Дело принципа

© Вячеслав Дергачев, 2026

ISBN 978-5-0070-0338-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дело принципа

Глава 1

Бывают такие дни, словно встал не с той ноги. Сидишь сонный на кровати и стараешься понять: что же произошло? Вроде бы опускал правую ступню, а на деле вместо нее левая. А на месте левой — уродливый гомункул, который пялится на тебя косыми глазами, а из недоразвитого рта доносится хриплое:

— Папа!

И ты думаешь:

«Вот ведь чмо какое! Я сейчас тебе рожу-то начищу!»

И уже собираешься сжать кулак, чтобы, как следует размахнувшись, залепить им прямо промеж косых глаз, как вдруг понимаешь, что вместо правой руки у тебя огромное склизкое щупальце осьминога.

«Час от часу не легче! А что тогда на месте левой руки?!»

А там клешня краба-переростка, что пощелкивает прямо над твоим ухом, словно кастаньетами. И главное, что эти двое по какой-то причине совершенно не в ладах друг с другом, и прямо перед твоим лицом начинается активная фаза боевых действий, которую ты никак не можешь контролировать, отчего то и дело получаешь по носу то с одной, то с другой стороны. По правде сказать, ты вообще ничего не можешь контролировать. И более того, видишь всю картину свысока, словно ты сам Господь Бог, который нарисовал очередное свое создание и, когда вся картина сложилась целиком, состроил недовольную гримасу и подумал:

«Ну что за уродец опять получился…»

И снова вспомнил, как клялся не садиться за холст, не выпив утреннего кофе (конечно, на безлактозном молоке), а то получится как в тот раз с динозаврами: они мало того, что были ни сном ни духом о каком-то там Творце, так еще и съедали все новые создания. Вот и пришлось пульнуть в них камушек — за неповиновение, так сказать.

А щупальце снова оставляет склизкую полоску на лице, и клешня едва-едва не отщелкивает приличный кусок уха, и откуда-то снизу снова слышится премерзкое: «Папа!» А внутри все под завязку забито одним лишь раздражением! РАЗДРАЖЕНИЕМ! РАЗДРАЖЕНИЕМ! РАЗДРАЖНИЕМ!

Вот что ощущал в это октябрьское утро Петр Иванович Селезнев.

Сидя на кровати, он смотрел, как солнце медленно ползло по стене (слишком ярко) и по его худым ногам (уродливые), согревая их теплом (слишком жарко). А из приоткрытого окна (дует) доносились радостный смех и крики детей из детского сада (слишком громко и пискляво), который находился напротив дома (ужасный район). Где-то лаяла собака (слюнявая и блохастая) на проезжающую мимо машину (груда металлолома). Был прекраснейший (хуже не придумать) осенний денек, который все еще прикидывался бабьим летом, но уже с легкой ноткой зимней меланхолии, нарастающей с каждым днем. Может, в этом были виноваты участившиеся дожди (слякоть и грязь) или листья (весь двор засыплют, а мне подметай), которые уже сменили свой зеленый камуфляж на песчаный, дабы угодить новому командиру, но все еще самоотверженно держали оборону, давая лишь редким дезертирам спикировать на землю. А может, это ощущение было вызвано становящимися все более длинными ночами (не поймешь, вставать уже или еще спать), из-за которых ты, словно фараон, лежал в непроглядной тьме в своем саркофаге, бережно укутанный пуховым одеялом. Было много причин, но так или иначе уже в середине октября (аномально теплого в этом году) чувствовалось скорое приближение зимы.

Если бы существовала скорая успокоительная помощь, то их термометр зафиксировал бы у Петра Ивановича «раздражар». Улыбчивый доктор взглянул бы на показания и сказал:

— Ну что же вы, голубчик, так себя изводите? Вам срочно нужно выпустить пар, иначе вы скоро закипите, словно чайник, и нам экстренно придется госпитализировать вас в отделение щенков и котят!

На что Петр Иванович, конечно же, послал бы фельдшера куда подальше, вместе с щенками и котятами в придачу, тем самым немного снизив показания термометра.

— Помилуйте, голубчик, разве общаются такими фразами цивилизованные люди? Это же пошло и гадко.

