Идущие сквозь туман
- -
- 100%
- +
– Говорим мы об одном и том же. Просто наше мировоззрение очень отличается. Мы с тобой словно находимся в разных плоскостях. Отсюда и противоречия. Иди отдохни немного. Выпей чаю. Я попрошу Дашу тебя подменить.
– Спасибо, доктор, – и Марина Игоревна, опустив глаза, быстрым шагом направилась в сестринскую, в глубине души искренне радуясь незапланированному перерыву.
Сидя в своем кабинете, дежурный доктор Алексей Павлович Синицын был не на шутку встревожен. Разговор с медсестрой заставил о многом серьезно задуматься. Кроме всего прочего, его беспокоила новая пациентка. Совсем молоденькая. Сколько ей? Доктор открыл историю болезни и посмотрел на дату рождения. Ей всего двадцать с небольшим. Как и его единственной дочери. Насте этой весной тоже исполнилось бы двадцать три. Но ее уже три года как нет, а рана на сердце все такая же свежая, как будто это случилось вчера. Новая пациентка напоминала ему дочь. Дочь, которую он никогда не увидит, не обнимет и не скажет, как сильно ее любит, как много она для него значит. Дочь, которую он не смог спасти. Хотя спасать жизни – его профессия. Он до сих пор винил себя. До сих пор не мог себя за это простить.
Ночь. Ординаторская освещена тусклым светом настольной лампы с зеленым абажуром. Доктор Синицын сидел за письменным столом, предаваясь воспоминаниям. Одинокая фигура, уставшего человека, со всех сторон окруженная темнотой – густой, глубокой, непроницаемой. Как случилось, что они с женой потеряли дочь? Кто виноват в том, что их семейное счастье развалилось на части? Ведь в самом начале пути они были так счастливы. Он отчетливо это помнил.
Алексей Павлович полюбил свою будущую жену Аню, когда был студентом мединститута. Его чувство оказалось взаимным, и их роман стремительно развивался. На тот момент у них не было ни жилья, ни денег, ни работы. Ровным счетом ничего, кроме их взаимного и всепоглощающего чувства. Сначала они жили в общежитии, питались кое-как. Аня вечно что-то штопала, потому что на новые вещи денег попросту не хватало. Но они, не переставая, смеялись, целовались, держались за руки, смотрели друг другу в глаза и неизменно верили в светлое будущее. Они были счастливы! Очень! Несмотря на убогий мир, который их окружал. Казалось, их счастью никогда не будет конца. Но конец все-таки наступил. Когда же это случилось? Когда именно все рухнуло?
Алексей Павлович устало потер глаза. Морщины на лбу обозначились резче, безжалостно выдавая возраст. Он задумался, вспоминая.
К тому времени, когда он закончил институт, ему сразу же предложили должность врача - кардиохирурга в местной больнице. Они с женой очень радовались этому. Ведь как-никак, это была постоянная работа, со стабильным, хотя и совсем невысоким заработком. Но главное – они надеялись, что их нищенскому существованию вот-вот придет конец и можно будет потихоньку налаживать быт. И новоявленный доктор с головой погрузился в работу. Работал как одержимый, постоянно брал себе дежурства, практически не имея выходных. А жена в это время занималась домом, хозяйством и была той тихой гаванью, в которую он время от времени возвращался, как разбитый корабль, чтобы восстановиться, набраться сил и отправиться в следующее плаванье. Потом Аня забеременела, и это не могло не радовать их обоих.
Беременность протекала тяжело. Роды были очень сложными. Акушеры говорили, что просто чудом удалось сохранить жизнь матери и ребенку, потому что подобные ситуации редко заканчиваются счастливым исходом. Да, это было несомненным чудом. А разве могло быть по-другому? Ведь их любовь с самого начала была самым настоящим волшебством, способным свернуть горы и преодолеть все препятствия!
Малышка росла здоровенькой и жизнерадостной девочкой. Жена тоже быстро восстанавливалась после тяжелых родов. Но врачи вынесли однозначный приговор: Аня больше никогда не сможет иметь детей. А ведь они оба мечтали о большой семье и куче шумных ребятишек. Что ж, могло быть и хуже. Аня могла умереть в родах, или они могли потерять малышку. При любом раскладе сложившаяся ситуация оказалась наиболее благоприятной. Поэтому молодая чета не стала зацикливаться на неприятностях, а благодарила небеса за возможность быть хоть и не многодетной, но все-таки полноценной семьей.
