- -
- 100%
- +
– Их же сразу засекут, где бы они ни находились, – недоумевал Костя. – Как вычислил их Коля на митинге.
– Они и не таятся. Своей одинаковостью они создают впечатление, что они везде, чтобы вызвать страх у населения.
Появились эти люди и на заводе в среду после обеда. На вахтера их удостоверения не подействовали, и он позвонил Хохлову. Тот приказал пропустить. В кабинет вошли двое, совпадающие с описанием бухгалтером: не старше сорока, в черных нейлоновых куртках и оба в одинаковых темных очках. Отличались они лишь ростом: один был выше и тоньше, второй – ниже и толще. Второй был чуть старше не только по возрасту, но и, вероятно, по званию, так как говорил в основном он. Хотя себя и напарника представил одинаково полномочными представителями губернатора области. Его фамилию Передунов (с ударением на второй слог) Хохлов мысленно сразу превратил в Пердунова также с ударением на второй слог. Поддалась переделке фамилия и второго из Аблаткина в Заплаткина.
После представления, сопровождаемого длинной паузой, наверняка отпущенной для того, чтобы директор завода пришел в себя, Передунов снял с плеча портфель, положил его на приставленный к столу Хохлова длинный стол для совещаний, сел, вынул два листа и протянул Хохлову.
Директор взял листы и, глядя на них, направился к своему креслу. Усаживаясь, он показал рукой, чтобы гости тоже садились. Но они уже сидели и оглядывали кабинет.
На одном листе Хохлов увидел перечень сумм, которые подлежали немедленному переводу в мэрию и другие организации на выплату надбавок. На втором листе было обращение губернатора к руководителям фирм и предприятий Центроградской области с требованием обеспечить 100-процентное участие сотрудников на выборах и голосования за кандидатов партии власти.
Подавив усмешку, Хохлов взял ручку и, перевернув первый лист, проговорил с серьезным видом:
– Диктуйте адреса спонсоров, которым я вышлю расчетный счет для перевода денег на надбавки.
Передунов поднял густые рыжеватые брови, компенсирующие недостаток волос на верху головы, его непонятного цвета, близкого к цвету бровей, глаза округлились, он нервно задышал, но быстро взял себя в руки, нахмурился и не ответил, а спросил:
– Какие еще спонсоры? А вы кто?
– Я? Я наемный директор завода, а не олигарх. Если вы имеете в виду завод, то его спонсорство состоит в том, что он обеспечивает работой полгорода и принимает самое непосредственное участие в создании макроструктуры города и деревень. Что касается денег, которые мы переводили мэрии и другим организациям на надбавки к зарплатам, пенсиям, пособия детям и инвалидам, мы получали их от спонсоров, которых нам называл уволенный губернатором мэр Верхов. Где он их отыскивал и как их уговаривал дарить деньги, не имею представления. Теперь это дело нового мэра. Завод не будет возражать продолжать иметь у себя спецсчет средств, получаемых от называемых новым мэром спонсоров. Список организаций, которым мы переводили деньги, у нас сохранился. В их числе есть и мэрия.
– Дайте списки спонсоров, переводивших вам деньги.
– Не могу. Это были конфиденциальные списки с постоянно менявшимися спонсорами.
– Мы наделены полномочиями для получения любой информации.
– Списки эти никакого отношения к бухгалтерии завода не имели и по указанию Верхова были уничтожены.
– Спонсоров новый мэр безусловно найдет, но на это потребуется время. А сейчас, во избежание недовольства населения непосредственно перед выборами, господин Алтухин просит ваш завод срочно перевести из своих собственных средств указанную на переданном вам списке деньги. Они будут учтены в последующих расчетах с вами.
Хохлов взглянул на лист и покачал головой.
– Вы смеетесь? Такая сумма в свободном обороте завода мне лишь во сне может присниться.
– Не прибедняйтесь. Мы хорошо знаем ваше финансовое положение, которому можно только позавидовать. Указания губернатора достаточно для перевода мэрии этой суммы.
– Вовсе не достаточно. Никто не может приказать заводу это сделать. Мы частное предприятие.
Выдержав изучающий взгляд Передунова, Хохлов беспечно отложил злополучный лист и стал изучать второй.
На этот раз он не стал скрывать усмешку.