А Петр Иванович продолжил бы сыпать новыми порциями брани, предлагая фельдшеру засунуть «голубчика» себе в толстую кишку (разумеется, как можно глубже): вот это было бы действительно пошло и гадко. И вообще, неужели он считает, что раз перед ним отставной офицер, то он не сможет как следует навалять доктору?

— Ну что же вы, милый мой, в наше время дерутся только по телевизору, в боевиках.

На что Петр Иванович бы заметил, что из-за этого страну и развалили:

— Все потому, что ни одна сволочь не хотела драться! Всем бы только глаза в телевизор таращить!

Такая милая беседа с кучей аргументов в пользу заезженной истории о том, что «раньше было лучше», как ничто другое, способствовала бы уменьшению уровня раздражения до 36,6 единиц, соответствующих норме. После Петр Иванович проводил бы фельдшера до двери и скупо, в двух-трех словах, поблагодарил за оказанную помощь. А тот бы в свою очередь с улыбкой беспечного простака, застрявшего на низкооплачиваемой работе, с ворохом проблем и кредитов, но с нескончаемым запасом оптимизма, который с горстью отсыпал ему Господь, сказал бы:

— Не стоит благодарности. Это наша работа.

Однако Петр Иванович был один. И нужно было срочно выпустить пар, иначе в конечном итоге он сорвался бы в самый неподходящий момент. Он решил, что лучшей целью для выпуска гнева будет собачник, чей пес, без всякого сомнения, был без намордника и без поводка, да еще изгадил своим дерьмом весь двор. Но, как назло, за окном было пусто. Ни собаки, ни машины, никого. Можно было, конечно, кричать через всю улицу на детей на детсадовской площадке, но не настолько же он выжил из ума, да и голос так недолго сорвать. Сидя на кровати, Петр Иванович старался прислушаться к посторонним шумам от соседей, дабы вступить с кем-нибудь из них в открытую конфронтацию и во время словесной перепалки провести десятиминутную лекцию: «Допустимый уровень шума в панельных домах. От чего зависит?» Но и тут он потерпел неудачу. Стояла раздражающе гробовая тишина. Даже в квартире снизу, куда совсем недавно въехал новый жилец (встретиться еще не довелось), а по ощущениям — будто целый оркестр, постоянно аккумулирующий целую россыпь звуков, было тихо.

— Как назло, ей-богу!

Пришлось тащиться в другие две комнаты, чтобы там найти к чему придраться.

Его грозные шаги еще на подходе к гостиной были встречены дневальным — пестрым турецким ковром, что занимал центральное место в комнате и задавал ей стиль. Заметив приближающегося командира, аскер скомандовал: «Смирно!» — и все вещи в комнате вытянулись по струнке.

Первым внимание командира сосредоточилось на диване, который был укрыт синим пледом, натянутым до такого состояния, что, казалось, на нем можно было скакать, как на батуте.

— Идеально, черт бы его побрал!

Напротив дивана в гостиной стояла большая стенка, хранившая в себе сокровища — хрустальную посуду, которую доставали лишь по особенным случаям и которая передавалась из поколения в поколение до тех пор, пока кто-нибудь ее не разобьет или не наступит конец света (именно поэтому посуду так судорожно берегли, считая, что первое обязательно приведет ко второму). Тем не менее, заслышав команду турецкого ковра, стаканы и рюмки, салатники и вазы разом встрепенулись и максимально выжали из себя блеск, чем командир остался доволен.

— Аж глаза слепит!

На соседней полке строго в алфавитном порядке располагались книги, представляющие собой сборную солянку из книг по военной тематике и сентиментальных женских романов. Первые дышали мужеством и тестостероном, а из их страниц звучал марш тысячи кирзовых сапог и доносился едва уловимый аромат пороха. Вторые же были пропитаны поколениями женских слез, и от них доносился легкий шелест кружевного платья, в котором героиня неслась по утренней росе куда-то в лес в надежде прервать роковую дуэль.

За закрытые двери шкафа не было смысла заглядывать: там главенствовал парадный китель полковника, увешанный орденами и медалями, который никому не давал спуска.

