Сад земных наслаждений

— «Картина не должна быть завершена. Три створки удерживают его в границах. Четвёртая створка принадлежит тому, кто смотрит».

Елена почувствовала холод в затылке.

— Что значит «принадлежит тому, кто смотрит»?

— Не знаю.

— Читай дальше.

Матео перевёл следующий фрагмент:

— «Не называй своё имя перед водой. Не принимай плод из рук умершего. Не входи в комнату, которая помнит тебя».

Елена вспомнила воду в своей квартире.

Чёрное яблоко.

Комнату на подмалёвке.

— Здесь есть имя художника? — спросила она.

Матео перебрал листы.

— Подожди.

Он достал тонкий конверт. Бумага была почти чёрной от старости. На конверте стояла единственная буква:

H.

Внутри находилось письмо.

Матео читал медленно:

— «Я думал, что создаю изображения. Теперь понимаю: я только копировал то, что уже видело нас».

Он остановился.

— Дальше.

— «Человек не может победить Сад. Он может лишь заставить его забыть дорогу домой».

— Кто это написал?

Матео повернул лист.

Внизу стояла подпись, похожая на соединение нескольких букв.

— Возможно, Босх.

— Возможно?

— Подпись не совпадает с известными образцами.

Елена забрала письмо.

На обороте была нарисована дверь.

Тридцать восемь маленьких глаз окружали её.

Только один глаз был закрашен красным.

— Что это означает? — спросила она.

Из глубины архива донёсся шорох.

Одна из пустых рам медленно повернулась.

Елена и Матео застыли.

Внутри рамы ничего не было.

Только тёмная поверхность, похожая на неподвижную воду.

На этой поверхности появились круги.

Кто-то приближался снизу.

— Нужно уходить, — сказал Матео.

Но Елена уже смотрела в раму.

В чёрной воде отражалась детская комната.

Кровать.

Окно.

Обугленная стена.

И Илья, сидящий на полу.

Он медленно поднял голову.

— Елена, — сказал он.

Голос прозвучал из пустой рамы.

— Я ждал тебя.

Глава 7. Голос из воды

Елена не могла двинуться.

Илья сидел в комнате на подмалёвке, прислонившись спиной к стене. На нём была синяя футболка, которую он носил в день пожара. На коленях лежала открытая книга.

Та самая, которую Елена видела в воспоминании.

— Илья?

Матео схватил её за плечо.

— Не отвечай.

— Но это он.

— Нет.

— Он назвал меня.

— Именно поэтому нет.

Из рамы донёсся детский кашель.

Илья поднял взгляд.

— Ты пришла слишком поздно.

Елена шагнула к раме.

Матео удержал её.

— Вспомни правило.

— Какое?

— Не входить в комнату, которая помнит тебя.

— Это не комната. Это изображение.

— Разница сейчас несущественна.

Илья медленно закрыл книгу.

— Матео тоже здесь, — сказал он. — Он боится, что его отец снова умрёт.

Матео побледнел.

— Откуда он знает?

Илья посмотрел на него.

— Потому что все приходят сюда с одним и тем же.

В раме что-то изменилось.

Комната стала глубже. За спиной Ильи появилась дверь, хотя раньше там была глухая стена.

Из-за двери шёл свет.

Елена узнала этот свет.

Он падал из окна их старого дома на пол детской комнаты. Тёплый, жёлтый, мирный. Свет, который был до пожара.

— Ты можешь выйти? — спросила она.

— А ты можешь войти.

Матео сильнее сжал её плечо.

— Елена, отойди.

— Где ты был всё это время?

— Здесь.

— Двадцать два года?

Илья улыбнулся.

Это была улыбка ребёнка, который знает ответ на вопрос взрослого, но хочет заставить его просить.

— Здесь нет времени.

За рамой послышался шорох. В комнате начали появляться другие люди. Сначала мать. Затем отец. Затем маленькая Елена.

Она стояла у окна и держала красное яблоко.

Елена зажмурилась.

— Не смотри, — сказал Матео.

Но было поздно.

Память вернулась.

Не обрывок, не видение, а целый день.

Ей было двенадцать.

Илья сидел на полу и листал книгу с картинками. На развороте был изображён странный сад, полный голых людей, огромных ягод и птиц.

— Смотри, — сказал он. — Там можно жить.

— Там страшно.

— Нет. Там никто не умирает.

