- -
- 100%
- +
В последнее время Виолетте Романовне хуже, что, в принципе, неудивительно. В итоге, женщина собрала вещи и уехала в Грецию, где живет ее сестра. И почти забыла о прошлой жизни, но, похоже, наша свадьба с Лешей заставила женщину вернуться. Хотя странно, что она не приехала на церемонию.
Но это последняя из моих бед.
Сколько бы я ни думала о том, что мне делать дальше, ничего путного в голову не приходит.
Я все-таки позвонила на работу, где подтвердили, что на мое имя выписан больничный. Но, похоже, Леше оказалось этого мало. Со мной сегодня решил связаться мужчина, который сдает мне квартиру, где я живу много лет и исправно плачу квартплату, и спросил, когда у меня получится забрать свои вещи. Якобы мой муж позвонил ему и сказал, что я хочу разорвать договор. Конечно, я попыталась объяснить Степану Викторовичу, что собираюсь оставить квартиру за собой. Но мужчина и не думал вникать в мои проблемы. "Ему нужен стабильный жилец, а я сейчас таким не являюсь", — как он выразился. Что-то мне подсказывает, Леша рассказал мужчине не только о моем отъезде, а еще как-то надавил, но об этом история умалчивает.
Заведясь до предела, я снова подумала о том, чтобы вылезти через окно и сбежать, пока никто не видит, но, немного раскинув мозгами, взяла себя в руки.
Леша хочет, чтобы я осталась за ним замужем? Перехочет!
Целый день злость струится по моим венам. Не получается избавиться от нее, пока принимаю душ. С ее помощью с особым остервенением накладываю тугую повязку на поврежденную ногу. Гнев находится со мной в момент, когда я выбираю наряд для сегодняшнего вечера, останавливаясь на обычном белом платье с закрытым кружевным верхом и расклешенной юбкой. Оно даже чем-то свадебное напоминает. Иронично, учитывая, что у меня появляется еще одна идея.
Леша совершил колоссальную ошибку, оставив мне телефон. Чувствую себя злодейкой, когда захожу на ГосУслуги.
"Может, ты и думаешь, что всемогущий, но это не значит, что я не могу тебе доставить проблем", — мысленно злорадно хихикаю, пока ставлю свою подпись, а закончив, крепко сжимаю телефон в ладони. Еще раз бросаю на себя взгляд в зеркало на дверце шкафа-купе, занимающего почти всю стену напротив кровати и окна.
Темные волосы струятся по плечам и контрастируют с белым платьем. Глаза блестят от предвкушения, губы подрагивают. Лишь пушистые розовые тапочки, которые я не помню почему запихнула в сумку, когда по-быстрому собиралась загород, выбиваются из элегантно-злодейского образа.
Леша хочет, чтобы я подчинялась? Ну посмотрим, как он меня заставит. На кухне, если что, всегда найдутся острые предметы. А ими я умею управлять в совершенстве.
Кто-кто, а Леша должен хорошо меня знать, учитывая, сколько мы с ним знакомы. Да и понимать должен, что меня ему просто подчинить не получится.
В голове всплывает "предупреждение" мужа. Но я его сразу же отбрасываю.
Я, скорее, ему причиндалы отрежу, чем буду наблюдать за игрищами с другими бабами.
Хочет "поиграть" во властного мужа? Ну посмотрим, кто кого.
С этой мыслью я встаю с кровати, кладу телефон на прикроватную тумбочку, последний раз смотрю на себя в зеркало, после чего, хромая, выхожу из комнаты, которую, несмотря на то что дверь была открыта, не покидала целый день.
Спуститься по лестнице с больной ногой оказывается совсем непросто. Когда я "доползаю" до холла, она жутко ноет, вдобавок еще и горит. Мда, а я еще сбегать хотела. Интересно, далеко ли убежала бы?! Нет, нужно быть хитрее.
Прикрываю глаза и пытаюсь абстрагироваться от пожара в конечности. Все-таки нужно показаться травматологу. Пусть хотя бы мазь какую-то выпишет.
Глубоко вздыхаю и почти обо всем забываю, когда до моего носа долетает потрясающий запах жареного мяса с розмарином. Желудок тут же начинает урчать, напоминая, что в нем сегодня, кроме сэндвича, принесенного мужем утром, ничего не было.
