Сад земных наслаждений

Имя повисло в воздухе, тяжёлое и зловещее.

— Адриан Вальдес, — повторила Елена. — Я слышала это имя. Он коллекционер. Владеет сетью галерей по всему миру. Говорят, он фанатично предан искусству Северного Возрождения.

— Он не просто фанат, Елена. Он текущий глава Братства. И он владеет тем, чего нет ни в одном каталоге. Четвёртой панелью.

Елена резко подняла голову.

— Четвёртой панелью? Но триптих состоит из трёх створок. Левая, центральная, правая.

— В том-то и дело! — воскликнул Матео, его глаза блестели от возбуждения и страха. — В письме, которое мы нашли в архиве, было сказано: «Четвёртая створка принадлежит тому, кто смотрит». Босх не писал четвёртую панель. Четвёртая панель — это отражение. Это пространство между картиной и зрителем. Это сам зритель, который отдаёт свою душу, чтобы завершить композицию. Вальдес ищет способ материализовать эту четвёртую панель. Ему нужна кровь того, кто уже связан с Садом. Кровь того, кто уже оставил там часть себя.

Елена посмотрела на свои руки. Она вспомнила вкус красного яблока, которое Илья дал ей двадцать два года назад. Она вспомнила дверь, открывшуюся в книге. Она вспомнила, как вошла в неё.

— Я уже часть композиции, — прошептала она. — Я уже в картине.

— Да, — тихо сказал Матео. — И поэтому Вальдес ищет тебя. Он знает, что ты вернулась в музей. Он знает, что ты начала видеть. Охранник, который умер сегодня ночью… у него в руке была записка. «Дверь первая открыта». Это было послание не нам. Это был отчёт для Вальдеса. Братство уже внутри музея. Они готовят ритуал. Им нужно, чтобы ты встала перед картиной и пожелала вернуть брата. Твоё желание станет клеем, который соединит три створки с четвёртой.

Внезапно в квартире погас свет.

Только экраны мониторов и световой стол продолжали тускло светиться, отбрасывая на лица Елены и Матео призрачные блики.

Затем зазвонил телефон Матео. Звук был резким, неестественно громким в наступившей тишине. На экране высветился номер без определителя.

Матео медленно поднял трубку и включил громкую связь.

Из динамика не раздалось ни слов, ни дыхания. Только звук. Три ноты. Высокая, низкая, высокая. А затем тихий, шелестящий голос, похожий на шуршание сухих листьев по камню:

«Искусствовед Ривас. Вы слишком много смотрите на подмалёвок. Пора взглянуть на лак. Мы ждём вашу спутницу в музее. Пусть она принесёт ключ. Иначе мы откроем правую створку сами, и Ад вытечет на улицы вашего города.»

Связь прервалась.

Елена встала. Страх, который сковывал её последние часы, внезапно отступил, уступив место холодной, кристальной ясности. Анализ, теории, история искусства — всё это было лишь прелюдией. Братство знало, что они знают. Вальдес загнал их в угол.

— Мне нужно вернуться, — сказала она, направляясь к двери.

— Елена, это самоубийство! — Матео бросился за ней, хватая её за руку. — Они хотят, чтобы ты пришла! Они используют тебя как ключ!

— Если я не приду, они откроют Ад, Матео. Ты сам слышал. И тогда Илья умрёт по-настоящему. А вместе с ним и все те, кто заперт в рамах. Я не могу позволить этому существу выйти. Я должна войти первой. Я должна найти Илью и уничтожить Сад изнутри.

Она высвободила руку, открыла дверь и шагнула в темноту лестничной клетки. Матео стоял в дверях, глядя ей вслед. Он знал, что не сможет её остановить. Он мог только молиться богам, в которых не верил, чтобы краска, которой она станет, была не слишком болезненной.

Глава 10. Первый вход

Музей в три часа ночи переставал быть храмом искусства. Он превращался в мавзолей, где экспонаты были не мертвы, а лишь притворялись спящими.

Елена шла по пустым залам, и звук её шагов гулко отдавался от мраморных полов. Охраны не было. Ни на постах, ни в комнатах мониторинга. Здание было брошено, словно эвакуировано перед невидимой катастрофой. Воздух был густым, вязким, он пах не воском и пылью, а чем-то сладковатым, тошнотворным — смесью перезревших фруктов, серы и озона. Тот самый запах, который исходил от чёрного яблока.

Она подошла к мастерской реставраторов. Дверь была приоткрыта. Внутри горели только две холодные лампы, направленные на триптих.