— Все там выглядят больными.

Илья провёл пальцем по странице.

— Это потому, что они забыли свои имена.

За окном уже темнело. Мать звала их ужинать. Отец включил телевизор в соседней комнате.

Илья достал из книги красное яблоко.

— Откуда оно? — спросила Елена.

— Из сада.

— Ты его нарисовал?

— Нет. Оно пришло.

Елена вспомнила, как он протянул ей яблоко.

Вспомнила, что взяла его.

Вспомнила вкус.

Сладкий, холодный, с металлическим привкусом.

А затем — дверь.

Не в стене.

Внутри книги.

Она открылась между страницами.

За ней был лес.

Елена отступила. Илья вошёл первым.

Она пошла за ним.

Потом дверь закрылась.

Потом начался пожар.

Елена открыла глаза.

Она стояла в архиве, но уже не рядом с Матео.

Она была перед рамой.

Её пальцы лежали на чёрной поверхности, похожей на воду.

Матео кричал что-то позади.

Рама была тёплой.

Из изображения Илья протянул руку.

— Ты всё-таки вспомнила, — сказал он.

Елена отступила.

На поверхности воды отразилось её лицо.

Но отражение было не её.

В нём она увидела себя двенадцатилетнюю — с обгоревшими волосами, с красным яблоком в руке.

Девочка улыбалась.

Затем отражение подняло глаза.

И прошептало:

— Теперь твоя очередь остаться.

Рама дрогнула.

Вода поднялась вверх, против силы тяжести.

Из неё показалась человеческая ладонь.

Елена закричала и ударила по поверхности фонариком.

Чёрная вода брызнула на пол.

Рама вспыхнула белым светом.

На стенах архива одновременно открылись все пустые рамы.

Из каждой донёсся голос.

Десятки голосов произносили одно и то же имя:

— Елена.

Матео рванул её назад.

Они побежали к лестнице.

За спиной захлопывались невидимые двери. Из глубины архива доносился влажный смех, а затем голос Ильи:

— Ты оставила меня здесь.

На последней ступени Елена обернулась.

Внизу, в чёрном проходе между рамами, стоял мальчик.

Илья держал в руках красный плод.

На этот раз он был не один.

За его спиной высилась огромная фигура с пустым лицом и руками, похожими на ветви.

Она наклонилась к Илье и прошептала ему что-то на ухо.

Мальчик кивнул.

Затем поднял голову к Елене.

— Открой четвёртую дверь, сестра.

Дверь музея захлопнулась.

А в темноте под зданием кто-то начал медленно царапать изнутри стену.

Глава 8. Комната без двери

Звук был похож на то, как если бы кто-то медленно, с садистским терпением, проводил ржавым гвоздём по внутренней стороне обшивки старого корабля. Скрежет. Пауза. Снова скрежет.

Елена стояла, прижавшись спиной к холодной дубовой двери, ведущей на главную лестницу музея. Её дыхание вырывалось из груди рваными, хриплыми вдохами, а сердце колотилось о рёбра так сильно, что, казалось, этот стук заглушает всё остальное. Рядом Матео судорожно сжимал в руке фонарик; его луч дрожал, выхватывая из темноты коридора куски старинной лепнины, потускневшие позолоченные бра и длинные, искажённые тени, которые, казалось, тянулись к ним из-за углов.

— Они не могут открыть дверь изнутри, — прошептал Матео, хотя в его голосе не было никакой уверенности, только сухая, академическая попытка рационализировать невозможное. — Замок магнитный, механизм электронный, связан с центральным пультом. Снаружи его можно разблокировать только с помощью ключ-карты охраны.

— Это не они, — ответила Елена, не сводя взгляда с тёмного коридора, ведущего к архиву. Она всё ещё чувствовала на своей ладони фантомное, тошнотворное тепло чёрной воды, которая только что пыталась утащить её в пустую раму. — Это то, что стоит за их спинами. То, что ждало нас внизу.

Скрежет повторился. Теперь он казался ближе, объёмнее. Словно источник звука переместился из глубокого архивного зала прямо в стену, отделявшую их от хранилища реставрационных материалов. Здание музея, построенное в конце восемнадцатого века как дворец для разбогатевшего испанского гранда, а позже превращённое в публичную галерею, хранило в себе множество архитектурных секретов. Стены здесь были толстыми, сложенными из дикого камня и кирпича, а перекрытия скрывали пустоты, о которых не знали даже современные архитекторы, проводившие реконструкцию в девяностых годах.