Все это возложило еще большую ответственность на плечи молодого доктора. Ему хотелось дать все самое лучшее своим любимым девочкам, которых он чуть не потерял. Он стал работать еще больше, еще усерднее. И вскоре уже занимал место кардиохирурга в крупнейшем кардиологическом центре города.
Спустя еще немного времени его признали ведущим специалистом этого центра, в котором доктор Синицын проводил сложнейшие операции на сердце. К нему выстраивались огромные очереди пациентов, среди которых было немало очень состоятельных и влиятельных людей. Конечно же, сложившаяся ситуация не могла не отразиться на его доходе, который очень резко возрос.
Теперь доктор Алексей Павлович мог позволить себе если не все, то очень и очень многое. У него появилась просторная квартира в престижном районе, шикарная машина, дорогая одежда. Жена и дочь тоже ни в чем не нуждались. Он осыпал их всевозможными благами сверх всякой меры. Можно смело сказать, что семья Синициных купалась в роскоши, периодически этой самой роскошью захлебываясь. Единственное, наверное, в чем жена и дочь молодого и перспективного доктора отчаянно нуждалась, так это в самом докторе, в его присутствии, в его участии, в его драгоценном времени. То есть в том, что Алексей Павлович виртуозно и, главное, незаметно для самого себя заменил на подарки.
Все свое время он проводил на работе. Теперь даже в отпуск жена с дочерью ездили без него. Их совместные выходные стали столь редкими, что приобрели исключительный характер. Он практически не видел жену и дочь, но он твердо знал, что они существуют. И это знание согревало ему сердце. За повседневными трудовыми буднями он совсем не замечал, что его веселая, открытая и жизнерадостная Аня превратилась в тихое, печальное существо с грустными глазами, загнанного оленя, а дочь росла капризным, неуправляемым и избалованным ребенком.
Маленькая Настя была очень похожа на отца, которого буквально боготворила, а от отсутствия его внимания сильно страдала. Она не могла смириться с тем, что отец словно выключил себя из их с матерью жизни. Насте не хватало материнской стойкости и самоотверженности, чтобы пережить все это, поэтому она бунтовала.
Капризы, истерики и детская брань стали обычным делом в семье. Мать не могла найти к дочери подход. Чтобы она ни делала, чтобы ни говорила, Настя все воспринимала в штыки. Девочка как будто постоянно сравнивала родителей между собой, оценивала, вынося приговор обоим. Из-за этого она еще больше злилась на мать, словно наказывая ее за постоянное отсутствие отца в ее жизни. Чем старше становилась Настя, тем громче и отчаяннее звучали ее протесты, тем изощренней она издевалась над Аней, не переставая морально бичевать ее.
Аня много раз пыталась поговорить об этом с мужем, но тот не видел и не осознавал всей серьезности проблемы, постоянно отмахиваясь, ссылаясь на большую занятость. Ему казалось, что это вот-вот пройдет. Нужно лишь немного подождать, и проблема разрешится сама собой, но она приобретала все более чудовищный размах.
Как он мог быть таким слепым и бесчувственным чурбаном? Как мог не заметить и не понять, что дочь привлекала к себе его внимание всеми доступными для нее способами?! Ведь своими поступками она буквально кричала: «Посмотри на меня, дотронься до меня, удели мне хоть крупицу своего драгоценного времени, ведь я живая, я существую, и я нуждаюсь в тебе!» Почему тогда он так настойчиво отворачивался от этих детских призывов, почему считал их несерьезными, почему не придавал этому никакого значения? Как случилось, что мир материальных ценностей стал важней любви?! Как и когда это произошло? Почему он был настолько глух к потребностям дочери, что по-настоящему заметил всю серьезность ситуации лишь когда Насти не стало?
Доктор в отчаянии сдавил ладонями виски, как будто это могло повернуть время вспять и исправить ошибки прошлого. Наконец он застонал, признав себя побежденным.
Он один виноват в случившемся. Только он виноват, что его семья развалилась на части, Настя умерла от передозировки наркотиков, а его милая жизнерадостная Аня медленно, но верно превращалась в алкоголичку. Горе совсем раздавило ее, и теперь она ежедневно заливала его спиртным. Каждый день жена напивалась.