Распахиваю веки и сразу же направляюсь к ближайшей из двух деревянных дверей, которые находятся по левую сторону от лестницы. Нога все еще поднывает, когда я захожу на просторную кухню, посреди которой стоит огромный деревянный стол, покрытый темным блестящим лаком. За него задвинуто восемь стульев. По бокам множество шкафчиков как напольных, так и висящих на стенах. Похоже, из той же коллекции, что и стол. Я была тут много раз, но у меня все равно перехватывает дыхание, когда смотрю на окно, полностью заменяющее противоположную стену. Ведь передо мной открывается потрясающий вид на густой лес, утопающий в ярко-красном закате. Не могу отвести глаз от такой красоты.
Не знаю, сколько стою, просто наслаждаясь видом, наверное, долго, ведь даже не слышу, как сзади ко мне кто-то подходит.
— Аля, — мягкий женский голос раздается совсем неожиданно. Вздрагиваю и успеваю обернуться лишь вполоборота, как оказываюсь в нежных объятьях.
— Как же я рада тебя видеть, — шепчет Виолетта Романовна, прижимая меня к себе крепче.
Мгновение не двигаюсь, в следующее — обнимаю женщину в ответ. Злость, которая подпитывала меня целый день, начинает утихать, освобождая место для печали. Мы так долго не виделись, а когда-то были действительно близки и общались почти каждый день. Непролитые слезы жгут глаза, в горле застревает огромных размеров ком. Не хочу отстраняться от Виолетты Романовны, но понимаю, что стоять вечность мы так не можем.
Даю себе еще секунду, чтобы насладиться спокойствием, а после делаю шаг назад. Больную ногу простреливает, когда я на нее опираюсь. Морщусь, из-за чего зарабатываю непонимающий взгляд от, получается уже, свекрови.
— Что случилось? — Виолетта Романовна, стоящая передо мной в голубом платье в белый горошек и с темными волосами, затянутыми в тугую гульку на затылке, опускает взгляд, но не проходит и секунды, как вздергивает его и вопросительно смотрит на меня.
— Несчастный случай, — хочется рассказать женщине все, поделиться с ней тем, как поступил со мной Леша, но что-то меня сдерживает.
Может, это отражение печали в глазах Виолетты Романовны. Либо глубокие морщины на лбу и возле глаз женщины, которых раньше не было. А может быть немного осунувшееся лицо.
Да, от жизнерадостности Виолетты Романовны не осталось следа.
У меня внутри все сжимается, ведь я чувствую отголоски той боли, которая поражает ее.
— Нужно быть аккуратнее, — свекровь качает головой, выдавливая из себя улыбку. — Кстати, прости, что не смогла приехать на свадьбу. У нас шторм поднялся, и из-за непогоды задержали рейс. Но предлагаю сегодня отпраздновать, что ты, наконец, стала членом нашей семьи. Я даже ужин приготовила, пока ты спала, — где-то в глубине глаз женщины замечаю ту самую теплоту, которой мне в последнее время так не хватало.
Мне жаль, что придется уничтожить ее. Но врать Виолетте Романовне и делать вид, что у нас с Лешей все в порядке, я просто не могу.
Все внутри заливает. Впиваюсь ногтями в ладони, открываю рот, чтобы сказать женщине, что семьей нам все-таки не быть, как до меня доносится голос подходящего к нам практически вплотную мужа:
— Праздника не будет, мама. Моя жена сегодня подала на развод. Видимо, поняла, что сделала ставку не на того брата.
Холодок проносится по позвоночнику, когда я осознаю слова Леши.
Тревожная мысль вспыхивает у меня в голове:
"Черт. Я не думала, что муж так быстро узнает о поданном мною заявлении."
Но ее тут же перебивает следующая:
"Какого хрена, он постоянно попрекает меня Сашей? Ведь уже прошло три месяца, как его нет с нами".
Глава 10
Прикрываю глаза, но все равно чувствую удивленный взгляд Виолетты Романовны на себе. Кожа будто стягивается. Щеки горят. Сердце гулко бьется в груди.
Хочется провалиться под землю.
Я собиралась сама во время ужина заявить мужу при его матери, что наш брак был ошибкой, и я подала на развод. Но Леша все перевернул так, будто это я во всем виновата. Вот только я ничего такого не сделала. Это муж решил, что может вести себя, как последняя скотина, а я должна терпеть. Не должна. Не на ту нарвался…
— Аля, — мягкий голос Виолетты Романовны проникает в затуманенный непонятно откуда взявшейся различного рода мыслями мозг.
