Сад земных наслаждений

Он лежал на спине и смотрел в небо. Небо было неправильным. Оно было не голубым, а грязно-жёлтым, цвета старой олифы, и по нему плыли облака, похожие на гигантских, раздувшихся медуз.

Матео сел, морщась от боли в ушибленных рёбрах. Он огляделся.

Елены нигде не было. Розового озера тоже. Он находился в совершенно другой части Сада. Если центральная панель была ложным раем, ложным Эдемом, то место, куда он попал, было преддверием Ада. Это была зона странных механизмов и музыкальных инструментов, которые Босх изобразил на правой и частично на центральной створках как орудия пыток и символы бренности бытия.

Вокруг него возвышался лес. Но деревья здесь были сделаны из дерева в буквальном смысле — это были гигантские лютни, арфы и колёсные лиры, вросшие в землю. Их струны были толстыми, как корабельные канаты, и они издавали низкий, вибрирующий гул, от которого у Матео ныли зубы.

Он поднялся на ноги, отряхивая пальто. Ткань была покрыта странным, серым пеплом.

— Елена! — крикнул он.

Голос потонул в гуле струн. Звук здесь вёл себя странно. Он не распространялся волнами, а падал тяжёлыми, вязкими комьями.

Матео пошёл вперёд, стараясь держаться подальше от гигантских инструментов. Его ум искусствоведа лихорадочно работал, пытаясь классифицировать увиденное. Vanitas. Суета сует. Музыкальные инструменты в живописи Северного Возрождения часто символизировали мимолётность земных удовольствий, слуховую иллюзию, которая исчезает в ту же секунду, когда замолкает звук. Но здесь, в Саду, эта метафора обрела физическую, хищную форму.

Он шёл уже около часа, хотя время в этом мире не поддавалось измерению. Солнце, или то, что его заменяло, не двигалось. Усталость нарастала, но это была не физическая усталость, а глубокое, экзистенциальное истощение, словно сам воздух высасывал из него волю.

И тогда он увидел шатёр.

Это был не шатёр, а скорее павильон, сложенный из гигантских, переплетённых нотных листов. Бумага была пожелтевшей, покрытой нотным станом, на котором вместо нот были нарисованы человеческие глаза.

У входа в павильон стоял столик. А за столиком сидел человек.

Матео остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Его сердце сжалось в ледяной комок. Дыхание перехватило.

Человек читал книгу. Он был одет в твидовый пиджак с заплатками на локтях, в руках у него была трубка, из которой вился тонкий, ароматный дымок, пахнущий вишней и ванилью. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, на носу — роговые очки в тонкой оправе.

— Папа? — голос Матео сорвался на шёпот.

Алехандро Ривас поднял голову. Его лицо было спокойным, доброжелательным, с теми самыми мелкими морщинками вокруг глаз, которые появлялись, когда он улыбался.

— Матео, мальчик мой, — сказал он, закрывая книгу. Голос был именно таким, каким Матео помнил его из детства: низким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Ты наконец-то пришёл. Я уже начал думать, что ты заблудился в своих теориях.

Матео сделал шаг вперёд, его ноги дрожали.

— Но ты… ты умер. Пять лет назад. В больнице Святого Креста. Я держал тебя за руку, когда остановилось сердце. Я видел, как тебя опускали в землю.

Алехандро усмехнулся, выколачивая трубку о пепельницу, сделанную из человеческого черепа. Матео вздрогнул, но отец не обратил на это внимания.

— Смерть, Матео, — это просто смена экспозиции. Переход из одного зала в другой. В реальном мире холст был слишком мал, краски выцвели. А здесь… здесь мы можем изучать оригиналы.

Алехандро встал и подошёл к сыну. Он положил руку ему на плечо. Рука была тёплой, тяжёлой, настоящей. Матео закрыл глаза. Запах вишнёвого табака, старого твида и одеколона «Ветивер» ударил в голову, вызывая волну такой острой, почти физической тоски, что на глаза навернулись слёзы.

— Я так скучал по тебе, папа, — прошептал Матео, чувствуя, как рушится его броня цинизма и академической отстранённости.

— Я знаю, сын. Я видел, как ты мучаешься. Как ты пытаешься доказать миру, что ты не просто тень своего отца. Как ты цепляешься за эту женщину, за эту Елену, думая, что она заменит тебе семью. Но она не заменит. Она ведёт тебя к гибели.

Алехандро мягко сжал его плечо.

— Останься здесь, Матео. Сад исполняет желания. Моё желание — видеть тебя рядом, учить тебя, спорить с тобой о фламандцах и итальянцах. Твоё желание — иметь наставника, который наконец-то признает твой талант. Мы можем получить это. Навсегда. Тебе нужно лишь сделать одну маленькую вещь.

— Какую? — глухо спросил Матео, не открывая глаз.