Теперь в квартире царили запустение и разруха, невидимой тенью летал запах алкоголя, а Аня за эти три года обрюзгла и окончательно опустилась. Алексей никак не мог убедить ее лечь в клинику для алкоголиков, чтобы начать лечение. Жена находила какое-то особое удовольствие в собственном разрушении. Ее жизнь закончилась вместе с жизнью единственной дочери. И он ничем не мог помочь. Ничем. Это разрывало сердце. Если бы не любимая работа, рассудок его, скорее всего, не справился с испытанием.
Алексей Павлович старался как можно реже появляться дома. Там его ожидали воспоминания, разлетевшиеся в прах надежды и боль. Некогда теплое и уютное гнездо превратилось в затхлый мавзолей, кишащий призраками, печальными воспоминаниями и угрызениями совести. Поэтому, он с радостью соглашался на любые дополнительные дежурства и по возможности отказывался от выходных. Но и этого было недостаточно. Тогда, чтобы заполнить те немногочисленные свободные от работы дни, которые у него еще оставались, доктор устроился на четверть ставки в обычную городскую больницу в отделение гнойной хирургии, рядовым хирургом. Только такой тяжелый изнурительный рабочий график спасал именитого хирурга от отчаяния и безумия.
А эта молоденькая пациентка, только что поступившая в их отделение, одним своим видом и существованием умудрилась разбередить незаживающую рану в душе Алексея Павловича: так сильно она напоминала ему собственную дочь. Дочь, которую он не смог спасти. Дочь, которую он обделил своим вниманием. Дочь, в чьей гибели он винил себя. Именно поэтому состояние здоровья Лизы Рябининой вызвало у доктора такое беспокойство. Он отчаянно сражался за ее жизнь: ему хотелось сделать для этой девочки то, чего он не сделал для своей Насти. Он хотел спасти ее несмотря ни на что.
Сейчас невозможно было с точностью утверждать, удастся ли ей выкарабкаться, но Алексей Павлович точно знал, что на этот раз он сделал все от него зависящее и даже больше. Он не позволит этой девочке соскользнуть в пропасть. Он встанет рядом и будет крепко держать ее за руку, не отпуская. Дело оставалось за самой Лизой. Хватит ли у нее сил и ресурсов выиграть эту битву. Доктор от всего сердца надеялся, что хватит.
Глава 8
Горячо! Как горячо!!! Все вокруг горело: голова, израненная нога, тело, постель и даже воздух вокруг. Ветер из открытого окна тоже был горячим и не приносил облегчения. Он время от времени надувал прозрачную ткань, закрывающую окно, шелестя разлетевшимися по комнате пергаментами. Жар был повсюду: плотный и тяжелый, он окружал и брал в плен. Раскаленный воздух с трудом проникал в легкие, затрудняя дыхание. Разгоряченная постель превратилась в кипящий котел. Жар господствовал не только снаружи, он бесцеремонно проникал внутрь, плавя кости и растворяя внутренности. К тому же, эта ужасная боль в голени. Незаживающая, гноящаяся рана буквально изводила, лишая покоя.
В последние дни окружающая действительность стала складываться из отдельных фрагментов, а возвращение к реальности сродни взмахам крылышек тропической бабочки: яркое и краткосрочное, постоянно пугало и вызывало замешательство, было болезненным. Вот легкое дуновение ветерка, нежной прохладой коснулось кожи. Всего лишь мнимое облегчение. Затем взгляд выхватил яркое пятно лазури на стене, с кровавыми всполохами. Совсем недавно здесь была свежая фреска с чудесным пейзажем. Сейчас это всего лишь яркие краски, лишенные формы.
Как давно это случилось? В какой момент мир рассыпался на множество мельчайших частиц? Другая жизнь. Я точно помню, что у меня была другая жизнь. Жизнь, где не было боли и чудовищного, испепеляющего жара. Просто обычная жизнь. Нет, не то... Не обычная жизнь. Совсем не простая. Напротив, жизнь, где от меня чего-то ждали, где необходимо было быть кем-то очень важным, соответствовать отведенной мне роли. Похоже, у меня не получилось справиться, не хватило сил бороться. И, кажется, это конец, мое полное и абсолютное фиаско.
Шорох одежды, чьи-то легкие шаги и мягкий убаюкивающий голос, нежный и ласковый, успокаивающий и обнадеживающий, звучит как песня. Песня, которую в детстве пела мне мама. Мама?
– Мама! Мама, это ты?
Нет, это не мама. Тогда кто же? Кто-то очень знакомый. Кто-то очень важный. Не могу вспомнить. Память подводит меня все чаще и чаще.