Заглядываю свекрови в глаза, вижу их голубизну, такую же, как была у Саши. Миг, и в голове вспыхивает его тихий, обессиленный голос:
— Аля, послушай, я знаю, что у тебя всегда были чувства к моему брату, — мой лучший друг, слишком бледный и лежащий на больничной койке, закашлялся. Зато мои наполненные слезами глаза широко распахиваются. Я вытягиваюсь словно струна на стуле, собираюсь возразить, но Саша меня опережает: — Не смотри на меня как олененок в свете фар, — он пытается улыбнуться, но у него не хватает сил. Лишь уголки его губ дергаются. — Мы же с тобой каждый день общаемся. Думаешь, я не замечал? — хмыкает, протягивает ко мне открытую подрагивающую ладонь, в которую я тут же вкладываю свои пальцы. Саша моментально их сжимает и опускает рядом с собой на матрас, а я чувствую… холод. Господи, какие у него холодные руки. Огромных размеров ком встает в горле. — Мне кажется, я знаю тебя даже больше, чем ты сама. Знаю даже то, что ты скрываешь от себя самой, — произносит тихо, но удивительно твердо. — Так вот, я к чему. Леха кажется холодным, даже жестоким. Но это только с виду он такой. Я знаю его всю свою жизнь. Мой брат… он… — Саша отводит взгляд в сторону, вперяет его в стену, — на брата слишком много всего навалилось. Кое-что ты знаешь, кое-что нет. Прости, что не могу тебе даже сейчас рассказать обо всем. Это не моя тайна, и я обещал ее унести с собой в могилу, — усмехается, словно рассказал какую-то смешную шутку. Я же вздрагиваю. Саша еще какое-то время смотрит в стену, а потом снова обращает взор на меня. — Я знаю, что это не очень честно по отношению к тебе, но я все равно попрошу. Своего рода последняя просьба умирающего. — Не выдерживаю, открываю рот, чтобы попросить не говорить так. Мы найдем способ… мы справимся, но Саша едва заметно качает головой, прерывая меня. — Мы учились вместе, и ты знаешь, что осталось… недолго. Должно случиться чудо, чтобы для меня нашли подходящее сердце. А ты знаешь, я не верю в чудеса, — он на мгновение закрывает глаза, проводит по слишком пересохшим губам, прежде чем распахнуть веки. — В общем, прости, но я все равно попрошу. Когда я уйду, не оставляй его. Я знаю брата, он моментально закроется от всего мира. Станет еще более холодным и отчужденным. Ему будет нужно, чтобы кто-то был рядом… чтобы он мог чувствовать хотя бы немного человеческого тепла. Поначалу Леха будет тебя отталкивать, выгонять. Но постепенно он сдастся, станет открываться. В итоге, подпустит тебя к себе. Поэтому не сдавайся, пожалуйста, и не бросай его, пока это не произойдет, — судорожно вздыхает, а мне почему-то кажется, что Саша знает, о чем говорит. Будто уже через все это прошел. Но задать вопрос не успеваю. — Я знаю, что тебе тоже будет больно, моя хорошая, — слабо пожимает мою руку. Совсем слабо. — Поэтому вы сможете поддержать друг друга. Поможете друг другу пройти через горе. Возможно, даже сойдетесь. — Отголоски боли мелькают у него в глазах? Но через мгновение они бесследно исчезают. — Но тут дело за вами обоими — я лезть не буду. Лишь попрошу тебя все-таки дать мне обещание, что не оставишь моего брата. С него такое я взять не смогу, этот упертый баран не согласится, а ты никогда не могла мне отказать, — самодовольно хмыкает. — Обещаешь? — выгибает бровь, глядя мне прямо в глаза.
Горло сдавило с такой силой, что, кажется, я не смогу выдавить из себя ни слова, но, в конце концов, тяжело сглатываю и сипло произношу:
— Обещаю, — киваю в подтверждение.
— Отлично, — облегченно выдыхает Саша. — А теперь расскажи мне, как прошла операция Степаненко.
Саша, что же ты наделал? Именно из-за твоей просьбы я подпустила Лешу так близко… слишком близко. Ты знал, что я тебя любила. И был прав, я бы никогда не отказала тебе, особенно, в последней просьбе. Но из-за этого мне стало еще больнее.
Судорожно вздыхаю. Запах мяса, о котором я всего пару минут назад мечтала, бьет в нос. Желудок скручивается, холодный пот выступает на лбу, тошнота подкатывает к горлу. Прикрываю рот рукой и срываюсь с места.