«Сад земных наслаждений» парил в полумраке, огромный, пугающий, прекрасный в своём безумии. Но теперь Елена видела его иначе. Она знала, что это не холст и масло. Это срез реальности. Окно в измерение, где геометрия подчиняется не законам физики, а законам голода.

Она подошла вплотную к центральной панели. Защитное стекло, которое днём казалось непробиваемой преградой, теперь было покрыто мелкой испариной. Капли медленно стекали вниз, оставляя мутные следы.

Елена подняла руку и прижала ладонь к стеклу.

Оно было тёплым. И мягким. Палец погрузился в поверхность, словно в густой мёд. Стекло не разбилось, оно расступилось.

— Илья, — прошептала она. — Я иду.

Она сделала шаг вперёд.

Переход не был мгновенным. Это было мучительное, растянутое во времени протискивание сквозь слои реальности. Сначала исчез звук. Гул города, шум вентиляции, её собственное дыхание — всё утонуло в ватной тишине. Затем пропало ощущение гравитации. Тело Елены стало невесомым, но при этом каждая клетка, каждый нерв начали вибрировать от невыносимого напряжения. Она чувствовала, как её физическая оболочка разбирается на атомы, проходит сквозь молекулярную решётку лака, сквозь волокна льняного холста, сквозь грунтовку из мела и кроличьего клея, и собирается заново по ту сторону.

В нос ударил запах. Невыносимо сладкий, удушающий аромат гигантской клубники, смешанный с запахом сырой земли, пота и гниющей листвы.

Елена упала на колени, жадно хватая ртом воздух. Под её руками была не краска и не дерево. Это была трава. Густая, сочная, но странная на ощупь — её травинки казались скользкими, почти мясистыми.

Она открыла глаза и медленно подняла голову.

Дыхание перехватило. Масштаб увиденного не укладывался в сознание. Она больше не была в мастерской. Она находилась на берегу огромного, идеально круглого озера. Вода в нём была не голубой и не зелёной, а нежно-розовой, перламутровой, как внутренняя сторона раковины. По поверхности озера плавали гигантские прозрачные сферы, внутри которых, словно в аквариумах, жили люди. Они купались, обнимались, ели фрукты, не подозревая, что сами являются пищей для чего-то большего.

Над озером, в небе, которое не было небом, а скорее куполом из бледно-лилового тумана, летали птицы. Но это были не птицы. Это были существа с человеческими лицами и крыльями, похожими на перепонки летучих мышей. Они издавали звуки, похожие на три ноты, которые Елена слышала из телефона, но здесь этот звук был оглушительным, пронизывающим до костей.

Вокруг неё, на берегу розового озера, кишели люди. Сотни, тысячи обнажённых мужчин и женщин. Они не были красивы и не были уродливы. Они были… пусты. Их лица выражали лишь маниакальную, навязанную радость. Они играли в странные игры: продевали ноги через гигантские стручки, кормили друг друга ягодами размером с арбуз, танцевали в хороводах вокруг странных, фаллических сооружений. Но в их глазах не было жизни. Это были марионетки, чьи нити дёргал невидимый кукловод.

Елена встала, отряхивая странные, мясистые травинки с одежды. Её пальто и джинсы остались при ней — Сад принял её в том виде, в котором она вошла, но она чувствовала, как ткань начинает медленно менять свою структуру, пропитываясь местной "реальностью".

Она огляделась, ища ориентиры. Вдали, на горизонте, возвышалась фигура, которую она знала по репродукциям. Человек-дерево. Но здесь, в трёхмерном пространстве, он был неописуемо чудовищным. Его тело, прорванное насквозь, представляло собой гигантскую таверну, внутри которой, в полумраке, среди разбитых бочек и игральных костей, кишели грешники. Его тонкие, как спички, ноги уходили в воду, а на голове, вместо шляпы, волынка из человеческого пузыря и дудок из костей издавала непрерывный, сводящий с ума стон.

Это был не Рай. Это была пищеварительная система Бога, который забыл, как переваривать, и начал просто коллекционировать.

— Красиво, правда? — раздался голос за её спиной.

Елена резко обернулась, сжимая в кармане холодный металл ключа.

На берегу, прислонившись к гигантскому стеблю чертополоха, стоял мужчина. Он был одет в современный костюм, дорогой, безупречно сшитый, но его галстук был развязан, а на лацкане пиджака темнело пятно, похожее на запёкшуюся кровь. В руке он держал бокал, наполненный той самой розовой жидкостью из озера.