Прикосновение к щеке нежных пальцев и едва уловимый тонкий аромат цветов, а этот голос все журчит и переливается, как фонтан в тенистом дворике. Я не вижу лица, не могу рассмотреть его, не могу вспомнить имени, не могу разобрать слов. Я тону в густом мареве, в непролазном тумане, в месте, полном глухой тишины. А еще меня переполняет страх не успеть сделать что-то очень важное, осознать что-то очень ценное и сказать, сказать... Необходимо же что-то сказать. Но что? Я никак не могу подобрать нужных слов. Они разбегаются в разные стороны как проворные жуки.
Волосы совершенно слиплись от пота, губы растрескались. Хочется пить. Хотя бы несколько глотков свежей прохладной воды. Взгляд упал на стол. Там лежали аккуратно сложенные пергаменты. Они больше не шелестят на ветру, как сухой тростник. А вот и кувшин с водой, но до него не дотянуться. Чтобы напиться, нужно встать с кровати и пройти несколько шагов. Сил на это у меня точно не хватит. Значит, надо подождать, когда кто-то заглянет в комнату, и попросить воды. А пока... Пока мой удел это боль, жар и забвение.
Чьи-то заботливые прохладные руки прикоснулись ко лбу. Какое облегчение. Прохлада! Пусть даже и ненадолго. Принюхавшись, мне не удалось уловить тонкий аромат цветов. Это сильно разочаровало.
– Пить, пожалуйста, пить, – голос скрипел, сипел и скрежетал, как песок по железу.
Все те же прохладные, но жесткие руки поднесли к губам питье. Жидкость вытекала изо рта и стекала по подбородку. Это не вода. Что же это? Возможно, какой-то болеутоляющий отвар. Однако сладковатый едва уловимый запах этого питья вызывал беспокойство и страх. Но почему? Сознание путалось, память подводила, а нужный ответ так и не приходил в голову. Оставался лишь животный страх, беспокойство и чувство обреченности. А неукротимая потребность потушить внутренний пожар и дикая жажда низводили чувство страха и беспокойства до полной и абсолютной ничтожности. Поэтому сухие, в кровь растрескавшиеся губы все продолжали и продолжали прикладываться к неизвестному напитку.
Странно, питье не принесло ни малейшего облегчения. Оно словно заливало горло раскаленным свинцом. А потом стало трудно дышать, сердце же подобно мустангу пустилось в бешеную скачку. Меня трясло вместе с постелью, и было понятно, что сил укротить собственное тело на этот раз точно не будет. Зато мысли наконец прояснились, глаза широко раскрылись, память связала вместе сладковатый едва уловимый запах питья и его название. Все встало на свои места, но... слишком поздно. Сердце сделало еще несколько бешеных скачков и, как загнанная лошадь, начало спотыкаться. Оно пропустило сначала один удар, потом еще, и еще, и еще. А потом... А потом наступила тишина. Глухая, непроницаемая тишина...
***– Скорее, доктор! У новой пациентки остановка сердца.
Эта фраза вонзилась в мозг доктора-реаниматолога, как пчелиное жало вонзается в плоть.
Доктор подскочил как ужаленный и бросился спасать пациентку, по пути делая необходимые распоряжения. Надо отдать ему должное, он не испугался, не растерялся, хотя это было его первое дежурство. Он только что устроился на работу после мединститута. Молодой специалист Александр Сергеевич сумел собраться с мыслями и вспомнить все, чему его учили. А учился он, надо сказать, не блестяще, частенько по нескольку раз пересдавая многие дисциплины, матерясь на чересчур дотошных преподов. Сейчас он готов был расцеловать ноги всех, даже самых противных и занудных учителей за то, что им, несмотря на его лень и совершенно несерьезное отношение к учебе, удалось запихнуть хоть какие-то знания в его бестолковую голову. Именно знания и находчивость молодого реаниматолога спасли жизнь Лизы Рябининой. На данный момент ее состояние вновь было относительно стабильным, хотя она по-прежнему была без сознания.
В отделении интенсивной терапии творился ужасный переполох. Дежурство выдалось на редкость беспокойным. Медсестре Марине Игоревне этой ночью совсем не удалось поспать. А виной тому была их новая пациентка Лиза. Марише она сразу не понравилась. «С ней хлопот не оберешься, помяните мое слово!» – говорила она всем и каждому. И в самом деле, сложная пациентка, не пойми откуда взявшаяся, с подозрительной колотой раной на руке не внушала ни доверия, ни оптимизма. Все в этой девочке вызывало беспокойство. Но больше всего Мариша боялась, что она, не дай боже, умрет в ее смену. Терять пациентов дело очень, мягко говоря, неприятное, даже если ты сталкиваешься с подобным уже несколько десятков лет подряд, и, казалось бы, чего только в жизни не повидал, а твое сердце ко всему привыкло и давно очерствело.