Игнорирую режущую боль в щиколотке, не глядя, огибаю Лешу. Хромая, несусь в туалет, находящийся под лестницей. Стоит мне забежать в маленькую узкую комнатку и упасть на колени, меня выворачивает.
"Кажется, зря я весь день ничего не ела", — мелькает в голове, когда я оседаю на пол.
Прислоняясь затылком к холодной стене, покрытой черно-белой плиткой, чувствую, что мне становится легче.
Даю себе пару мгновений на то, чтобы прийти в себя, но уже в следующее — понимаю, что как бы Леша ни пытался меня сломать, я не собираюсь сдаваться.
"Прости, Саша. Но если я не брошу твоего брата, он сломает меня", — с этой мыслью поднимаюсь на ноги, умываюсь в мини-умывальнике у двери, прополаскиваю рот и выхожу из туалета.
На кухню возвращаться даже не думаю и мстить мужу тоже больше не хочу. Он уже показал мне, что наши силы не равны. Самое правильное решение в моем случае будет просто уйти и никогда не возвращаться.
Прохожу мимо двери кухни, собираюсь подняться на второй этаж за вещами и телефоном, как застываю, когда слышу грозный рык Леши:
— Мама, это не твое дело!
— Не мое, значит?! — взвизгивает Виолетта Романовна. — Ты женился на девушке своего брата. Я не так тебя воспи… — свекровь резко обрывается. Но не проходит и секунды, как не своим голосом, настолько он шокированный, произносит: — Только не говори, что ты сделал это из-за завещания.
Глава 11
Все внутри меня леденеет. Ноги словно прирастают к полу. Тело не слушается. Даже если бы я хотела сдвинуться с места, у меня все равно ничего бы не получилось.
Но я даже не пытаюсь пошевелиться. Вся превращаюсь в слух. Лишь залетные мысли иногда вспыхивают в голове. И все они крутятся вокруг одного.
Завещание? Какое завещание? О чем они говорят?
Столько вопросов и ни одного ответа. Именно поэтому я как стояла на месте, так и стою. Кажется, проходит вечность, а на деле всего мгновение, прежде чем слышу рев мужа:
— Мама, не лезь не в свое дело!
— Как ты со мной разговариваешь? — свекровь не пугается гневного тона сына. — Не забывай, что я тебя все-таки родила. Двадцать часов мучалась…
— Не начинай, — обреченно вздыхает Леша. — У меня все под контролем, — произносит хоть обессиленно, но все-таки твердо.
— Я вижу, — хмыкает Виолетта Романовна. — Аля на развод подала, даже дня замужем за тобой не побыв. Что ты натворил?
По телу волна за волной прокатывается мелкая дрожь, пока на кухне звенит тишина. Неужели, Леша сейчас признается во всем маме и поведает ей о своей гулящей натуре? Или все же попытается ее скрыть?
Оказывается, ни то и ни другое. Инициативу на себя снова берет свекровь.
— Не говори, я все поняла, — осуждение слышится в голосе женщины. — Ты похож на отца больше, чем думаешь, — бросает сыну Виолетта Романовна. Но на этом не останавливается, лишь тише добавляет: — И намного больше, чем хотел бы.
— Ну да, — вмиг вспыхивает Леша. — У нас в семье только Саша святым был, — выплевывает, а у меня брови ползут наверх.
Я в первый раз слышу, чтобы муж с такой злостью отзывался о своем брате.
— Не смей! — вдруг неожиданно рявкает свекровь. Вздрагиваю. — Твоего брата уже нет с нами, поэтому не смей говорить о нем в таком тоне.
— То, что он умер, не причисляет его к лику святых, — равнодушно произносит Леша, из-за чего уже я начинаю злиться. Саша заботился о своем брате даже перед смертью, а этот гад не может всего лишь должного уважения ему выказать. Дергаюсь в сторону, собираясь ворваться на кухню и высказать все, что думаю о муже, прямо ему в лицо, но заставляю себя замереть, когда слышу уже более тихие слова Леши:
— Он оставил после себя столько проблем, что я до сих пор разгрести их не могу.
Проблем? Каких проблем? Ничего не понимаю. Желание войти на кухню и все выпытать у новоиспеченного муженька только усиливается. Приходится впиться ногтями в ладони, чтобы вернуть себе здравомыслие.
— Я уверена, что он хотел, как лучше, — стоит на своем Виолетта Романовна.
Меня не покидает ощущение, что эти двое говорят на каком-то своем, понятном только им языке, и я сколько бы ни пыталась вникнуть в смысл их разговора, у меня ничего не получается. Но это не значит, что я не постараюсь это сделать.