— Адриан Вальдес, — сказала Елена. Её голос звучал на удивление ровно.

Вальдес улыбнулся. Его улыбка не затрагивала глаз. Глаза были пустыми, как те рамы в подвале.

— Елена Варга. Я ждал вас двадцать два года. Ваш брат был… нетерпелив. Он вошёл слишком рано, когда печать ещё была крепка. Он застрял в подмалёвке. Но вы… вы пришли вовремя. Четвёртая панель готова к проявке.

— Где Илья? — спросила она, делая шаг назад, к воде. Розовая вода плескалась у её ног, и в её глубине она видела мелькание бледных тел.

— Он везде, — ответил Вальдес, широко разводя руками. — Он в траве, по которой вы стоите. Он в плодах, которые едят эти люди. Он стал частью экосистемы. Он хранитель, Елена. Он удерживает дверь изнутри, чтобы я мог контролировать поток. Но он устал. Он хочет, чтобы вы заняли его место.

Вальдес сделал глоток из бокала.

— Сад исполняет желания. Вы хотите спасти брата? Отдайте мне ключ, встаньте в центр озера и позвольте Саду взять ваше лицо. Вы станете новой печатью. Илья вернётся в ваш мир. Он будет жить вашей жизнью. А вы останетесь здесь. Навсегда.

Елена посмотрела на ключ в своей руке. Красная линия в зрачке вырезанного глаза пульсировала. Затем она посмотрела на толпу людей, которые постепенно прекратили свои бессмысленные игры и повернули головы в её сторону. Сотни пустых глаз смотрели на неё.

— Ты лжёшь, Вальдес, — тихо сказала Елена. — Сад не возвращает. Сад только забирает. Если я стану печатью, Илья не вернётся. Он просто исчезнет окончательно.

Вальдес перестал улыбаться. Его лицо стало жёстким, хищным.

— У вас нет выбора, реставратор. Вы уже внутри. Вы думаете, что пришли сюда по своей воле? Вы пришли, потому что Сад позвал вас. Вы уже перевариваетесь. Посмотрите на свои руки.

Елена опустила взгляд. Кончики её пальцев начинали терять цвет. Кожа становилась прозрачной, под ней проступали не вены и мышцы, а тонкие, переплетённые мазки масляной краски. Свинцовые белила и охра.

Она превращалась в картину.

— Отдай ключ! — рявкнул Вальдес, делая шаг к ней. Из-за его спины, из зарослей гигантского папоротника, вышли трое мужчин в чёрных одеждах. Члены Братства. Их лица были скрыты масками, но в центре каждой маски был вырезан пустой глаз.

Елена отступила ещё на шаг. Вода омочила её ботинки. Она чувствовала, как розовая жидкость начинает разъедать кожу, проникая в поры, забирая её воспоминания. Она начала забывать имя своей матери. Затем запах её духов.

Она сжала ключ так сильно, что металл впился в плоть.

— Ты сказал, что четвёртая панель принадлежит тому, кто смотрит, — сказала Елена, глядя Вальдесу прямо в пустые глаза. — Но ты забыл одно правило Босха. Картина не должна быть завершена.

Она замахнулась и со всей силы швырнула ключ не в Вальдеса, а в розовую воду озера.

Ключ ударился о поверхность с неестественным, звонким звуком, похожим на бой колокола. Вода вспенилась. Три ноты, звучавшие с неба, оборвались.

Толпа на берегу застыла. Вальдес закричал от ярости и бросился вперёд.

Но Елена не стала ждать. Она повернулась и прыгнула в розовую воду.

Жидкость была не холодной и не горячей. Она была густой, как сироп. Она обняла её, потащила на дно. Вокруг неё плавали лица. Лица тех, кто вошёл до неё. И среди них, прямо перед её закрывающимися глазами, проплыло лицо маленького мальчика с белым шрамом на брови.

Илья улыбнулся ей и протянул руку.

Елена схватила его. И тьма сомкнулась над ними, унося их вглубь подмалёвка, туда, где не было ни Вальдеса, ни Братства, ни самого Сада. Только чистый, нетронутый холст, ждущий первого мазка.

Глава 11. Мальчик с красным плодом

Розовая вода не была водой.