Чушь, чушь и еще раз чушь! Смерть пациентов всегда потрясает. Всегда. Пусть и не так сильно, как впервые. А от этой девчонки ожидать можно чего угодно. Это Мариша поняла сразу. «Вы только посмотрите на нее, вот взяла и выдала тут остановку сердца! Кто ее знает, возьмет, да и помрет еще, чего доброго!» Учитывая ее состояние, в этом не было бы ничего удивительного.
Доктору Синицыну сообщили о ЧП, произошедшем ночью в отделении интенсивной терапии, только после того, как удалось стабилизировать состояние пациентки. Честно говоря, все напрочь забыли о том, что доктор настоятельно просил сообщать о любых, даже самых незначительных изменениях в состоянии Лизы, не говоря уже о такой серьезной проблеме, как остановка сердца. Ведь, боже мой, он же кардиохирург! Кому, как не ему знать о сердце и его патологии, если не все, то очень и очень многое. Нет сомнений, что его знания и опыт пригодились бы в сложившейся ситуации. Вот бестолковые ослы, не догадались его позвать! Поэтому доктор, не переставая сокрушаться и причитать, по поводу того, что ни на кого нельзя понадеяться в этой жизни, кроме самого себя, первым делом направился в палату к своей подопечной. Ему необходимо было лично удостовериться, что с пациенткой действительно все в порядке.
Утро было ясным и чистым. Солнечные лучики весело и игриво пытались проскользнуть в палату через наглухо задернутые жалюзи. От солнечного света на душе становилось теплее.
Доктор подошел к пациентке и присел на край кровати. Первым делом он проверил пульс. Сердце билось слабо, но ритмично. Это обнадеживало, вселяло надежду. Затем он пощупал лоб. Кожа сухая и горячая. Ее лихорадило. На вскидку Алексей Павлович сказал бы, что температура у нее около тридцати девяти градусов.
– Мариша, – позвал он медсестру.
Уставшая, недовольная Марина Игоревна, с темными кругами под глазами, через несколько секунд появилась перед доктором Синицыным, словно выскочивший из табакерки тролль. Она была явно утомлена. Ничего удивительного: дежурство оказалось очень тяжелым. Да и возраст, конечно, берет свое. Чем старше становятся люди, тем сложнее им даются бессонные ночи. Доктор отлично это чувствовал по себе.
– Мариша, дорогая, ты уже мерила температуру пациентам?
– Еще нет. Не успела, – ответила уставшая медсестра, понурив голову и приготовившись выслушать нотацию о собственной нерасторопности.
–Ничего страшного. Еще успеешь. Вы отлично справились с Александром Сергеевичем. Молодцы!
Мариша зарделась и заулыбалась. Похвала пришлась ей по душе.
– Будь добра, подготовь мне эту пациентку для перевязки. Я самостоятельно перевяжу рану, а чуть позже подкорректирую назначения.
– Но, Алексей Павлович, ведь ваша смена уже закончилась, – удивлялась Мариша, вытянув и без того продолговатое лицо.
– Ничего страшного. Я немного задержусь. Сегодня у меня выходной.
– Как скажете, – ответила Марина Игоревна, неудачно изобразив равнодушие на лице. – Через пятнадцать минут все будет готово.
– Вот и отлично, – отозвался доктор и вышел из палаты.
С молодой пациенткой Синицын провозился до обеда. Он сам перевязал и обработал рану. Несмотря на проведенную вчера операцию, рана по-прежнему выглядела скверно. Поэтому Алексей Павлович добавил еще одно лекарство для местного применения, чтобы усилить отток гноя. Надо же, небольшая рана, привела к заражению крови, и жизнь девчонки теперь под угрозой. До сих пор нельзя точно спрогнозировать, чем окончится эта история. А бывают случаи, когда человек весь израненный, изрезанный с многочисленными глубокими ранами, довольно быстро идет на поправку. Удивительно, как порой распоряжается провидение человеческой судьбой. Что ж, и в тарелке с супом можно утонуть. Вот такая сложная и непредсказуемая штука – жизнь.