— Бабу он хотел! Бабу! Поэтому ему крышу окончательно и снесло, — гневно цедит муж, после чего раздаются тяжелые шаги. Мне на этот раз приходится прикусить щеку, и, похоже, я перебарщиваю, ведь во рту чувствуется металлический привкус.
Стараюсь размеренно дышать. Правда, стараюсь. Но то, как Леша отзывается о собственном брате бесит до безумия. Не знаю, каким чудом мне еще удается сохранять самообладание. Возможно, это желание узнать всю правду помогает мне более или менее держать себя в руках.
— Сынок, я знаю, что вы с братом всегда были разными, — голос Виолетты Романовны становится удивительным мягким, будто женщина пытается сделать все, чтобы донести до старшего сына свою мысль. — Но я также знаю, что Саша никогда никому ничего плохого не желал. Если он что-то делал, значит, считал, что это кому-то поможет.
— О-о-о, обязательно поможет, — сарказм пропитывает каждое слово мужа. — Но только не его семье, — фыркает. — Все! Хватит разговоров! Это просто демагогия! Мне нужно было решить проблему, которую создал мой брат, и я ее решил.
— Но не за счет же бедной девочки, — почему-то мне кажется, что Виолетта Романовна качает головой.
— Не обманывайся, мама! Не такая уж она и бедная! Даже года с момента гибели брата не прошло, а она уже на меня переключилась. Думаешь, бедные девочки так поступают? — Леша жестко усмехается.
Все! С меня хватит!
Срываюсь с места. Игнорируя уже во всю пылающую щиколотку, несусь на кухню. В рекордные сроки преодолеваю расстояние до нее, залетаю в дверной проем и вперяю гневный взгляд в мужа, который стоит, прислонившись бедрами к столу, и до побеления костяшек пальцев сжимает край столешницы. На лице у Леши отражается сущая ярость. Кажется, что он контролирует себя из последних сил. Муж настолько зол, что даже его ноздри раздуваются как бешеные.
Виолетта Романовна держится чуть поодаль от сына, словно чувствует, что сейчас лучше не попадать под его горячую руку, а то можно головы лишиться.
Но я никогда не была настолько мудрой, как она. Сама понеслась к голодному тигру. Осталось только к нему в пасть прыгнуть.
Стоит мне переступить порог, Леша вперяет в меня полный ненависти взгляд. Чем дольше я стою напротив, тем сильнее его глаза сужаются.
— Подслушивала? — в итоге, хмыкает он. — А ты знаешь, что подслушивать некрасиво? — выгибает бровь. В его взгляде считывается: "И почему я не удивлен?".
Раньше, возможно, меня бы задело такое пренебрежительное отношение Леши, но сейчас, когда он четко и понятно высказал, что думает обо мне, мне стало плевать. На все.
Только одна вещь меня волнует.
— О каком завещании вы тут разговаривали? — сильнее впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь выдержать тяжелый взгляд мужа, который пронзает меня насквозь.
Глава 12
Сижу на переднем сидении машины мужа и чувствую, как нервные окончания едва ли не потрескивают от напряжения. Кончики пальцев пульсируют, кожа зудит. Дышать становится почти невозможно.
Я очень удивилась, когда сегодня утром увидела Лешу, как всегда, в черном деловом костюме за рулем. Интересно, почему он решил ехать без водителя?
Вчера муж всего лишь заявил: "Хочешь узнать, что за завещание? Будь готова завтра к девяти утра.", после чего вышел из кухни, оставив нас с Виолеттой Романовной вдвоем.
Мы какое-то время просто молча смотрели Леше вслед, после чего свекровь предложила меня накормить. Я не отказалась.
Во время нашего тихого, почти семейного ужина мы разговаривали обо всем, кроме завещания. Хотя, признаюсь, я пыталась аккуратно "вытащить" из Виолетты Романовны информацию. Женщина отделалась лишь фразами: "Я сама толком не знаю, что там. Саша только Леше сказал" и переключилась на мою работу.
Разошлись мы уже ближе к двенадцати. Бессонная ночь и полный желудок сморили меня мгновенно. Я едва успела завести будильник и сразу вырубилась. Ни разу за ночь не просыпалась.
Вот только когда утром открыла глаза, оказалась накрыта одеялом, хотя точно помнила, что засыпала на нем, а не под ним. Решив, что, скорее всего, просто замерзла ночью и укуталась, выбросила эту мысль из головы.
