго собиралась делать вид, что меня не существует? Я весь день караулил...

— А долго ты собирался караулить? — парировала она, и в её голосе зазвенела знакомая, защитная колкость. — Я, между прочим, весь день делала вид, что ты...

В полумраке раздевалки, нарушаемом лишь тусклым светом из душевой, раздался его смех. Низкий, хрипловатый, лишённый былой язвительности — почти что естественный.

— Целый день проторчала в своём кабинете только для того, чтобы не пришлось смотреть мне в глаза, но сама пришла сюда? — спросил он, наклоняясь, чтобы поднять кроссовки.

— Да, — выдохнула Эмма.

— И…? — Нико плюхнулся на скамейку. В темноте его глаза казались почти чёрными.

— Больше ничего. Перебирала бумаги. Думала.

— Ясно, — протянул он, и в его голосе прозвучала неподдельная, глупая разочарованность, будто он ждал какого-то другого, невозможного ответа.

— А что ты хотел услышать? — голос Эммы дрогнул, выдав накопившееся напряжение. — Что я оступилась? Что мой бывший, оказывается, давно и с удовольствием изменял мне с моей же подругой? Что я, узнав об этом, напилась до состояния немого ужаса и… и кинулась на первого встречного, как последняя…

— Вот как? — Барнс резко выпрямился, и его тень, огромная и угловатая, метнулась по стене. — Первый встречный… Значит, для тебя я всего лишь случайный прохожий на этом великом пути твоего жизненного краха? Удобная теория. Очень облегчает совесть.

— Да. Нет. Не знаю! — она сжала кулаки, чувствуя, как её заносит в водоворот противоречивых эмоций. — Не пойми меня неправильно. Посмотри на себя, Боже правый… ты умный, ты… чертовски сексуальный, мужественный, харизматичный до ужаса... И по тебе, должно быть, сохнет куча девочек-фанаток. Но я никогда не смотрела на тебя… так. Ты был всегда. Ты — лучший друг моего брата.

— Ага, непреодолимое препятствие, — фыркнул он, и в этом звуке слышалось горькое прозрение. — Стандартное «дело не в тебе, дело во мне». Вот только, Эмма, я не рыцарь на белом коне. И плевать я хотел на нежные чувства поклонниц. Я упрямый, чёрствый и до невозможности терпеливый. И так уж вышло, что я хочу ТЕБЯ.

— Ты… невыносимо самодовольный нахал! — вырвалось у Эммы, но в голосе было больше растерянности, чем гнева.

— Меня называли и похуже, — губы Ника медленно растянулись в широкой, дерзкой, почти хищной улыбке. — Но слышать это от тебя мне даже нравится. Повторишь?

— Как же ты сейчас меня бесишь! Ненавижу, когда ты...

— Прекрасно. Ненависть — это хоть что-то. Это уже не равнодушие. Сама знаешь — от любви до ненависти...

И вдруг Эмма рассмеялась. Звонко, срывающимся, немного истеричным смехом, который гулко отразился от стен и почти сразу затих, стоило ей увидеть выражения лица Ника.

— Тебе не кажется, что всё это до жути комично? — выдохнула она, смахивая с ресниц предательскую влагу. — Мы тут стоим. Уставшие, взвинченные, выясняем отношения, спорим, как герои дешевого подросткового романа.

— О да, — пробурчал Николас, хватаясь за свою спортивную сумку. — Комедия года. Смешно до колик. Животики надорвешь.

— Мы препираемся, как старая супружеская пара после двадцати лет брака. Это похоже на очень плохой ситком с зашкаливающим уровнем абсурда и низким рейтингом.

Ник молча отвернулся, качая головой и с силой закидывая в сумку последние вещи. Его спина, широкая и напряжённая, была теперь обращена к ней.

— Лица твоего я не вижу, — тихо сказала Эмма, — но спина… твоя спина весьма красноречива.

— И что же она говорит?

— Что мне не мешало бы извиниться... И я с ней, кажется, солидарна.

— Я, конечно, не эксперт, — сказал он, наконец захлопывая шкафчик с таким звонким ударом, что она вздрогнула. — Но, по-моему, когда пытаются извиниться, говорят что-то вроде «прости». Без предварительных тирад.

— Прости, — прошептала она, пожимая плечами в беспомощном жесте.

— Знаешь что? А не засунуть ли тебе это твое «прости» в твою прелестную, высокомерную задницу? Вместе со всеми этими умными объяснениями о том, что я всего лишь «друг твоего брата», и что ты «никогда не смотрела на меня так». Меня просто вымораживает то, что ты смеешься мне в лицо в тот момент, когда я говорю о чувствах... а потом говоришь «прости», словно не высмеяла меня минуту назад.

— Нико, ты же не можешь...

— Да. Могу!

Он двинулся к выходу, его фигура заполнила дверной проём.

— Ты невыносим, Барнс! — крикнула Эмма ему в спину.

— Подай на меня в суд!

И он исчез в темноте коридора, оставив её одну в раздевалке, полной запаха кофейного геля для душа и отголосков ее собственных слов.

Глава 21

Тишину спальни разорвал резкий звук уведомления. Эмма простонала, не раскрывая глаз, и смахнула пальцем всплывшее сообщение, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Кому в здравом уме придет в голову писать сообщения в такой безбожно поздний час?

Её рука, тянувшаяся к телефону, чтобы заглушить назойливый прибор, замерла в воздухе — аппарат снова заголосил, на этот раз разрывая покой не одиночным уведомлением, а целой серией звуков.

Она с трудом разлепила веки. На ослепительно ярком экране горело короткое: Нико.

Мысль, тяжёлая и липкая, как дурной сон, протаранила сознание: Он же сегодня должен был встретить Вальди в аэропорту и отвезти в загородный дом Джулиана…

Что могло случиться?

Три часа семь минут.

Она поднесла трубку к уху.

Голос, прозвучавший в ответ, принадлежал не Нику.

Эмма мгновенно села на кровати, спальня поплыла перед глазами, а потом встала на место, обретя кристальную, почти болезненную чёткость.

— Доброй ночи! — прогремел в трубке густой, неуместно бодрый баритон. — Это мисс Эмма?

— Кто… да, это я, — её собственный голос прозвучал хрипло от сна.

— Отлично! Меня зовут Джек, я бармен в баре «Ковчег». У меня тут сидит ваш друг. Скажем так, он уже довольно давно перестал напоминать человека, уверенно держащего вертикальное положение.