— Нам нужно уходить, — сказал Матео, делая шаг к выходу. — Прямо сейчас. Мы вызовем полицию, расскажем им про охранника, про воду, про всё.

— Полиция нам не поможет, Матео. Ты сам это знаешь. Они найдут охранника с пустыми глазницами и спишут это на приступ безумия или токсичные испарения из подвала. А картина останется здесь. И Илья останется там.

Елена сунула руку в карман пальто и нащупала холодный металл. Ключ Томаса. Тот самый ключ, который куратор сунул ей в руку перед смертью, когда его глаза уже начали стекленеть, а изо рта пошла тёмная слюна. Ключ был тяжёлым, с длинным стержнем и круглой бородкой, но главное — на его головке был вырезан глаз. Внутри зрачка, если приглядеться, проступала тонкая, едва заметная красная линия, похожая на трещину в рубине или на запёкшуюся каплю крови.

— Томас сказал, что ключ от комнаты под залом старых мастеров, — медленно произнесла Елена, вытаскивая ключ на свет. В луче фонарика металл тускло блеснул. — Но мы только что были в архиве под залом. И это была не комната. Это был предбанник. Ловушка для тех, кто ищет слишком явно. Настоящая комната находится где-то ещё.

Матео остановился. Его искусствоведческий ум, привыкший искать скрытые смыслы в мазках кисти и символах на полотнах фламандских примитивистов, начал лихорадочно перебирать архитектурные планы здания, которые он изучал годы назад, когда писал диссертацию о влиянии пространства на экспозицию.

— Под залом старых мастеров… — пробормотал он, проводя рукой по щетине. — Там несущая стена. Фундамент уходит прямо в скальное основание Мадрида. Там не может быть никаких комнат. Если только…

— Если только комната не была построена до того, как возвели сам музей, — закончила Елена. — Или если она существует вне привычной нам геометрии. Веди меня.

Они не пошли к главному выходу. Вместо этого Матео свернул в узкий служебный коридор, ведущий к техническим лифтам и старым угольным складам, которые не использовались с середины прошлого века. Воздух здесь был другим: тяжёлым, спёртым, пахнущим сырой штукатуркой, машинным маслом и столетней пылью. Здание дышало. Елена слышала, как где-то в глубине стен оседал камень, как гудели старые трубы, как скрипели деревянные балки. Музей был живым организмом, и сейчас он переваривал то, что произошло в архиве.

Они спустились по винтовой чугунной лестнице, которая вела в самый нижний ярус подвалов. Здесь не было ни камер наблюдения, ни датчиков движения. Только голые бетонные стены, покрытые белёсым налётом селитры, и тусклые аварийные лампы, мигающие в такт каким-то неведомым ритмам.

— Дальше пути нет, — сказал Матео, останавливаясь перед глухой кирпичной стеной, перегораживающей коридор. — Это тупик. За этой стеной грунт.

Елена подошла вплотную к кладке. Кирпичи были старыми, неровными, покрытыми копотью. Она подняла ключ. Красная линия в зрачке вырезанного глаза внезапно начала пульсировать, слабо, но отчётливо, в такт её собственному пульсу.

— Это не замок, — прошептала она, вспоминая слова Томаса: «Не открывай правую створку после полуночи. Не входи в комнату, которая помнит тебя». — Это не ключ от двери. Это ключ от взгляда.

Она прижала головку ключа с вырезанным глазом к центру глухой стены. Металл не звякнул о кирпич. Он вошёл в него, словно стена была сделана из густого тумана или застывшего воска. Красная линия вспыхнула ослепительным светом, и в ту же секунду из глубины бетона раздался низкий, утробный гул, похожий на вздох огромного зверя.

Стена не сдвинулась. Она просто исчезла.

На её месте зиял проём, ведущий в темноту, которая казалась гуще и чернее, чем ночь снаружи. Оттуда не тянуло сквозняком. Воздух в проёме был абсолютно неподвижным, стерильным и холодным, как в морге.

— Комната без двери, — выдохнул Матео, направляя луч фонарика внутрь.