– А здесь что я должен сделать? Как я понимаю…
– Мы не закончили по первому вопросу, – оборвал его Передунов. – Вы зря думаете, что ваш отказ останется без внимания для вашего завода и для вас лично. О нем я немедленно доложу господину Фогелю, а он – Президенту. Уверяю вас, что последствия для завода и лично для вас будут самые печальные.
– Кто бы сомневался. Но нам не привыкать. А вот для вас они, кажется, не очень привычны. Я имею в виду митинг на прошлой неделе и начавшееся открытое недовольство народа, вызванные неразумными словами Президента о нашем мэре и последовавшее за этим его снятие. Во что выльются последствия новых решений по Лескам, не буду гадать, но новому мэру не позавидую.
– Угрожать надумали? – угрожающе сдвинул брови Передунов.
Хохлов стукнул ладонью по столу.
– На тему перевода денег разговор окончен. По выборам тоже ничем помочь вам не смогу.
– Не нам, а России.
– Вот именно. Я уверен, что лесковцы проголосуют, как нужно не вам, а России, патриотами которой они все являются.
Передунов засопел, перебарывая подступивший гнев. Переборов, проговорил хмуро:
– Но пускать на самотек нельзя. Вся ответственность за итоги голосования рабочими станкозавода, ляжет на вас как руководителе.
– Интересно, как другие руководители заставляют своих сотрудников проголосовать за партию власти, если они не хотят, называя ее партией жуликов и воров?
Неожиданно в разговор вмешался второй уполномоченный, до сих пор лишь переводивший глаза с Хохлова на напарника и поддакивая ему.
– Помимо доверительной агитации коллектива на собрании и с каждым в отдельности, существуют следующие меры принуждения…
– Кончай, – оборвал молодого Передунов. – Не видишь, с кем имеешь дело? Это он для смеха поинтересовался. Никого он агитировать не будет, а если и будет, то против власти. – Он защелкнул портфель и, поднявшись, предупредил Хохлова. – Мы походим по заводу без сопровождения.
– Бога ради.
Через полчаса после их ухода Хохлов заглянул к Верхову.
– Были они у меня, – сказал Костя, – вошли без стука, представились полномочными представителями губернатора, уселись и лишь потом поинтересовались, кем я работаю. Черт дернул меня за язык назвать себя. Вы бы видели их реакцию. Их лица окаменели, они проглотили слюну, переглянулись и молча вышли, столкнувшись в дверях. Так гадюка их не напугала бы, как я.
– Ты был первым, к кому они зашли. И последним, – улыбнулся Хохлов. – Больше они никуда не пошли, а покинули завод. Ты у них отбил всякую охоту разговаривать с рабочими. Я думаю, встреча с ними, половина которых коммунисты, тоже не доставила бы им радости.
В четверг число недовольных уменьшением зарплаты возросло за счет работников образования и здравоохранения. Лески забурлили. Люди нарочно собирались кучками больше десяти человек, в том числе и в самой мэрии. Ее работа была фактически парализована.
В конце работы по мэровскому мобильнику, которым Верхов в последние дни практически не пользовался, позвонил Щербина. В его голосе не было и намека на вежливость. Поздоровавшись, он решительно потребовал привезти немедленно этот самый мобильник. Заезжать в мэрию Верхов не захотел, и они договорились, что телефон он передаст по дороге домой Васе.
Верхов с удовольствием обнял Васю, с которым за четыре года объездил всю область. Первым делом Вася поинтересовался, не возьмет ли Верхов его к себе. Тот пообещал поговорить с Хохловым и намекнул, что пока он нужен по работе в мэрии. Вася понял и тут же рассказал о прибывших в Лески мужиках, которых развозят по деревням. Троих из них вчера Вася отвез в Сосновку. Двое были полицаями, один в чине капитана и другой – майора. Из их разговора он понял, что работают они в каком-то особом отделе «Э» полиции, и в их задачу входит выявление смутьянов и настроения среди крестьян. Но основная их цель – убрать коммунистов из списков кандидатов и обеспечить победу правящей партии на выборах, для чего к ним подсоединили представителя областной избирательной комиссии. Особое внимание они намерены обратить на пожилых людей, в первую очередь, на старушек.