Перед уходом домой доктор решил еще раз навестить пациентку. Он заглянул в палату. Внешне ничего не изменилось. Лиза по-прежнему была без сознания. Все тот же нездоровый румянец на щеках, неглубокое поверхностное дыхание и слабый пульс. Она казалась такой юной, такой уязвимой, что у доктора невольно сжалось сердце от желания защитить и уберечь. Он присел на край кровати и аккуратно приподняв ее маленькую горячую ладошку, стал нежно поглаживать своей крупной тяжелой рукой. Он по-прежнему видел в этой девочке свою Настю. Спасая Лизу, доктор словно искупал вину перед собственной дочерью.
Так он сидел какое-то время, погрузившись в печальные размышления, укутавшись ими, как теплым пледом в мороз. Время – пролитый по столу кисель, расплывалось, образуя затейливые узоры. Вязкая, постоянно меняющая очертания, субстанция. Стрелки часов то неслись как сумасшедшие вместе с воспоминаниями доктора Синицына, то, казалось, замирали и переставали двигаться.
Из ступора Алексея Павловича вывело легкое, едва заметное трепетание ресниц. Показалось? Да, наверное, показалось. Доктор внимательно вглядывался в лицо пациентки. Застывшая, неподвижная, но какая-то беспокойная красота. Да, нет же. Вот опять. Практически неуловимое движение ресниц. Неужели приходит в себя? Доктор отчаянно на это надеялся. Затем нежная девичья ручка слегка сжала его ладонь, и снова это легкое трепетание ресниц.
– Мама, мамочка, – прохрипела она. И снова: – Мамочка, я боюсь, не надо, ну пожалуйста. Ах...
Сердце доктора дрогнуло, и он заплакал.
Лиза так и не очнулась. Она бредила…
Глава 9
Пылинки кружили в луче солнечного света. На стене танцевал солнечный зайчик. Предметы в комнате сияли и переливались, словно отполированные до блеска кристаллы. На душе было светло, тепло и уютно.
Тим развалился в кресле, как сытый, довольный кот, вдоволь нализавшийся сливок. Вальяжно занял более удобную позу, потянулся. Приятные мысли щекотали, заигрывали и водили в голове хороводы, приглашая в путешествие по лабиринтам памяти. Томная улыбка размазалась по лицу как заварной крем от только что съеденного пирожного. Выглядело глупо, немного наивно, но это не имело никакого значения, потому что сейчас он был счастлив. Целиком и полностью. Абсолютно. Остальное казалось второстепенным и не имело никакого значения.
Проводив Лизу, Тим вернулся домой в отличном настроении, которое не смогли испортить ни разбитый нос, ни рассеченная губа, ни огромный фингал под глазом. Было даже забавно прийти на работу в таком виде: с синяками и ссадинами на лице. Молодой и респектабельный доктор с расквашенным носом. Вот это да! Вот это сенсация! Какой кружевной узор из сплетен и домыслов сплетут вокруг него мнимые доброжелатели. Сколько внимания к себе он привлечет этим событием. Действительно забавно!
Правда, на работу ему только через два дня, но совершенно точно за это время синяки никуда не денутся. Подумаешь, синяки! Он заплатил бы еще более высокую цену за возможность встретить такую девушку. Сразу стало понятно, что девчонка отнюдь не сладенькая рафинированная конфетка. В этом он не ошибся. Необычная, нестандартная, глубокая, загадочная, пряная на вкус. Опасная, как воды бушующего океана. Было в ней нечто такое, что притягивало, держало и не отпускало. Что-то особое, неясное, едва уловимое, что невозможно было описать, дав четкое определение, но что интуитивно ощущалось им. Она была для него шкатулкой с секретами, возможно, с тайнами. Какими – он не знал, даже не догадывался. Знал лишь, что хочет и готов раскрыть их, делая это не из праздного удовольствия, не как коллекционер. Нет. Он готов был погрузиться в эти неизведанные воды с головой, какими бы они ни оказались: глубокими, холодными или бушующими. Да это и не важно. Важно было лишь желание остаться с нею, быть в ней, чувствовать ее, ощущать ее частью себя. Тим был готов к этому. Он знал, что просто не будет. Знал, что цена за обладание ею высока. Понимал, что не сможет владеть ее сердцем и ее душой, не отдав своего сердца и своей души взамен. Он с легкостью заплатит и эту цену тоже. Без сомненья. Он ни на секунду не сомневался, что игра стоит свеч. На этот раз непременно стоит.