Свет выхватил пространство, которое заставило мозг Елены запротестовать. Комната была огромной, гораздо больше, чем позволяли внешние габариты здания. Но дело было не в размере. Дело было в углах. Стены сходились под такими градусами, что глаз отказывался их воспринимать; пол казался наклонным, хотя ноги стояли ровно; потолок уходил в бесконечность, теряясь в непроглядной мгле. Это было помещение, построенное не для людей, а для чего-то, чьё восприятие пространства кардинально отличалось от человеческого.

Но самым страшным были рамы.

Десятки, сотни пустых рам висели на стенах, стояли на полу, парили в воздухе. Они были разных размеров и форм: массивные, позолоченные, в стиле барокко; строгие, чёрные, из морёного дуба; тонкие, серебряные, почти невесомые. Но внутри каждой из них не было холста. Там была темнота, которая шевелилась.

Елена шагнула внутрь. Звук её шагов не отражался от стен, а поглощался ими, словно комната пила шум.

— Не подходи близко, — предупредил Матео, его голос звучал глухо, как через вату. — В архиве они пытались нас утащить. Здесь их в разы больше. Это… это не просто ловушки. Это коллекция.

Елена подошла к одной из рам, стоявшей на полу. Рама была простой, сосновой, потрескавшейся от времени. Внутри неё клубился серый туман. И вдруг туман расступился, и Елена увидела улицу. Дождь. Фонарь. И мужчину, который стоял под фонарём, держась за грудь. Его лицо было искажено гримасой боли, он беззвучно открывал рот, хватая воздух, которого не было.

— Томас… — прошептала Елена.

Но это был не Томас. Мужчина в раме повернул голову, и его лицо изменилось. Оно стало чужим, незнакомым, но глаза… глаза были полны такого отчаяния, что у Елены перехватило дыхание. Из рамы донёсся шёпот, тихий, как шелест сухих листьев:

«Я хотел только вернуть её голос. Только один раз услышать, как она поёт. Я отдал своё лицо, но она всё равно не узнала меня…»

Елена отшатнулась. Она поняла. Это были не просто картины. Это были окна в места, где оказались те, кто заключил сделку с Садом. Те, кто получил своё желание, но заплатил за него собой. Они не умерли. Они стали частью экспозиции. Застывшими в вечности моментами своего сожаления.

Матео стоял у другой рамы, огромной, в человеческий рост. Он не двигался. Его плечи были опущены, руки безвольно висели вдоль тела. Из рамы лился тёплый, золотистый свет, пахнущий лавандой и старыми книгами.

— Папа? — голос Матео дрогнул, стал тихим и растерянным, как у маленького мальчика. — Папа, ты же умер. Я был на похоронах. Я видел, как тебя опускали в землю.

«Я не ушёл, сын мой,» — раздался из рамы мягкий, глубокий голос, от которого у Елены по спине пробежал холодок. — «Я просто ждал, когда ты перестанешь бояться. Войди. Здесь нет боли. Здесь нет одиночества. Мы можем читать те книги, которые не успели прочитать. Мы можем говорить о картинах, которые никогда не были написаны. Оставь её, Матео. Оставь эту женщину и войди. Она ведёт тебя к гибели.»

Матео сделал шаг вперёд. Его рука потянулась к рамке.

— Матео, нет! — крикнула Елена, бросаясь к нему. Она схватила его за плечо и с силой рванула назад.

Матео моргнул, словно пробуждаясь от глубокого гипноза. В его глазах стояли слёзы.

— Это был он, — прошептал искусствовед, тяжело дыша. — Это был его голос. Его интонация. Сад знает, как сломать нас. Он читает наши воспоминания, как открытую книгу.

— Это не он, — жёстко сказала Елена, оттаскивая его к центру комнаты, подальше от стен. — Сад питается нашими желаниями. Твоё самое сильное желание — вернуть отца. Моё — вернуть Илью. Но мы не можем войти. Если мы войдём, мы станем частью подмалёвка. Мы станем краской.

Внезапно гул, который они слышали при входе, усилился. Стены комнаты начали медленно, но неумолимо сдвиваться. Геометрия пространства ломалась ещё сильнее. Углы становились острыми, давя на психику. Рамы на стенах задрожали, и из десятков глоток одновременно полился шум. Это был гул голосов. Сотни, тысячи людей, запертых в вечности, начали кричать. Они звали Елену. Они звали Матео. Они умоляли выпустить их, угрожали, проклинали, плакали.