— Оставь её. Пусть Вальдес заберёт её. Пусть он завершит картину. Она — помеха. Она хочет разрушить Сад, а Сад — это единственное место, где искусство вечно. Если она уничтожит триптих, мы все исчезнем. Я исчезну. Ты снова останешься один в своей пыльной квартире, со своими ненаписанными книгами и нереализованными амбициями. Выбирай, Матео. Искусство и отец, или разрушение и одиночество.

Матео стоял неподвижно. Слёзы высыхали на его щеках, оставляя стягивающее ощущение.

Всё внутри него кричало: «Соглашайся! Останься! Обними его!» Пять лет одиночества, пять лет ночей, проведённых в разговорах с пустым креслом, пять лет вины за то, что он не приехал в больницу раньше, не сказал тех слов, которые нужно было сказать. Сад предлагал ему искупление. Сад предлагал ему покой.

Но Матео Ривас был искусствоведом. А искусствовед, прежде всего, смотрит на детали.

Он медленно открыл глаза и посмотрел на отца.

Алехандро улыбался. Но что-то было не так.

Матео перевёл взгляд на трубку в руке отца. Дым от неё поднимался ровными, идеальными кольцами, которые не рассеивались в воздухе, а застывали, словно нарисованные. Он посмотрел на твидовый пиджак. Рисунок ткани был слишком правильным, геометричным, без случайных переплетений нитей.

А потом он посмотрел в глаза отцу.

Глаза были карими. Тёплыми, любящими.

Но у Алехандро Риваса, настоящего Алехандро, правый глаз был зелёным. Гетерохромия, о которой Матео помнил с детства, которую отец всегда стеснялся и прятал за очками.

И ещё одна деталь. Книга, которую читал отец. На обложке было написано «Жизнеописания Вазари». Но книга лежала на столе корешком вверх, и Матео, с его идеальной фотографической памятью, заметил, что шрифт на корешке — это антиква двадцать первого века, а не тот, который использовался в издании, которое было у его отца.

Сад читал его память. Сад вытаскивал его воспоминания и строил из них декорации. Но Сад не был всеведущим. Он ошибался в мелочах. Он не мог воспроизвести идеальную случайность реальности. Он создавал усреднённый, идеализированный образ.

Матео почувствовал, как внутри него загорается холодный, злой огонь. Это был не его отец. Это был паразит, который надел кожу его отца, чтобы высосать из него душу.

— Ты не мой отец, — тихо сказал Матео.

Улыбка на лице Алехандро не дрогнула, но глаза стали пустыми, плоскими, как стеклянные пуговицы.

— Ты ошибаешься, Матео. Я именно тот, кого ты хочешь видеть.

— Мой отец ненавидел Босха, — сказал Матео, делая шаг назад. Его голос крепнул с каждым словом. — Он называл его вульгарным моралистом, истеричным проповедником, который не умел рисовать анатомию. Он никогда бы не стал защищать этот Сад. Он бы сжёг его к чертям.

Лицо «отца» начало меняться. Кожа пошла пузырями, как плавящийся воск. Твидовый пиджак распался на сотни чёрных жуков, которые посыпались на землю.

— Ты неблагодарный щенок, — прошипело существо голосом, в котором смешались сотни чужих интонаций. — Ты умрёшь здесь один, и никто не напишет твоей эпитафии!

Фигура рванулась к Матео, но он не стал убегать. Он схватил тяжёлую металлическую подставку для нот, стоявшую рядом, и с размаху ударил ею по гигантской лютне, возвышавшейся над павильоном.

Струна лопнула с оглушительным звоном, похожим на выстрел из пушки. Звуковая волна ударила в существо, и оно разлетелось на тысячи сухих, шуршащих лепестков, которые тут же превратились в серый пепел.

Павильон из нотных листов загорелся невидимым огнём и начал осыпаться.

Матео стоял, тяжело дыша, сжимая в руках подставку. Он победил. Он отказался от самой сильной своей привязанности. Но победа была горькой. Он знал, что Сад теперь знает его лучше. Он знал его слабые места. И в следующий раз иллюзия будет безупречной.

Он бросил подставку и пошёл прочь от горящего павильона, туда, где звук волынок и истерического смеха становился всё громче. Ему нужно было найти Елену. Пока он сам не начал верить в то, чего не существует.

Глава 13. Праздник на костях

Они встретились у подножия гигантского сооружения, которое на картине Босха называлось «Адским казино» или «Павильоном игр». Здесь, в трёхмерной реальности Сада, это была гора, сложенная из игральных костей, размером с многоэтажные дома, и переплетённых человеческих тел, застывших в агонии азарта.

Елена и Илья вышли из зарослей мясистого папоротника одновременно с тем, как из-за угла костяной горы появился Матео.

Он выглядел ужасно. Пальто было порвано, лицо покрыто серым пеплом, в глазах стояла такая тоска, что у Елены сжалось сердце.