Елена поняла это в ту самую секунду, когда её голова погрузилась под перламутровую поверхность. Жидкость была густой, вязкой, она обтекала её тело не как влага, а как тёплый, живой шёлк. В ней не было кислорода, но Елена не задыхалась. Её лёгкие просто перестали требовать воздуха, словно сама потребность дышать осталась на той стороне стекла, в мире, где люди состоят из мяса и костей, а не из пигмента и связующего вещества.

Она падала сквозь слои.

Сначала прошёл верхний слой лака — он ощущался как тонкая, потрескивающая плёнка статического электричества. Затем слой грязи и копоти, накопившийся за пять веков — он был горьким на вкус, напоминал пепел и старую олифу. Потом она прошла сквозь саму краску. Это было самое странное ощущение: она чувствовала, как её тело разбирается на миллионы крошечных частиц, каждая из которых находит своё место в мазке кисти. Она стала свинцовыми белилами, киноварью, лазуритом. Она почувствовала тяжесть малахита и лёгкость костяной сажи.

А затем она коснулась грунта.

Удар был мягким, но абсолютным. Елена открыла глаза и судорожно вдохнула. Воздух здесь был другим. Он пах перезревшей клубникой, сырой землёй, озоном и чем-то неуловимо сладким, тошнотворным, как запах цветов на могиле.

Она лежала на берегу. Под её ладонями был не песок и не трава. Это была мелкая, хрустящая крошка. Елена поднесла горсть к лицу. Это был растёртый в пыль мел, смешанный с крошечными, блестящими чешуйками слюды. Грунт картины. Основа, на которую пятьсот лет назад неизвестный подмастерье наносил первый слой клея.

Елена медленно поднялась на ноги. Её одежда — джинсы, свитер, пальто — была на ней, но ткань изменилась. Она стала матовой, лишённой объёма, словно её нарисовали поверх её собственного тела. Цвета пальто казались слишком насыщенными, неестественно яркими, как на дешёвой репродукции.

Она огляделась, и её разум, привыкший к логике и законам физики, на мгновение отказался воспринимать реальность.

Она стояла внутри центральной панели «Сада земных наслаждений». Но то, что на холсте в музее Прадо занимало два с лишним метра в ширину, здесь было бесконечным миром, уходящим за горизонт. Небо над головой не было воздухом. Это был купол из бледно-голубого лазурита, по которому, словно трещины на старом фарфоре, шли тонкие, паутинные линии кракелюра. Солнца не было. Свет исходил отовсюду, ровный, бестеневой, тот самый свет, который искусствоведы называли «светом Босха» — холодный, рассеянный, не дающий предметам объёма, но делающий их пугающе чёткими.

Перед ней расстилалось озеро. Оно было идеально круглым, и его вода была того самого нежно-розового оттенка, который Босх получал, смешивая свинцовые белила с каплей кармина. По поверхности озера плавали гигантские прозрачные сферы. Внутри некоторых из них Елена разглядела силуэты людей. Они двигались медленно, словно в замедленной съёмке, обнимались, пили из кубков. Но сферы не отражали свет. Они поглощали его. Это были не мыльные пузыри. Это были икринки. Сад откладывал яйца, и внутри них созревали новые обитатели.

На берегу, у самой воды, росли растения. Но это была не флора. Это была гротескная пародия на природу, рождённая воспалённым воображением. Трава была толщиной с человеческий палец, мясистая, pulsирующая, покрытая мелкими волосками, которые шевелились, даже когда не было ветра. Рядом возвышался куст клубники. Ягоды на нём были размером с автомобиль. Они были ярко-красными, глянцевыми, и с их поверхности медленно стекал густой, липкий сок, пахнущий бродящим вином.

Елена сделала шаг вперёд. Хруст мела под ногами показался ей оглушительным.

— Не наступай на красное, — раздался голос.

Елена вздрогнула и резко обернулась, инстинктивно сжимая в кармане холодный металл ключа, который, вопреки всему, остался с ней.

На огромном, размером с дом, стручке фасоли, который лежал на берегу, сидел мальчик.

Её сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что заложило уши. Это был Илья.

Он выглядел точно так же, как в тот день, когда сгорел их дом. Восемь лет. Худые плечи, торчащие уши, тёмные волосы, беспорядочно торчащие вихрами. На нём была та самая синяя футболка с полинявшим принтом динозавра и короткие джинсовые шорты. На левой коленке — ссадина, покрытая коростой. На левой брови — маленький белый шрам.

Но его глаза… Глаза были другими. В них не было детской непосредственности, не было страха или радости. В них была древняя, невыносимая усталость. Это были глаза существа, которое видело, как рождаются и умирают звёзды, как гниют империи, как высыхает краска на холстах.