– Я хотел им сказать, что зря они судят о наших деревнях по России в целом, – добавил Вася. – У нас еще те старушки, отошьют их так, что им мало не покажется. Но промолчал, чтобы не подумали, что я прислушиваюсь к их разговору и что-то понимаю. Да, я забыл сказать, что они упоминали какой-то автобус, который будет курсировать между деревнями и пополнять число проголосовавших до шестидесяти процентов, но не больше общего числа избирателей и тем более жителей деревни. А то, говорили, такое где-то было.
Верхов поинтересовался, у кого полицаи остановились.
– У старост, – ответил Вася.
– Каких старост? Ты имеешь в виду председателей колхоза?
– Вы что, не знаете, что Алтухин уже назначил в каждой деревне своего человека в должности старосты? Как в оккупацию немцами. Председателям колхозов он приказал обеспечить старост жильем. Как я слышал, кому-то из них были выделены пустые дома, а кого-то временно поселили у одиноких старушек. Тех троих я отвез в отдельный дом. Староста им очень обрадовался и сразу стал жаловаться на плохой прием его жителями.
Расставшись с Васей, Верхов хотел тут же позвонить Паршину, как на мобильник Кати позвонил он сам и сообщил, что в один избирательный сельский участок поступили бюллетени без кандидатов-коммунистов, хотя официально об их отстранении от участия в выборах заявлено не было. На другие участки бюллетени еще не поступали. Услышав о разговоре с Васей, Паршин предположил, что один участок, возможно, выбран для пробы, чтобы узнать реакцию населения. Верхов поинтересовался, назначили ли ему старосту и приехали ли полицаи, о которых говорил Вася.
– Староста приехал позавчера, я его поселил у одной бойкой старушки за неимением свободных домов. Запросил у меня список сельчан и все еще его изучает. А сегодня к нему двое каких-то пожаловали. Мне еще не представлялись.
– И не представятся. Осталась пятница. В субботу агитация уже прекращается. Не могут же они отстранить вас за день до выборов или вообще не объявлять, а поставить избирателей перед фактом в день голосования.
– У нас, Константин, все возможно. Я тебя вот зачем побеспокоил, несмотря на договоренность. У тебя есть на примете хороший юрист? Свяжи меня с ним, я хочу согласовать с ним наши, я имею в виду, кандидатов – коммунистов, наиболее целесообразные с точки зрения закона действия.
– Сделаю, Петр Трофимович. Я вам позвоню.
Первым делом, Верхов связался с Есаковым. Тот пообещал все сделать, а Верхова настоятельно попросил Паршину не звонить и не вмешиваться в события, которые, как ему подсказывает чутье, произойдут в Лесках в эти дни.
Но Верхов все же позвонил Паршину, однако мобильник того оказался недоступным. Домашний телефон не отвечал. Через час позвонил Есаков и пожаловался, что ни он и ни юрист тоже не могут связаться с Паршиным. Он был уверен, что оба телефона заблокированы. Они договорились подождать до утра, и, если связи по-прежнему не будет, послать к Паршину гонца.
***
Однако все прояснилось раньше. В одиннадцать вечера Верхова разыскала по городскому телефону жена Паршина. Плача, она сообщила об аресте мужа два часа назад. Он поставил во двор машину и пошел закрывать ворота. Тут его и взяли, не разрешив даже попрощаться с ней, стоявшей на крыльце. Его силой затолкали в машину с темными стеклами и увезли в сторону Центрограда.
– Ты уж, сынок, извини, что я звоню прямо тебе, – сказала она. – Кроме тебя, я другой защиты не знаю.
Ошарашенный Верхов не знал, чем ее утешить, и пообещал все сделать для освобождения мужа.
Вот только, что для этого нужно предпринять, он не имел представления. Не брать же штурмом СИЗО, да и как его отыскать.
Он опять позвонил Есакову, а также Безусяку, попросив их хоть что-нибудь прояснить. Первым отозвался полковник, выяснивший, что в местном и близлежащих СИЗО Паршина нет, и никто из работников РОВД не слышал о его аресте.
Есаков перезвонил лишь через два часа. Представившись адвокатом Паршина, он поднял на ноги всех, вплоть до начальника ФСБ Центрограда, и разузнал, что арестован Паршин ни много, ни мало за «за организацию массовых протестных противодействий существующему государственному строю».
– Вы в самом деле намерены быть его адвокатом? – спросил Верхов.