«Елена… Сестра… Открой нам…» — пробился сквозь какофонию детский голос. Голос Ильи.

Елена зажмурилась, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Ключ! — крикнул Матео, перекрикивая шум. — Комната закрывается! Она переваривает нас! Используй ключ!

Елена вытащила ключ из стены. В тот же миг проём, через который они вошли, начал сужаться. Тьма снаружи сгущалась, превращаясь в физическую преграду. Елена подбежала к тому месту, где был вход, и прижала ключ к невидимой границе.

Ничего не произошло. Стена продолжала надвигаться. Рамы падали с грохотом, разбиваясь в щепки, и из каждой разбитой рамы вытекала чёрная, вязкая жидкость, расползаясь по полу.

— Он не работает снаружи! — крикнула Елена. — Дверь нужно закрывать изнутри! Или… или нужно оставить что-то взамен! Сад не отпускает просто так!

Матео посмотрел на неё, затем на приближающиеся стены, затем на свою сумку, в которой лежали образцы пигментов, скальпель и тот самый восковой плод с чёрной нитью, который они нашли в его квартире.

— Оставь это, — сказал Матео, доставая контейнер с чёрным яблоком. — Это часть его. Это его семя.

Он швырнул контейнер в самую большую раму, стоявшую в центре комнаты. Стекло контейнера разбилось. Чёрная нить, извиваясь, как змея, выплеснулась на потемневший холст внутри рамы.

В ту же секунду комната содрогнулась. Раздался оглушительный треск, похожий на крик раненого животного. Стены замерли. Проём за их спинами снова расширился, впуская тусклый свет технического коридора.

— Бежим! — скомандовал Матео.

Они вывалились в коридор, задыхаясь, покрытые холодным потом. За их спинами проём с хлопком схлопнулся, снова став глухой кирпичной стеной. Только на поверхности кирпича остался слабый, едва заметный отпечаток ладони, пахнущий озоном и гнилью.

Елена сползла по стене, прижимая к груди ключ. Она поняла одну важную вещь. Музей был не просто хранилищем. Он был ульем. А картина Босха была его маткой. И чтобы спасти брата, ей предстояло войти в самое сердце этого улья. Но не через архив. Не через чужие воспоминания. А через саму картину.

Глава 9. Ложное имя Босха

Квартира Матео Риваса напоминала не жилище респектабельного искусствоведа, а берлогу алхимика, решившего посвятить свою жизнь разгадке чужого безумия. Просторное помещение на чердаке старого дома в районе Саламанка было заставлено стеллажами, ломящимися от фолиантов, коробок со слайдами, рулонов репродукций и странных приборов, назначение которых было понятно лишь самому хозяину. В воздухе висел густой запах старого бумаги, остывшего кофе и химических реактивов.

Елена сидела за массивным дубовым столом, укутавшись в плед, хотя в квартире было тепло. Она не могла перестать дрожать. Образы из комнаты без двери — мужчина под фонарём, голос отца Матео, чёрная вода — стояли перед глазами, как выжженные на сетчатке.

Матео суетился у светового стола, раскладывая распечатки инфракрасных снимков, рентгенограммы и спектральные анализы, которые он успел скачать из закрытой базы данных музея, используя пароли Томаса, которые тот, видимо, предвидя свою смерть, оставил ему в зашифрованном письме месяц назад.

— Ты говоришь, что Босх не писал картину, — сказала Елена, наблюдая, как Матео калибрует спектрофотометр. — Но весь мир знает, что «Сад земных наслаждений» — это его работа. Его магнум опус.三联х, созданный между 1490 и 1510 годами.

Матео остановился, вытер руки о полотенце и посмотрел на неё. В его глазах горел лихорадочный огонь исследователя, который наконец-то нащупал нить, ведущую к центру лабиринта.

— Весь мир знает то, что ему показали, Елена. Иероним Босх, настоящее имя которого было Йерун ван Акен, был не просто художником. Он был членом Братства Богоматери, иллюминатом, человеком, глубоко погружённым в эзотерику и алхимию. Но он не был создателем Сада. Он был его тюремщиком.

Матео включил световой стол, и поверхность засияла мягким белым светом, подсветив лежащие на ней снимки.