Зато сейчас всякие "теории заговора" лезут в голову. Я додумалась даже до того, что это Леша приходил ночью и укрыл меня. А все потому, что сидеть в тишине больше часа очень утомительно. Даже Виолетта Романовна, которая первое время пыталась завести разговор ни о чем, в итоге, замолкла.
Я же вообще не понимаю, что происходит.
Такое чувство, что меня поместили в какую-то игру, а я не знаю правил, не говоря уже о том, как победить.
Тысячи вопросов вертятся в голове.
Какое, к черту, завещание? Что Саша натворил? Почему Леша так зол на брата? При чем здесь я? Почему Виолетта Романовна считает, что ее старший сын женился на мне из-за этого завещания?
Вот только ни на один из вопросов получить ответ мне не удается. Поэтому приходится прикусить губу, все дорогу смотреть в окно и ждать, когда же все это недоразумение разрешится.
Благо, ехать нам остается недолго. Буквально через минут десять Леша тормозит перед пятиэтажным старинным зданием, после чего выходит из машины. Я выбираюсь следом, пока муж помогает покинуть салон автомобиля своей матери. Холодный воздух тут же окутывает меня, становится зябко, хотя я вроде бы тепло оделась. Вот только ни свободные черные брюки, которые прикрывают повязку на ноге, ни бордовый свитер, не помогают согреться. Возможно, все внутри заледенело не из-за ветра. Ведь тревога не покидает меня, даже когда я, прихрамывая, захожу за мужем и его матерью в старинную парадную с огромными потолками, широкими лестницами и гулким эхом. Муж с матерью, которая сегодня одела черное элегантное платье в пол с рюшами на рукавах и вороте, а на плечо повесила маленькую сумочку, смотрятся здесь вполне уместно. Зато я чувствую себя чужой. Не помогает даже то, что на первом этаже мы заходим в якобы одну из квартир — лишь черная вывеска с золотой надписью "нотариус" на металлической двери показывает, куда именно мы пришли.
У меня брови ползут на лоб, когда я переступаю порог и оказываюсь в небольшом узком помещении с теплым светом, которое больше комнату ожидания напоминает из-за деревянных лавочек, установленных у стен. Странно, но людей нет совсем. Чуть поодаль виднеются две двери: одна прямо перед нами, а вторая сбоку. Та, что находится напротив входа, открыта, поэтому получается рассмотреть сразу несколько столов, которые расставлены в открытом пространстве. Из работников замечаю лишь светловолосую девушку, сидящую, похоже, на своем рабочем месте с кружкой кофе в руках. Она уставилась в стену и, явно, находится в прострации.
Но, как я поняла, ее не придется "будить", ведь муж подходит к двери, установленной сбоку, и нажимает на кнопку рядом с ней. Уже через мгновение раздается противный протяжный писк, и Леша хватается за ручку. Распахнув дверь, муж сначала пропускает вперед свою мать, потом, прищурив глаза, смотрит на меня. Когда я прохожу мимо мужа, чувствую себя максимально неуютно, но стараюсь не обращать внимания на мурашки, вмиг покрывающие кожу. А стоит переступить порог, как вообще обо всем забываю, ведь оказываюсь в просторном с бежевыми стенами кабинете, который визуально разделен на две части. В одной части, ближайшей к входу, расположен круглый деревянный стол, за который задвинуты четыре мягких коричневых кресла на колесиках. Во второй — стоит Г-образный дубовый стол, за которым устроился мужчина лет пятидесяти в темно-синем костюме и с начинающей проявляться лысиной. Как только, видимо, нотариус видит нас, сразу встает, демонстрируя нам свой невысокий рост, и направляется в нашу сторону.
— Алексей Дмитриевич, рад вас снова видеть, — мужчина сначала кивает моей свекрови, потом мне, после чего останавливается на моем муже.
Леша огибает меня, пожимает руку нотариусу — тот едва достигает шеи мужа, после чего выдвигает одно из кресел для матери.
— Петр Павлович, давайте начнем. У меня мало времени, — чеканит Леша, в то время как Виолетта Романовна садится на место, предложенное сыном.
— Да, конечно. Сейчас принесу завещание, — мужчина, у которого на лбу выступил пот, разворачивается на пятках и направляется к сейфу, установленному в углу за его столом, недалеко от окна.
Я же мнусь с ноги на ногу, до сих пор не понимая, что здесь делаю. Как только свекровь устраивается, Леша обходит стол и выдвигает еще один стул. На этот раз смотрит на меня.