Последним пазлом в комнате было коричневое пианино, которое стояло у окна и блестело под лучами утреннего солнца.

В комнате царили идеальная чистота и тишина. Петр Иванович мысленно скомандовал: «Вольно!» — и, глядя на пианино, вспомнил о жене.

Лишь она одна знала, как успокоить мужа. Она всегда была его громоотводом, а он — ее стеной. А теперь жены нет. А стена есть. Старая, облезлая, всеми забытая потрескавшаяся стена, стоящая одна-одинешенька где-то в темном закоулке неприглядной улицы, исписанная неприличными фразами и выполняющая функцию общественного туалета.

Чувство раздражения было столь велико, что Петр Иванович подумал снова позвонить на горячую линию банка, чтобы отвести душу на ни в чем не повинном операторе, который мучился бы около получаса, стараясь разжевать, как открыть сберегательный счет в мобильном приложении. И вся хохма была в том, что на том конце провода никто не знал, что у Петра Ивановича старый кнопочный телефон и что после 1991 года он хранит все сбережения в надежном месте. Но это все больше веселило, чем снимало раздражение.

— Ну должно же быть хоть что-то!

И вдруг в злосчастной тишине пустой квартиры раздался посторонний звук. «Тыц-тыц-тыц», или «трам-трам-трам», или «щик-щик-щик». Да, впрочем, это было неважно, главное — звук был, и доносился он со стороны кухни.

Петр Иванович ворвался в комнату размером три на четыре метра, как бык в поисках тореадора. Стоя рядом со столом, на котором лежала выцветшая и затертая от времени скатерть (на которой когда-то был рисунок, но уже никто и никогда не вспомнит какой), он закрыл глаза и стал неподвижен, концентрируя всю силу органов чувств лишь на ушах. И вот оно: «тыц-трам-щик». Прямо из окна звук напрыгнул на него и вонзил пику в самое ухо.

— Это что еще за…?!

Петр Иванович прильнул к приоткрытому окну и увидел, как ветка березы, оттянувшаяся под тяжестью листьев, покачивается на ветру и шоркает прямо по его охранной решетке, рождая эти отвратительные звуки.

— Нет, ну ты посмотри на это безобразие! Надо срочно что-то делать!

Худая кисть протиснулась сквозь металлические прутья и потянула за край ветки, что, в свою очередь, росла из еще большей ветки, а та — из еще большей, и так почти до самого основания дерева.

— Будь я проклят! И этот грохот будет теперь меня изводить целыми днями?

Естественно, эта злая ветка терзала бедную решетку уже несколько месяцев, если не год, просто Петр Иванович никогда не обращал на это внимания или попросту игнорировал. Можно было бы продолжить в том же духе, но цель уже была поставлена, приказ получен, а он, как известно, не обсуждался.

— Теперь это дело принципа!

Цель имела пометку «сверхсрочно», поэтому времени на завтрак не осталось. Спускаясь по лестнице, Петр Иванович крутил в руке связку ключей, на которой, помимо квартирного и гаражного, болтался серебряный ключ от небольшой каморки, что спряталась под лестницей на цокольном этаже. Этот ключ был в единственном экземпляре, и принадлежал он лишь управляющему второго подъезда дома номер семь на проспекте Орджоникидзе.

Сняв небольшой замок, Петр Иванович открыл дверь в каморку и включил тусклую лампочку, собственноручно им установленную, чей расход делился между всеми жильцами подъезда (как и расход отопления в каморке). Со скрупулезной педантичностью все вещи были разложены (или развешаны) по своим местам. Тут можно было найти все, что могло понадобиться человеку, проживающему в многоквартирном доме: грабли и метлы, ящик инструментов, лом и газовый ключ, сантехнический трос и паяльник и много чего еще. Все эти сокровища были нажиты Петром Ивановичем за долгие годы жизни. Когда-то он хранил все это добро в гараже, но, после того как его выбрали управдомом, посчитал правильным держать все необходимое «под рукой». И понятие «необходимое» было растяжимым, именно поэтому на одной из верхних полок хранилась большая коробка с надписью: «ЧП». В ней можно было найти несколько десятков восковых свечей и столько же армейских сухих пайков (количество которых соответствовало количеству проживающих в подъезде жильцов).