— Смотри сюда. Это рентген центральной панели. Видишь эти плотные, свинцовые области? Это белила. Босх использовал их для подмалёвка, чтобы создать базу. Но посмотри на контуры. Они жёсткие, геометричные. Он создавал структуру. Печать. А теперь посмотри на инфракрасную рефлектограмму правой створки, где изображён Ад.

Елена наклонилась. На снимке, проявившемся сквозь слои краски, проступали линии, которых не было на рентгене. Они были мягкими, плавными, почти истеричными.

— Видишь разницу? — спросил Матео, обводя линии пальцем. — Подмалёвок Босха — это клетка. Решётка. А то, что написано поверх… это хаос. Это плоть.

Он подошёл к микроскопу, под которым лежал крошечный образец краски, взятый им ещё во время легальной реставрации пять лет назад. Образец был взят с подписи художника на левой створке и с изображения так называемого «Человека-дерева» в Аду.

— Я провёл рентгенофлуоресцентный анализ, — сказал Матео, глядя в окуляр. — Босх использовал натуральные пигменты: лазурит, малахит, киноварь, свинцовые белила, костяную сажу. Всё это было доступно в начале шестнадцатого века. Но в подписи «Jheronimus Bosch» и в некоторых деталях правой створки, особенно в монстрах, поедающих грешников, присутствует пигмент, которого там быть не может.

— Какой? — спросила Елена, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

— Синтетический ультрамарин, — тихо произнёс Матео, поднимая голову. — Его изобрели только в 1828 году. И не просто ультрамарин. В нём есть примеси титановых белил, которые начали массово использовать в двадцатом веке.

Елена нахмурилась, пытаясь осмыслить услышанное.

— Ты хочешь сказать, что картину подделали? Что это копия?

— Нет! — Матео ударил ладонью по столу. — Картина настоящая. Дерево, грунт, основной слой — всё это шестнадцатый век. Но кто-то работал поверх неё. Кто-то "дописывал" триптих на протяжении столетий. Они брали оригинал Босха, который был печатью, удерживающей нечто внутри, и добавляли свои детали. Они ослабляли решётку. Они превращали тюрьму в дверь.

Матео начал расхаживать по комнате, его тень метались по стенам, искажая пропорции книжных шкафов.

— Подумай сама. Почему правая створка, Ад, выглядит настолько иначе, настолько более… жестоко, детально, почти сюрреалистично по сравнению с левой и центральной? Искусствоведы веками спорили об этом. Говорили, что Босх в старости стал мрачнее, что его психика пошатнулась. Но это ложь! Ад был дописан позже. Тем, кто знал, как выглядит изнанка мира. Тем, кто хотел, чтобы дверь открылась.

— Кто они? — спросила Елена. — Те, кто дописывал?

— Братство, — ответил Матео, останавливаясь у окна и глядя на тёмные улицы Мадрида. — В архиве мы видели папку с гербом из трёх соединённых кругов. Это символ Братства Пустого Глаза. Они существовали веками. Аристократы, меценаты, директора музеев. Они поклонялись не Богу и не Дьяволу. Они поклонялись Тому, что было до. Тому, что живёт в пустоте между звёздами и в пустоте внутри человеческого черепа. Босх запечатал это существо в триптихе, использовав свою кровь и свою веру как связующее вещество. Но Братство нашло способ исказить его работу.

Матео вернулся к столу и достал из ящика толстую папку в кожаном переплёте.

— Я начал копать в этом направлении после того, как Томас намекнул мне на аномалии в лаковом слое. Я поднял архивы всех реставраций и выставок триптиха за последние сто лет. И знаешь, что я нашёл?

Он бросил папку перед Еленой. Она открыла её. Внутри были фотографии, вырезки из газет, финансовые отчёты.

— Каждая крупная реставрация, каждая "очистка" картины совпадала с исчезновениями людей. В 1894 году, когда картину очищал первый хранитель, пропала его дочь. В 1936 году, во время Гражданской войны, когда триптих прятали в подвалах, исчез целый взвод солдат, охранявших его. А в 1998 году…

Матео замолчал, глядя на Елену с бесконечной жалостью.

— В 1998 году, — продолжила Елена глухим голосом, — проводилась масштабная реставрация перед мировой выставкой. Спонсором выступал частный фонд. И в августе того года, в день окончания реставрации, сгорел мой дом. И пропал Илья.

— Именно, — кивнул Матео. — Фонд назывался "Fundación Valle". А его основателем и главным меценатом был Адриан Вальдес.