– Разумеется, намерен. Я предупредил их всех, что они играют с огнем. Они отвечали, что в период губернаторского правления ни о каких протестных выступлениях не может быть и речи. Если они все же будут, правоохранительным органам будет дано право подавлять их всеми доступными средствами. Доверительно советовали мне защищать не протестующих, а власть. Я потребовал свидания с арестованным, мне отказали, сославшись на то, что еще не определено место его содержания. Вот такие дела на сей час, Константин Алексеевич. Завтра буду настаивать на встрече с Петром Трофимовичем. Человек он дерзкий на язык, хочу предостеречь его от необдуманных слов, которые могут усугубить его положение. Буду держать вас в курсе.
– Спасибо вам, Юрий Павлович. Попробую хоть как-то успокоить жену Паршина.
Успокоить ее Верхову не удалось, но ее порадовало, что муж не оставлен без внимания больших людей, каковыми для нее были бывшие мэр, начальник милиции и прокурор. На вопрос, кому она сообщила об аресте мужа, она ответила:
– Всем. Вся деревня сейчас у меня во дворе. Утром все взрослые собираются ехать к вам в город и требовать освобождения Пети. В Доме Культуры школьники пишут плакаты. Как мне только что сказали, из других деревень тоже собираются завтра ехать.
В половине восьмого утра опять же на мобидьный телефон Кати позвонила Осипова из Козловки. Спросив, что известно насчет Паршина, она затем сообщила, что ее и еще двоих коммунистов выкинули из списка кандидатов. Поинтересовалась, как в Лесках в целом. Об этом Верхов пока еще не знал, но сказал, что, судя по тому, что в город съезжаются со всех деревень, там то же самое.
– У нас тоже начали съезжаться. Будем бороться, Константин Алексеевич. В том числе и за вас.
Утром по дороге на работу Верхов обратил внимание на стоявшую недалеко от поворота к мэрии вереницу полицейских машин, затем ему навстречу прошли четыре огромных автобуса с номерами Центрограда. Хотя их окна были плотно занавешены, ему показалось, что людей в них не было, и это удивило его: где высадили опоновцев, и были ли они? Если автобусы были пустые, то зачем гнать их сюда? И куда? У него промелькнули ответы, но он их отбросил, как крайне нежелательные.
Он сам напросился у Хохлова поручить ему связь завода с существующими вспомогательными и мелкими производствами и создание новых не только в Лесках, но и в других районах. Директор с радостью согласился, дал свои предложения, и Верхов тут же с энтузиазмом взялся за дело. От работы его оторвал звонок Безусяка.
– Ты где сейчас?
– На заводе. А что?
– Вот и сиди там, как сурок, и не вздумай пойти на митинг.
– Значит, он все-таки начался, несмотря на запрет?
– Как сказать. Площадь оцеплена приезжими опоновцами со щитами. Всех, приближавшихся к ним они избивают дубинками. Но люди все прибывают, пока только городские. Колхозников, как мне доложили мои бойцы, не пропускают в город. Там тоже их избивают. Самое страшное, что защитить людей некому. У моих бойцов, включая ОМОН, оружие, как тогда отобрали, так и не вернули. Официально они не уволены, проходят проверку на лояльность, о результатах которой не имеют представления. Сказали, объявят, кого оставят, а кого уволят, после проверки всех. Меня одного сразу отправили в отставку. Я старик, мне пора на пенсию. А им до нее еще долго, если уволят, на что жить? Но все равно спрашивают сейчас у меня, что им делать, идти на митинг или нет. А что я посоветую? Наплевать на работу? Сказал, решайте сами, идти вам или нет, быть с народом или нет. Но сам я, сказал, пойду, потому что не могу допустить избиение народа.
– А я, значит, могу, так, Геннадий Борисович?
Безусяк вдруг перешел на крик:
– Тебе сейчас ни в коем случае нельзя высовываться! Тебе что, не сказали, что твои фотографии имеются у каждого полицая и опоновца, не считая фээсбэшников. Им надо отработать твою характеристику Президентом. Так, что сиди и не рыпайся. Я все сделаю за тебя! А ты сиди! И домой один не езжай на своей машине. А поедешь с кем, как-нибудь загримируйся. Все. Разговор закончен. Я тебе позвоню.
Выйдя в час обедать, Верхов не увидел в коридоре ни одного человека. Он заглянул в несколько служебных комнат и отметил, что все они были пусты. Заглянув в приемную, он спросил у секретаря Зины, где все люди.