— Илья… — выдохнула Елена, делая шаг к нему. Слезы подступили к горлу, размывая и без того странный, плоский свет этого мира. — Илья, ты здесь. Я нашла тебя. Я так долго…

— Стой, — резко сказал мальчик. Его голос был детским, высоким, но интонации были жёсткими, властными. — Не подходи. И не смей произносить это слово.

Елена замерла.

— Какое слово? Имя?

— Любое имя, — Илья спрыгнул со стручка. Он приземлился бесшумно, словно не имел веса. В его правой руке он сжимал какой-то предмет. Елена пригляделась. Это было яблоко. Но не то, восковое, с чёрной нитью внутри, которое они нашли в её квартире. Это был настоящий, налитый соком плод, тёмно-бордовый, почти чёрный у плодоножки. — Здесь нельзя вспоминать своё настоящее имя. И нельзя называть меня моим.

— Почему? — Елена чувствовала, как паника начинает сдавливать грудь. Она прошла сквозь лак, сквозь краску, сквозь пять веков забвения, чтобы найти его, а он отталкивает её.

— Потому что имя — это якорь, — спокойно объяснил мальчик, подходя ближе, но останавливаясь в трёх шагах от неё. — В реальном мире имя привязывает тебя к твоему телу, к твоей истории, к твоим долгам. Здесь, в Саду, имён не существует. Здесь есть только желания. Если ты назовёшь себя, Сад узнает твой истинный вес. Он поймёт, кто ты, и утянет тебя на самое дно, в подмалёвок, где лежат те, кто забыл, как выглядеть. Ты станешь тенью. Пятном на фоне.

Елена посмотрела на свои руки. Кожа казалась идеальной, без пор, без морщин, словно её покрыли тонким слоем ретуши.

— Но я помню тебя, — сказала она, стараясь держать голос ровным. — Я помню, как ты упал с велосипеда. Я помню, как мы прятали от мамы разбитую вазу. Я помню пожар.

Илья усмехнулся. Эта усмешка на детском лице выглядела пугающе.

— Ты помнишь не меня, сестра. Ты помнишь свою боль. Сад питается болью. Он берёт твои воспоминания и строит из них декорации. То, что ты видишь вокруг… — он обвёл рукой гигантские ягоды, розовое озеро, купол из лазурита. — Это не Рай. Это не Эдем. Это желудок. Мы внутри существа, которое было здесь до того, как первый человек взял в руку уголь и нарисовал бизона на стене пещеры. Босх не придумал этот мир. Он просто подсмотрел в замочную скважину и попытался запереть дверь.

Елена огляделась. Теперь, когда первый шок прошёл, она начала замечать детали, которые раньше ускользали от её взгляда.

Там, вдали, среди гигантских цветов и странных, фаллических башен, двигались люди. Сотни обнажённых фигур. Мужчины и женщины, белые, чёрные, смуглые. Они казались прекрасными, их тела были пропорциональны, лица — лишены изъянов. Но в их движениях была какая-то механическая, кукольная бессмысленность.

Одна женщина сидела верхом на гигантской щуке и кормила её собственными волосами. Группа мужчин пыталась залезть внутрь огромного, прозрачного стеклянного шара, но они скользили и падали, их лица были искажены гримасами экстатического блаженства, которое больше напоминало агонию. Двое любовников обнимались внутри расколотой пополам яичной скорлупы, но их тела срастались друг с другом, кожа переходила в кожу, превращая их в единый, чудовищный нарост.

— Они не счастливы, — прошептала Елена, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Они выглядят так, будто наслаждаются, но это не так.

— Они забыли, зачем пришли, — сказал Илья, подбрасывая чёрное яблоко в руке. — Сад даёт им то, чего они хотели больше всего на свете. Кто-то хотел вечной молодости. Кто-то — бесконечной любви. Кто-то — власти над природой. И Сад дал им это. Но Сад не понимает человеческих нюансов. Он даёт буквально. Вечная молодость здесь означает остановку времени, превращение в куклу. Бесконечная любовь означает слияние, потерю границ, растворение в другом.

Илья посмотрел на Елену своими древними, уставшими глазами.

— Ты пришла за мной. Ты хотела спасти меня. Но спасать некого, Елена. Я не пленник. Я — часть иммунитета этого мира. Я — белое кровяное тельце, которое не даёт инфекции выйти наружу. Если ты вытащишь меня, дверь откроется. И то, что спит под корнями этого Сада, проснётся.