Окинув взглядом все это великолепие, Петр Иванович испытал приятное чувство, словно порядок в каморке был отправной точкой, которая вела к порядку все человечество. Наконец он остановил взор на том, ради чего вообще спустился: на стене, рядом с газовым ключом, висела старая ножовка (с деревянной ручкой, на которой все еще можно было рассмотреть цену в три рубля двадцать копеек и штамп с буквами «ГОСТ СССР»).

Надев рабочие перчатки и взяв ножовку в левую руку, Петр Иванович застыл перед дверью, мучаясь над непростой задачей, которая была для него важнее ответов на извечные вопросы человечества: «Что нас ждет после смерти?» и «Есть ли иная жизнь во Вселенной?» И вопрос, что крутился у него в голове, был следующий: «Какую лестницу взять с собой на дело?» Он метался между деревянной полутораметровой лестницей и металлической стремянкой. Неоспоримым преимуществом первой была ее длина: эта лестница легко дотянулась бы до той самой ветки, но, с другой стороны, была менее устойчивой, чем вторая.

— Вот и как, черт его подери, быть? Грохнуться с высоты или же стоять, как дурак, на цыпочках, стараясь дотянуться до ветки?

Что и не говори, а выбор был не из простых. Но Петр Иванович был полковником, и даже преклонный возраст и пенсионный билет не заставили бы его ставить после звания «в отставке» (разумеется, кроме тех случаев, когда это необходимо). Поэтому он схватил первый вариант и стал пробираться из подъезда на улицу, всякий раз ругая все на чем свет стоит, когда полутораметровая лестница то билась о стены или об перила, то застревала между дверьми. В голову пришла, конечно, здравая идея сначала отнести к дереву ножовку, а потом уже вернуться за лестницей, но она быстро потерялась в потоке ругательств, что вылетали изо рта Петра Ивановича и разлетались по всему подъезду, как чешуйки рыбы из-под ножа.

Вспомнив все бранные слова (начиная с первого, что услышал от деда, когда тот зарядил молотком по пальцу, и заканчивая самым свежим, что услышал от школьника, который проходил под его окном и жаловался на незаслуженно придирающуюся учительницу), он наконец-то выбрался на улицу. А на ней стояла пронзительная тишина. Детей завели в садик, школьники грызли кору знаний, взрослые были на работе, а пенсионеры уже рассредоточились между очередями в поликлиниках и автобусами, сидя в которых тащились за город, на свои накрахмаленные дачи, чтобы успеть придумать себе еще какое-нибудь занятие, пока не ударили первые морозы (которые Гидрометцентр передавал на ближайшие выходные). Так что никто и ничто не могло отвлечь Петра Ивановича от березы, что постучалась к нему в окно явно не в то утро.

Нижний конец лестницы врезался в сырую землю у основания дерева, а верхний был нацелен на злополучную ветку. Было принято решение спилить ее под самый корень, дабы не допустить в будущем кровной вендетты. Проверив устойчивость ножек, раскачав их из стороны в сторону и попрыгав на них несколько раз, управдом взял в правую руку ножовку и ринулся покорять вершину.

С каждой новой ступенькой тщедушный пенсионер внутри него (которого Петр Иванович презирал) шептал на ухо:

— Упадешь с этой ступеньки, будет синяк…

— Заткнись, жалкий трус!

— А вот если грохнешься отсюда, будем хромать месяц… Ой, как высоко! Если свалишься отсюда, точно на скорой прокатимся.

Но как только он добрался до вершины, голос затих, словно перебравшись в кисти рук, что предательски задрожали. Не обращая на это внимания, Петр Иванович взялся свободной левой рукой за сучок и уже собирался начать работу, наметив линию отпила, как некто выстрелил ему в спину фразой:

— Вы что, котят с дерева снимаете?

От неожиданности тело качнулось из стороны в сторону, а трусливый пенсионер перехватил управление и решил, что в целях безопасности надо бы и правой рукой тоже найти точку опоры, поэтому ножовка, как мастеровитый пилот, сделала в воздухе мертвую петлю и спикировала прямо под дерево. Петр Иванович так и повис на двух ветках, прижимаясь животом к стволу и стараясь вернуть правую ногу на нужную ступеньку (со стороны это выглядело так, будто он пытался вновь и вновь завести мотоцикл с помощью кикстартера).

Но в данный момент спасение жизни и крах мероприятия по отпиливанию ветки были не самым важным для Петра Ивановича. Всего по одной фразе, ранившей в спину, он понял, что перед ним враг. Как он это определил, даже не видя говорившего? Легко и просто: управдому было достаточно голоса и формы вопроса. Лишь исходя из этого, он понял, что перед ним самый настоящий враг — неисправимый оптимист и, кроме того, еще и шутник. Таких людей Петр Иванович на дух не переносил. Для них каждый день праздник, они постоянно радостные и довольные и больше всего любят языком трепать и бездельничать. Подобные товарищи — злостные противники прогресса, и если бы все в мире были такими, то людей до сих пор жило бы в пещерах и радовалось тому, что никто не съел их ночью. И главное, все что угодно эти весельчаки переводят в шутку.

«Ненавижу!»

Когда мотоцикл наконец завелся (нога нащупала ступень), Петр Иванович уже был готов повернуться и встретить врага во всеоружии. Он понимал, что битва будет непростой, поэтому решил начать ее, как в лучших учебниках по военному делу.

В авангарде его наступления была стрижка, которую он однажды выбрал в журнале «Классические мужские стрижки 1965».

— Хотите, чтобы я подстригла вас сегодня так? — спросила его женщина-парикмахер в тот день.

— Сегодня и до конца жизни, — ответил Петр Иванович и с тех пор выбор свой не изменил.

Но его полубокс встретил жесточайший отпор в виде каре цвета «небесный блонд», которое, казалось, только что родилось в парикмахерской за углом.

Тогда, подняв флаг над головой и прокричав: «За мной! В атаку!», вырвался из окопа его орлиный нос вместе с тонкими губами, что складывались в улыбку реже, чем полная луна появлялась на небосводе. Но и тут его наступление было сбито шквальным огнем противника — маленьким курносым носом и обворожительными пухлыми губами, вытянувшимися в ослепительную улыбку, обнажающую ровный строй белоснежных зубов.

«Достойно», — подумал про себя Петр Иванович, когда увидел, как на него движется арьергард противника — небесно-голубые глаза. Глядя в них с лестницы, он смог разглядеть трупики тех доверчивых простачков, что не смогли перед ними устоять и теперь кормят рыб где-то на глубине.

«Врешь! Меня так просто не возьмешь!»

Его карие глаза, скрытые под густыми белыми бровями, словно берег реки под кустами ивы, ничуть не дрогнули. Ни один мускул не дрогнул на лице Петра Ивановича, пока он смотрел на женщину, что стояла прямо под деревом и крутила в руках его ножовку.

«Видимо — ничья», — решил Петр Иванович, поскольку на лице женщины все так же блистала улыбка.

«Ну ничего, ничего! Сейчас мы это исправим!»

В голове уже сложился текст следующего содержания:

«Вы что, дура или психопатка?! Вы вообще в своем уме, черт бы вас побрал? Какого лешего вы подкрадываетесь и пугаете людей?! А если бы грохнулся? Я бы себе все кости переломал к едрене матери. Вы-то небось по-тихому учесали бы, пока я бы корчился под деревом? Так ведь?!»

Прекрасные слова и, главное, вполне уместные в данной ситуации, да и утренний запас раздражения был высок. Или уже нет?

Пока враги изучали друг друга глазами, Петр Иванович даже не заметил, как кто-то подошел к его кипящей кастрюле с надписью «Раздражение» и убрал ее с конфорки, а на ее место поставил точно такую же, но уже с другой надписью: «Недоумение».

— А знаете, вам пошли бы усы. — Женщина кокетливо постукивала пилой о ногу, и только сейчас Петр Иванович заметил, что на ней были легинсы и спортивный топ, которые настолько облепляли тело, что казались скорее второй кожей, нежели одеждой. — Получился бы этакий Д’Артаньян. Э-ге-гей! Каналья!

— Что? Какие еще, к черту, усы?! — Петр Иванович едва услышал ее слова, поскольку не мог поверить, что женщина в ее возрасте (а она едва ли была старше его) могла одеться столь вопиюще вульгарно.

«Нет, я, конечно, тоже могу по квартире в трусах и майке ходить, но чтобы так… и на улицу… Срамота!»

Даже пришлось обвести глазами свое тело, чтобы удостовериться, что он не попал в плен всеобщего помешательства и не стоит сейчас на лестнице в чем мать родила. Но нет. На нем были все те же рабочая рубашка, заправленная в зеленые армейские брюки, державшиеся с помощью кожаного ремня с золотой бляшкой, и затертые берцы.

— Я говорю, зачем вы туда залезли? Молодитесь или уже старческий маразм вовсю разбушевался? Мне позвонить в скорую?

«Ну же! Возьми себя в руки, слизняк! Ты же офицер, в конце-то концов!»

— Ничего у меня не разбушевалось! Я, черт возьми, залез сюда, чтобы спилить эту ветку!

— А чем она вам не угодила?

— Она скребет об мою защитную решетку! Этот скрежет сводит меня с ума!

Женщина прикрыла глаза, защищаясь от яркого солнца, запрокинула голову, скользя взглядом вверх по ветке.

— Раз, два, три… Хотите сказать, что вы и есть тот чудак, что повесил защитные решетки на третьем этаже?

— Чудак?!

— И от кого они вас защитят? От воров-альпинистов?

— Береженого Бог бережет! И я никакой вам не чудак! Я…

— Ну да! На мой взгляд, для любого вора ваша решетка будет как красная тряпка для быка.

— Не понимаю, о чем вы толкуете!

— Я говорю… — Женщина намеренно повысила голос и стала растягивать слова, словно Петр Иванович попросил ее говорить чуть громче, так как забыл надеть свой слуховой аппарат. — …любой подумает, что раз вы так заморочились, то явно храните дома что-то ценное! У вас, случайно, под кроватью не припрятан сейф?!

Ветви ракиты поднялись вверх, обнажая пологий берег реки, и карие глаза невольно дернулись в сторону окна.

«Как она узнала…»

А женщина уже громко смеялась (весьма приятно):

— Не бойтесь, я никому не выдам ваш секрет… А я сначала думала, что эта решетка для того, кто внутри. Защита от людей. Говорят, тюрьма у каждого своя.

— Послушайте, дамочка! Шли бы вы уже отсюда! Только мешаете работать.

— Так я за этим и пришла.

— Пришли мешать?!

— Пришла вас остановить.

— С какой стати?!

— Потому что я живу прямо под вами. И эта ненавидимая вами ветка, что не дает вам житья, для меня очень важна.

— Важна? Интересно, чем же?!

— Видите ли, ее листья прекрасно защищают мою квартиру от солнца. У меня всегда прохладно и свежо — самое то для занятий йогой. Вы, кстати, как? Есть еще порох в пороховницах? Готовы тряхнуть костями?

— Ничем я трясти не буду…

— Каналья! — смеясь, крикнула женщина. — Нет, серьезно, подумайте насчет усов. Вам бы очень пошли.

Воздух со свистом вырвался из груди, и челюсти настолько сильно сжались, что было слышно, как заскрипели зубы.

— Я, к вашему сведению, управдом! — Командирский бас, словно бешеный пес, сорвался с цепи. — У меня есть все права, чтобы спилить эту чертову ветку к едрене матери! И даже спрашивать никого не буду! А ну, верните мне ножовку! Сейчас же!

— Мне говорили, что вы упрямый, как осел…

— Осел?! Кто говорил?!

— …но вот в чем загвоздка: согласно 36-й статье 44-го жилищного кодекса, элементы озеленения, произрастающие на земельном участке под многоквартирным домом, принадлежат на праве общей долевой собственности собственникам помещений в этом доме. Решение о необходимости спила дерева, растущего на придомовой территории, должно быть принято на общем собрании. Когда проводилось собрание? Кто вел протокол? Какая была повестка?

«Вот зубрила! Подготовилась!»

— Из-за какой-то ветки вы хотите проводить собрание?

— Конечно! Вы же явно не собираетесь идти на компромисс?