– Так они все же на митинге, Константин Алексеевич.
– А Виктор Васильевич?
– Тоже там. Одна я, как дура, сижу.
– Не одна. Я тоже, как дурак, один сижу
– Вам нельзя туда. Виктор Васильевич мне строго-настрого велел за вами следить и никуда не отпускать, только домой.
– Тогда я пошел домой.
– Вы меня не обманете?
Верхов оглядел молоденькую и пухленькую в его вкусе Зину и улыбнулся.
– Честно? Вас, Зиночка, я бы обманул с большим удовольствием.
Глядя на смутившуюся девушку, он вдруг увидел сидевшую на полу Елену Николаевну и державшую на коленях залитую кровью голову Пети. Это она привела Зину перед уходом на пенсию. И не ошиблась. Зина оказалась такой же сообразительной и исполнительной, и Верхов был уверен, такой же отважной в нужный момент.
***
Он быстрыми шагами направился в столовую. Там было непривычно свободно, если не сказать пусто. Пообедав, он поднялся к себе, оделся и спустился в гараж, где стоял выделенный ему Хохловым Форд с затемненными стеклами. На этой машине он еще не ездил. Но завелась она без проблем.
Он проехал мимо стоявшей во дворе своей машины и, оказавшись на улице, направился в сторону центра. Шедшие впереди по тротуару двое мужчин и женщина остановились и неуверенно протянули к его машине руки. По полевому загару их лиц он догадался, что это были колхозники. Какое-то время он боролся с собой, но любопытство взяло верх, он остановился и поднял стекло двери.
– Вы нас не подбросите к центру? – спросила женщина и вдруг смутилась. – О, извините, Константин Алексеевич, это вы?
– Я. Здравствуйте. – Он открыл дверь. – Садитесь, пожалуйста. Мужчины сзади, женщина впереди.
– На лихом коне, – добавил весело один из мужчин. Он был чуть старше Верхова, а, может, одногодок ему, если учесть, что крестьяне, как правило, выглядят постарше горожан.
Когда они уселись, Верхов поинтересовался:
– На митинг?
– А куда еще? – ответила женщина.
Верхов мысленно похвалил ее за то, что она надела шубу и покрыла голову теплым пуховым платком, который ее нисколько не старил. Ей бы он дал лет сорок не больше.
– Вы из…?
– Из Масловки. Вы у нас были месяц назад, открывали новый коровник. Я Варя, помните, я вам ножницы подавала? Я там теперь главная над доярками. А колхозы опять грозятся ликвидировать. Как тогда, когда вас выкрадывали. Поэтому у нас все до одного отправились на этот митинг в защиту Паршина и вас.
– Пока что одни мы прорвались, – вмешался второй мужчина, самый старый из них, уже за пятьдесят, но его очень молодила модная синяя кепка с большим козырьком и тоже синяя куртка с капюшоном, отороченным серым мехом. Да и представился он без отчества, просто Дмитрием. – Скоро и другие здесь появятся.
– Опоновцы, если вы не знаете, перекрыли все въезды в город, – пояснил молодой, которого звали Иваном. – Там везде очереди из машин образовались в полкилометра. Одна машина пошла на таран в бок опоновской, так у нее выбили все стекла, а людей, их в ней было шестеро, избили до полусмерти дубинками. Пешими прорваться как-нибудь можно, но никто не хочет оставлять на опоновцев машины, от злости те ведь могут их изуродовать. Перед нами было машин двадцать. Мы поняли, что спорить с опоновцами бесполезно, ну, я первый оставил свою «Ниву», и мы, прихватив вот эти плакаты, прямиком направились по полю в город. Другие, глядя на нас, тоже стали собираться. А что тут идти? Мы шли меньше полчаса.
– Что за плакаты?
– Можем один, который про вас, подарить. – Варя протянула Верхову двойной лист в линейку из школьной тетради. На нем Коричневым фломастером было написано от руки печатными буквами «Руки прочь от Верхова!» – Возьмите, возьмите, у нас все по два экземпляра. А в другом мы требуем освободить Паршина, его у нас все знают.
Верхов прочитал на таком же двойном листе «Свободу Паршину!».
– Сами писали?
– Дима все утро писал. Четыре тетради исписал. А несколько листовок Павлик изготовил, наш младшенький. Они у меня в этом деле мастера, Дима стенную газету в колхозе выпускает.