— Я не уйду без тебя, — упрямо сказала Елена. Она шагнула вперёд и, прежде чем мальчик успел отстраниться, схватила его за руку.

Её пальцы коснулись его кожи. Она была холодной и гладкой, как фарфор. Но под этим холодом Елена почувствовала пульс. Слабый, рваный, но настоящий. Это был не призрак. Это был не просто слой краски. Это был её брат, застрявший в янтаре чужого безумия.

— Ты глупая, — тихо сказал Илья, не отнимая руки. — Ты всегда была глупой. Помнишь, как ты пыталась склеить разбитую чашку жвачкой?

Елена слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Помню. Мама потом ругалась.

— Нам нужно идти, — сказал Илья, высвобождая руку. — Вальдес уже здесь. Он чувствует, что четвёртая панель начала проявляться. Ему нужна твоя кровь и твоё отчаяние, чтобы завершить ритуал. Если он найдёт нас раньше, чем мы доберёмся до Человека-дерева, он использует тебя как кисть и перепишет этот мир по своему вкусу.

— А куда мы идём? — спросила Елена, глядя на бесконечные просторы безумного сада.

— К центру, — Илья указал пальцем вдаль, где сквозь туман проступали гигантские, неестественные формы. — К тому месту, где Сад переваривает свои ошибки. Там есть трещина в холсте. Единственное место, где подмалёвок проступает наружу. Если мы сможем разорвать его, мы сможем выйти. Но путь лежит через Пир.

Он повернулся и пошёл по берегу розового озера, легко перешагивая через мясистые стебли. Елена последовала за ним, стараясь не наступать на красные пятна сока, сочащегося из гигантских ягод.

Она шла по миру, который создал гений пятнадцатого века, чтобы предупредить человечество об опасностях плоти и гордыни. Но предупреждение стало тюрьмой. И теперь ей предстояло пройти сквозь этот ад, замаскированный под рай, чтобы спасти того, кого она потеряла дважды.

Воздух вокруг них начал меняться. Сладкий запах клубники сменился тяжёлым, удушающим ароматом жареного мяса и ладана. Где-то вдали, за холмом, поросшим гигантскими чертополохами, послышалась музыка. Это не была гармония. Это был хаотичный, визжащий набор звуков: скрип несмазанных колёс, звон разбитого стекла, низкое, утробное гудение волынки и чей-то истерический, не прекращающийся смех.

— Не слушай музыку, — бросил Илья через плечо, не оборачиваясь. — Если она попадёт тебе в голову, ты начнёшь танцевать. А те, кто начинает танцевать в Саду, никогда не останавливаются, пока у них не сотрутся кости.

Елена кивнула, хотя он не мог этого видеть, и ускорила шаг. Ключ в её кармане начал неприятно нагреваться, словно реагируя на приближение к чему-то страшному.

Глава 12. Отец Матео

Матео Ривас не был героем. Он всю жизнь прятался за пыльными фолиантами, за стеклами витрин, за сложными академическими терминами, которые служили ему щитом от грубости реального мира. Он любил искусство именно потому, что оно было мёртвым. Картина не могла предать, статуя не могла уйти, фреска не могла солгать. Они просто были.

Но когда Елена прыгнула в розовую воду озера, а Адриан Вальдес с криком ярости бросился к берегу, Матео совершил единственный по-настоящему иррациональный поступок в своей жизни.

Он не думал. Он просто схватил со стола реставратора тяжёлый металлический шпатель и со всей силы ударил им в центр защитного стекла триптиха.

Стекло, которое должно было выдержать удар молотка, не разбилось. Оно лопнуло, как мыльный пузырь, с тихим, вздыхающим звуком. И в ту же секунду Вальдес, поняв, что ключ упал в озеро и ритуал может сорваться, схватил Матео за шиворот пальто и с нечеловеческой силой швырнул его в зияющий проём центральной панели.

Полёт был коротким и ужасающим.

Матео почувствовал, как его тело выворачивается наизнанку. Он видел мир не глазами, а всем существом. Он видел, как время сворачивается в спираль, как пространство складывается в оригами. Он почувствовал вкус скипидара и дамарского лака на языке, услышал, как шуршит холст, натянутый на подрамник размером с континент.

А потом он упал.

Удар был жёстким. Матео вышибло воздух из лёгких, он покатился по чему-то твёрдому и шершавому, ободрал ладони и замер, судорожно хватая ртом воздух.