Дмитрий пояснил:
– В половине восьмого заехал к нам председатель, дал восемь тетрадей и велел все истратить поровну на эти плакаты. Сказал, решили, чтобы у каждого митингующего было по плакату.
– Кто решил?
– Этом он мне не сказал, а я и не спрашивал, потому как правильно решили. Павлик пожертвовал еще одну свою тетрадь и всю ее исписал. Так навострился, что не отличишь от моих.
Еще трое попытались остановить машину Верхова. Иван, сидевший справа, высунул из окна плакат, показав этим самым, что машина занята. Трое поняли и приветливо помахали рукой.
– А вы зря так свободно разъезжаете, – заметил Дмитрий. – Мы видели на капоте полицейской машины вашу фотографию. Видно, вас ищут везде, даже за городом. Вы бы хоть кепку надели. Волосы свои вы остригли, а все одно вас ни с кем не спутаешь. Вот возьмите мою кепку.
Верхов не успел возразить, как на его голове оказалась кепка с большим козырьком.
– Что вы, не надо.
– Берите, берите, – приказала Варя. – У него капюшон теплый. Эх, жалко, не взяла я с собой помаду. Я бы вам усы подрисовала.
– Ага, красной губной помадой, – засмеялся Иван и тут же посерьезнел. – Я предлагаю вот что. Вы идите на митинг вдвоем, а я довезу Константина Алексеевича до дома. А вы, – коснулся он спины Верхова, – пересядете назад, когда они выйдут.
– Вообще-то я ехал посмотреть, что происходит на площади, – сознался Верхов.
– Это исключено, – сказал Дмитрий. – Ни к чему рисковать.
– А я бы его взяла, – сказала Варя. – Издали посмотреть-то можно. Пусть посмотрит, как мы с властью воюем. И за него тоже.
Иван молча чесал затылок, не зная, что сказать. Ободренный поддержкой, Верхов резюмировал:
– Тогда поступим так. До поворота нам ехать смысла нет, так как к мэрии нас не пропустят, а то и задержат. Поэтому нам лучше выйти раньше, например, вот здесь. – Верхов остановил машину. – Я тоже пойду с вами. Участвовать в митинге я не буду, а понаблюдаю издали. Это мне нужно, понимаете? Посмотрю несколько минут и вернусь к машине. До дома доеду один. Им сейчас не до машин.
Иван скривил лицо, но промолчал. А Дмитрий вдруг согласился:
– И то верно. Одно дело услышать от других и другое – увидеть самому.
А Варя обрадовалась.
– В случае чего, мы вас защитим.
Гул и крики толпы они услышали за квартал до мэрии, и они усиливались по мере приближения к площади. А вскоре навстречу им попался окровавленный мужчина под руку с расстроенной женщиной. На вопрос Вари, что с ним, женщина заплакала и с трудом выговорила:
– Нос ему сломали и глаз, боюсь, выбили. Видите, смесь крови с чем-то белым из него вытекает. Веду его в поликлинику. А там такое творится Лучше вам туда не ходить.
Это их лишь подстегнуло. Когда они огибали последний дом перед мэрией, на них налетели двое мальчишек лет тринадцати.
– А у вас ничего нет? – спросил один из них. – С пустыми руками там делать нечего.
– А что надо?
– Да все, что угодно: железные прутья, камни, А лучше бы цепи. Кто знал, что они начнут избивать нас дубинками и ногами. С одними кулаками там делать нечего.
– Знаете, как я Даньку освободил? Я опоновцу, блин, камнем прямо в морду попал. Он, блин, стал маску сдирать, ну, Данька и рванул от него. Сейчас наберем камней и опять туда.
– Нет, сынки, вам больше туда нельзя, – предупредил их Дмитрий. – Если он вас запомнил, вам не сдобровать. Такое они не прощают.
Верхов заволновался: Вадик там очень даже мог быть. Его тянуло спросить об этом ребят – вдруг они знают сына, – но лишь сказал настоятельно:
– Ребята, дядя дело говорит. Свое дело вы уже сделали, а теперь бегите домой и о камне никому ни слова. Вас обязательно будут разыскивать. Эту одежду вам лучше сменить на какое-то время.
По тому, как они переглянулись, было видно, что они его узнали. Они послушно кивнули головами, и вдруг Данька проговорил: