Отвергнутая жена Альфы. Купальни для непослушных волчат

Глава 2. Волчонок в запертой купальне

— Не уходи…

Голос донёсся не из главного зала. Я медленно повернула голову, стараясь понять направление. Эхо в старом здании путало звуки: детский шёпот будто одновременно прошёлся по колоннам, скользнул вдоль пустого бассейна и спрятался где-то за стеной.

— Я не ухожу, — ответила я громче, чем собиралась. — Где ты?

Несколько мгновений было тихо. Затем послышалось царапанье, словно кто-то скрёб ногтями по камню.

Я подняла фонарь и пошла вдоль края бассейна. Следовало бы позвать городскую стражу: бродить ночью по развалинам за неизвестным голосом было опасно. Но ребёнок мог не дождаться помощи, пока я буду искать ближайший пост.

— Ты меня слышишь? Отзовись ещё раз, — попросила я.

Из темноты донёсся приглушённый всхлип:

— Я здесь… за дверью.

Теперь направление было понятнее.

За дальней колоннадой обнаружился узкий проход, которого я прежде не заметила. В стене стояла низкая деревянная дверь, почерневшая от времени. Полотно перекосилось и почти вышло из нижней петли, но кто-то совсем недавно пытался её закрыть.

В пыли виднелись следы маленьких ног. Все вели за дверь; обратных я не нашла.

— Ты там?

За дверью тихо зарычали, и я невольно выпрямилась. Первые неполные превращения у оборотней начинались в разном возрасте. Обычно ребёнок учился удерживать зверя внутри, затем выпускать когти, пользоваться волчьим зрением и слухом. Полное обращение проходило позднее, под присмотром семьи.

У некоторых детей превращение начиналось слишком рано или обрывалось на полпути. Волк торопился наружу, а вернуться в человеческий облик не получалось. О таких детях я слышала только шёпот: «Неправильный», «Опасный», «Надо держать подальше от остальных».

Мне всегда казалось странным, что взрослые умеют так быстро испугаться ребёнка и так редко спрашивают, чего боится он сам. За дверью снова послышалось царапанье.

— Я открою, — предупредила я. — Не бойся.

— Не открывай!

Я остановилась, уже взявшись за ручку.

— Хорошо, пока не буду. Но скажи мне, что случилось.

За дверью помолчали. Потом тот же голос произнёс с таким отчаянием, что у меня перехватило горло:

— Я страшный.

На несколько секунд мне стало нечего ответить. Кто-то уже успел научить ребёнка говорить о себе именно так.

Я поставила фонарь на каменный выступ рядом с дверью.

— Знаешь, что действительно страшно? — спросила я, дождавшись, пока за дверью стихнут всхлипы. — Эта дверь. Она выглядит так, будто развалится от одного строгого взгляда. А ты пока ничего страшного мне не показал.

Внутри что-то шевельнулось.

— Вы не знаете. Я кусаюсь.

— Меня сегодня уже кусали гораздо больнее.

Он, конечно, не понял. Зато я поняла, что всё-таки способна шутить. Плохой признак или хороший — решу позже.

— Как тебя зовут?

Мальчик ответил не сразу, будто и это доверить незнакомой женщине было опасно:

— Кейран.

— А меня Лиавена.

— Я знаю. Вас все знают.

Вот теперь удивилась я. Не прошло и нескольких часов после расторжения брака, а новости, похоже, успели обогнать меня даже до восточной стены.

— Тогда ты знаешь, что вечер у меня не задался, — сказала я. — Поможешь сделать его хоть немного лучше? Позволь мне войти.

За ней раздался странный звук. Похоже, мальчик попытался засмеяться и тут же подавил смех. Уже что-то.

Я осторожно потянула ручку, потом сильнее. Дверь дёрнулась, но удержалась.

— Кейран, отойди подальше. Я попробую ещё раз.

— Не могу, — выдохнул он. — У меня нога застряла.

Вот почему он не вышел сам. Я осмотрела дверное полотно: старый засов с моей стороны был поднят. Мальчика не заперли, просто дверь перекосилась.

Я упёрлась ногой в стену и потянула. Доски жалобно заскрипели, но не поддались.

— Ещё раз, — велела я скорее себе.

На второй попытке дверь распахнулась так неожиданно, что я едва не потеряла равновесие. Из помещения пахнуло сырой землёй и водой. Странно: главный бассейн был совершенно сухим. Я подняла фонарь.

Комната за дверью оказалась небольшой раздевальней или, возможно, подсобным помещением. Вдоль стен тянулись полуразвалившиеся деревянные лавки. В углу лежали старые корзины, а возле противоположной стены находилась решётка, ведущая куда-то вниз.

Перед решёткой сидел мальчик лет семи, не больше. По крайней мере, его человеческой половине я дала бы столько.

Правая сторона лица оставалась обычной: тёмные волосы прилипли ко лбу, щёка была испачкана пылью, серый глаз смотрел на меня с испугом. Слева от виска к скуле шёл густой тёмный мех. Ухо вытянулось и поднялось над волосами, а рука, которой Кейран держался за решётку, напоминала волчью лапу с длинными когтями.

С ногами было ещё хуже. Одна оставалась почти человеческой, вторая вывернулась в промежуточную форму и застряла между металлическими прутьями.

Кейран прикрыл её ладонью, словно мог спрятать.

— Не смотри.

Я опустилась на корточки.

— Если я не буду смотреть, мне будет труднее тебя вытащить.

— Вы не боитесь? — спросил он, внимательно следя за моим лицом.

— Немного, — честно ответила я.

Кейран тут же сжался.

— Я ведь предупреждал…

— Я боюсь, что решётка прижала тебе ногу. А ещё — что дверь окончательно развалится, пока я пытаюсь её открыть. — Я поправила фонарь, чтобы он видел моё лицо. — Тебя я не боюсь, Кейран.

Он настороженно посмотрел на меня.

— Какую хозяйку?

— Меня. Сегодня купальни стали моими.

— Они же ничьи, — возразил мальчик так уверенно, будто здесь ошибиться было невозможно.

— Вот это уже обидно. Я ради них целое заседание Совета выдержала.

Я поднесла фонарь ближе к решётке. Его нога действительно застряла неудачно. Один прут погнулся, и звериная лапа оказалась зажата между ним и каменным краем.

— Я попробую отогнуть металл. Может быть неприятно, поэтому не дёргайся.

Кейран кивнул.

Я взялась обеими руками за прут. Металл был старым, но гораздо крепче, чем выглядел. При второй попытке Кейран заскулил, и я сразу отпустила решётку.

— Прости. Так мы только сделаем хуже.

— Я сам виноват, — пробормотал он, отворачиваясь. — Нельзя было сюда приходить.

— Сейчас важнее вытащить твою ногу. Но как ты оказался внутри? Главная дверь была заперта.

Кейран поджал губы, словно собирался хранить эту тайну до последнего.

— Через двор. Там в стене щель… я пролез.

К крыше, окнам, дверям и заросшему саду добавилась дыра в ограде, через которую свободно проходят дети. Завтра меня ждало очень неприятное знакомство с масштабом ремонта.

— А зачем ты сюда полез?

— Я услышал её, — тихо ответил Кейран и посмотрел на решётку. — Она звала.

Мне не понравилось, как он это сказал.

— Кто — она? Ты слышал женский голос?

Он задумался, подбирая слова.

— Не знаю. Это не как человек говорит.

Ничего яснее не стало.

— Раньше такое бывало? Или ты слышишь её только здесь?

— Нет! Только отсюда, — поспешил заверить он.

Мальчик не пытался выглядеть загадочным. Напротив, ему очень хотелось, чтобы я поверила.

— Когда это началось?

— Давно. Когда снег ещё был.

Значит, несколько месяцев. Хорошо, что уточнил: дети умеют называть словом «давно» и вчерашнее утро, и половину собственной жизни.

— И всё это время приходил сюда?

— Папа запрещал ходить к восточной стене, — насупился Кейран. — Я сегодня только посмотреть хотел. А она опять позвала. Сильнее… сказала идти вниз.

Я заглянула в темноту под решёткой.

— И ты полез, даже не зная, что там?

— Я не полез!

Он выпалил это слишком быстро. Я приподняла брови, и Кейран виновато втянул голову в плечи.

— Почти не полез. А потом нога стала меняться.

Кажется, я поняла: испуг вызвал неполное превращение, лапа увеличилась и застряла между прутьями. Теперь паника мешала ему вернуть прежний облик.

— Ты умеешь возвращаться сам?

— Иногда получается, — ответил он, не глядя на меня.

— Попробуешь сейчас?

Кейран помотал головой. По его лицу было видно, насколько он устал; просить о новой попытке я не решилась. Он и без того не отводил испуганного взгляда от собственной ноги.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда сначала освободим ногу. Остальное потом.

Возле стены лежала сломанная лавка. Я отломила длинную доску и подсунула под погнутый прут.

— Когда скажу, тяни ногу на себя.

— А больно будет? — Кейран вцепился в край решётки. — Сильно?

Я на мгновение задержала руку.

— Может быть больно, — призналась я. — Поэтому будем осторожны. Если станет совсем плохо, сразу скажи.

Он серьёзно обдумал мои слова и кивнул.

— Тогда говорите, когда тянуть.

Я надавила на доску. Старая древесина заскрипела, прут медленно начал отходить.

— Сейчас!

Кейран резко дёрнул лапу. Раздался металлический звон; мальчик повалился назад, а я едва не оказалась на полу, потому что доска переломилась посередине. Зато нога была свободна.

— Получилось! — выдохнула я. — Пальцами шевелить можешь?

Он осторожно пошевелил ими, царапнув камень когтями, и поднял на меня недоверчивый, радостный взгляд.

— Могу! — Он пошевелил ещё раз и наконец улыбнулся. — Больше не держит!

— Давай попробуем встать. Не торопись.

Человеческая нога удержала его вес, звериная подогнулась. Я подхватила Кейрана под руку, и он вздрогнул — от моего прикосновения, не от боли.

— Всё хорошо, я тебя держу.

— Я могу сам, — упрямо сказал он и попытался высвободиться.

— Тогда считай, что это я не могу сама и использую тебя как опору.

Кейран всмотрелся в моё лицо, проверяя, не смеюсь ли я над ним, и всё-таки позволил помочь.

Мы медленно вышли из подсобки. Увидев простор главного зала, Кейран остановился; звериное ухо повернулось вперёд.

— Слышите? — спросил он.

Я прислушалась, но уловила только тихий стук плохо закреплённой оконной рамы наверху.

— Нет. Она снова тебя зовёт?

Кейран указал на пустой бассейн и крепко сжал мою руку.

— Она там. Теперь громко.

— Что говорит? — спросила я, стараясь не показать тревоги.

Он вслушивался так долго, что мне захотелось унести его из зала. Наконец поднял голову:

— «Домой».

— Велит тебе возвращаться?

— Не мне, — прошептал Кейран, глядя прямо на меня. — Вам.

Я уже собиралась сказать, что он неправильно услышал, когда под ногами прошла слабая дрожь. В старой металлической чашке на полу мелькнул серебристый отблеск. Мне почудилось, будто колыхнулась вода, но, когда я наклонилась, чашка оказалась пустой.

— Вы тоже видели? — прошептал Кейран.

— Видела, — призналась я; отпираться было бессмысленно.

Из глубины здания донёсся протяжный гул, похожий на звук воды в трубах.

Я посмотрела на пустой бассейн.

— Здесь же нет воды.

— Есть, только внизу. Под нами, — уверенно ответил Кейран, указывая в пол.

Я вспомнила запах сырости в подсобке. Под зданием вполне мог проходить старый источник или подземный канал. Это объясняло бы гул, но никак не серебристое сияние.

— Идём к выходу, — решила я.

Мне совершенно не хотелось выяснять устройство неизвестной древней постройки ночью, вдвоём с ребёнком, который едва держался на ногах.

— Но она зовёт.

— Может подождать до утра.

— Она ждала долго.

— Тогда ещё несколько часов её не погубят.

Я повела Кейрана вдоль края бассейна. До двери оставалось шагов десять, когда он снова остановился.

— Не могу больше… нога.

Звериная лапа задрожала. Он попробовал сделать шаг и пошатнулся, так что мне пришлось подхватить его.

— Садись, отдохнём.

— Я дойду!

— Верю. Но сначала посидишь со мной.

Он подчинился с видом оскорблённого достоинства. Я усадила его на широкую скамью у бассейна, поставила фонарь на пол и присела рядом, поддерживая за плечи.

— Отдохни немного. Решётки больше нет, и торопиться нам некуда.

— Это волк дрожит, — проворчал Кейран. — Я-то спокойный.

— Значит, будем успокаивать волка.

— А вы умеете?

Вот тут он задал правильный вопрос. С детьми, теряющими контроль над превращением, я прежде не сталкивалась. В доме Эйрхольдов их почти не было: если возникали сложности, семья решала их подальше от посторонних глаз. Сколько одиночества скрывалось за этой аккуратной традицией, оставалось только догадываться.

— Что тебе обычно помогает? — спросила я.

— Ничего. Папа говорит считать до ста, а я считаю, и всё равно…

Он сердито посмотрел на лапу.

— Значит, сегодня попробуем другой способ.

— Папа сказал, этот хороший, — тут же вступился Кейран.

— Твой папа может быть прекрасным человеком и иногда ошибаться.

Эта мысль напомнила мне другого мужчину. Я поспешила отогнать воспоминание: сейчас ребёнок нуждался во мне больше, чем я — в жалости к себе.

— А что ты любишь делать? — спросила я.

Кейран задумался.

— Бегать. И есть пирожки.

— Бегать пока не получится. А вот пирожки…

Я вспомнила свёрток Мерты, оставшийся с вещами в вестибюле. Слишком далеко, чтобы бросать здесь Кейрана одного.

Мальчик вдруг наклонил голову.

— Я пить хочу.

— Воды для питья я здесь пока не нашла. Поищем на кухне, как только сможешь идти.

Он посмотрел в пустой бассейн.

— Вот же она, вода.

— Кейран, там листья. Не тянись туда.

Но он уже встал. Звериная лапа подвела его, и я не успела подхватить мальчика: потеряв равновесие, он полетел вниз.

— Кейран!

Высота была небольшой, но дно каменное. Я перегнулась через край — и не поверила глазам. Кейран не ударился: он исчез в воде, хотя секунду назад бассейн был пуст. По всей огромной чаше расходились серебристые круги.

Я замерла лишь на мгновение, потом сбросила плащ и прыгнула следом.

Вода оказалась тёплой и доходила мне до пояса. Кейран сидел рядом, растерянно хлопая глазами; я подхватила его под мышки и поставила на ноги.

— Кейран, посмотри на меня! Ты цел?

Он закивал, но я всё равно схватила его за плечи, проверяя, не ударился ли.

— Голова не болит? А нога?

— Ничего не болит! Я цел, правда!

Только теперь я позволила себе выдохнуть и заметила свет вокруг нас. Вода не отражала фонарь — сияла изнутри. Тонкие серебряные линии тянулись по дну, складываясь в узор, похожий на ветви или корни, и сходились в центре у круга полной луны.

— Лиавена… — прошептал Кейран.

Я посмотрела на него. Мех на щеке исчезал, медленно отступая, словно тень.

Волчье ухо дрогнуло, уменьшилось и растворилось среди тёмных волос. Пальцы на руке стали человеческими. Когти исчезли.

Я перевела взгляд на его ногу: звериная лапа тоже менялась. Кейран смотрел на себя, не моргая, и через несколько секунд передо мной сидел обычный мальчик.

— Я… — Он поднял обе руки. — Я вернулся! Сам вернулся!

В голосе было такое потрясение, что я не сразу нашлась с ответом.

— Вижу. Получилось, Кейран.

— Нет, вы не понимаете! Я так быстро не могу!

Он схватил меня за руку, боясь, что я отмахнусь, потом посмотрел на серебряное сияние вокруг нас.

— Это не я. Она мне помогла.

Я тоже посмотрела вниз. Вода была совершенно прозрачной. Под ногами виднелась старая мозаика, и серебряные линии двигались по ней, словно живые.

— Голос ещё слышишь?

Кейран прислушался и покачал головой.

— Она молчит. Совсем.

— Может, получила то, что хотела.

— А чего она хотела?

Ответить мне было нечего.

Мне всё это не нравилось и одновременно притягивало сильнее, чем следовало. Я опустила ладонь в воду. Сияние тут же усилилось вокруг пальцев. Кейран ахнул. Я резко вытащила руку. Свет погас не полностью, но стал слабее.

— Ещё раз так сделайте! — попросил он, придвигаясь ближе.

— Подожди. Сначала я хочу понять, что происходит.

— А как вы поймёте, если не попробуете?

Возразить было трудно. Я всё же взяла его за руку: с меня пока хватило одного опыта.

— Давай выбираться.

Мы подошли к краю бассейна. Ступени обнаружились в дальнем конце, хотя раньше я их не заметила. Возможно, просто не дошла. Я поднялась первой. Вода стекала с платья, но холода почему-то не было. Кейран вышел следом и тоже выглядел удивлённым.

— Мне совсем не холодно, — удивился Кейран, отжимая край рубашки. — Здесь всегда так?

— Не знаю, Кейран. Я ведь здесь первый раз, как и ты.

Он усмехнулся, и обычный детский смех неожиданно изменил весь зал. Ещё недавно тот казался мёртвым; теперь поверить в это было трудно.

Я обернулась к бассейну. Вода никуда не исчезла, наполняя чашу до края.

— Когда я вошла сюда, он был пустой.

— Я тоже видел. До того, как полез в подсобку, — поспешно пояснил Кейран, поймав мой взгляд.

Значит, мне не показалось. Вода появилась из ниоткуда или поднялась откуда-то снизу.

Я подошла к стене и подняла фонарь. Волчата на мозаике по-прежнему бежали вокруг серебряной луны, но теперь рисунок казался подсказкой.

— Кейран, ты что-нибудь знаешь об этих купальнях?

— Они старые. И сюда нельзя.

— Это мы уже выяснили. Ещё что-нибудь?

— Говорят, ночью тут женщина плачет.

Я медленно повернулась к нему. Помимо развалин, мне досталась ещё и местная страшная история.

— А кто говорит?

— Все. А бабушка рассказывала, что раньше сюда детей приводили.

Вот это было интереснее.

— Твоя бабушка здесь бывала? Каких детей приводили?

— Не знаю. Она дальше не рассказывает.

Надо будет запомнить.

— А дома тебя сейчас ищут?

Кейран мгновенно сник.

— Наверное. Папа уехал на собрание ремесленников, вернётся утром. Он думает, я у соседей, а они думают, что я дома.

Я прикрыла глаза.

— Очень удобно устроено.

— Я ненадолго хотел, правда! — Он заглянул мне в лицо. — Вы сердитесь?

— Достаточно, чтобы самой отвести тебя домой.

— Не надо!

Он почти вскрикнул, и я присела перед ним.

— Почему? Отец всё равно узнает, что тебя не было.

— Не из-за этого… Он увидит, что я опять изменился.

Кейран провёл рукой по совершенно человеческой щеке.

— Теперь уже не увидит.

— Я ему скажу. Только он расстроится.

Я всмотрелась в мальчика. Он боялся огорчить отца, а не рассердить его, и эта разница многое меняла.

— Папа очень за тебя боится?

Кейран ковырнул носком сапога край мозаики. Вторая нога была босой: при обращении он потерял сапог, а я в суматохе этого не заметила.

— Он говорит, если я не научусь держать волка, меня не пустят учиться вместе с другими.

— Кто же тебя не пустит?

— Старшие, — ответил Кейран и на просьбу объяснить лишь пожал плечами.

Для ребёнка все взрослые после определённого возраста сливаются в одну подозрительную категорию.

— Хорошо, с этим разберёмся завтра.

— Мы с вами? — спросил он с такой надеждой, что у меня дрогнуло сердце.

Я не собиралась говорить «мы». Слово выскочило само.

— Сначала найдём твой сапог, — сказала я.

Мы вернулись к подсобке. Сапог лежал возле решётки, и там же обнаружилось кое-что ещё: на прутьях, зажавших ногу Кейрана, появился тонкий серебристый налёт. Я коснулась его пальцем. Холодный след сразу исчез.

— Вы тоже видели? Это она, — сказал мальчик из-за моего плеча.

— Кейран, мы ведь даже не знаем, что это. А ты говоришь так уверенно.

— Я знаю. Купальни.

Он смотрел на меня очень серьёзно. Я хотела возразить, но после появления бассейна из пустоты утверждать, что здание не способно никого звать, было бы слишком самоуверенно.

В вестибюле я нашла свёрток Мерты и разделила выпечку между нами. Кейран начал клевать носом, не доев. Я спросила, где он живёт и у кого должен был ночевать, потом записала оба адреса на обороте ненужной описи вещей.

Вести его через полгорода пешком я не решилась. Усадив мальчика возле открытой входной двери, вышла к воротам и дождалась обходившего стену стражника. Тот согласился передать записку соседям Кейрана: ребёнок нашёлся, он со мной, утром я доставлю его домой. Своё имя и адрес купален я написала полностью.

Когда вернулась, Кейран уже сползал с лавки, засыпая. Я подхватила его и помогла встать.

— Сегодня переночуешь здесь. А утром отправимся к отцу.

Кейран сразу проснулся.

— Можно возле бассейна?

— Даже не надейся. Мне хватило одного ребёнка, падающего туда за ночь.

— Я же не специально!

— Вот поэтому и не хочу, чтобы ты снова оказался рядом без меня.

Я выбрала небольшую комнату возле вестибюля, где окно закрывалось, потолок не вызывал немедленных опасений, а на полу можно было расстелить покрывало. Кейран улёгся, завернувшись почти с головой.

— Лиавена… вы завтра меня выгоните?

Я остановилась возле двери. Кейран почти спрятался под покрывалом и смотрел на меня поверх его края.

— Сначала я осмотрю здание при свете дня и решу, можно ли сюда вообще кого-нибудь впускать.

— А если можно? — не отставал он. — Тогда мне разрешите?

— Тогда поговорим. Спи, ты совсем измучился.

Твёрдого обещания я не дала, но Кейран, кажется, услышал главное: его не прогоняли. Через несколько минут он спал.

Мне уснуть не удалось. Я ещё раз проверила комнату Кейрана, затем вернулась в главный зал. На моё прикосновение вода больше не отзывалась. Только мокрые рукава убеждали, что всё случившееся мне не привиделось.

Я подняла фонарь к мозаике: восемь волчат, один серебряный круг и почти стёртая женская фигура на самом краю рисунка, которую я прежде не заметила. Женщина протягивала руки к детям; лица не сохранилось.

На её запястье виднелся маленький полумесяц над тремя волнистыми линиями — тот же знак, что на входной двери. Под ним угадывались буквы. Я стёрла пыль и разобрала только одно слово:

«Хозяйка».

* * *

Уснула я уже под утро прямо в кресле возле входа. Разбудил меня громкий стук. Я вскочила так резко, что едва не опрокинула фонарь. В окно пробивался серый утренний свет. Стук повторился.

— Эрдек? Сейчас открою! — крикнула я.

— Никакой я не Эрдек! Откройте!

Незнакомый голос звучал сердито и по-стариковски хрипло. Я подошла к двери и отодвинула засов.

На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, широкий в плечах, с совершенно седыми волосами и густыми бровями, под которыми прятались внимательные тёмные глаза. В одной руке он держал связку ключей, в другой — метлу.

— Вы кто? — спросили мы одновременно.

Незнакомец нахмурился, крепче перехватил метлу. С уступками у него, похоже, обстояло не лучше моего.

— Начните вы, — предложила я. — Вы ведь стучали.

— Гарвен Тосс. Смотритель.

Я оглянулась на покрытую пылью лестницу, треснувший пол и дверь, которую вчера едва удалось открыть.

— Смотритель? И что же вы смотрели последние двадцать лет?

— Чтобы никто не полез внутрь, — отрезал он, прищурившись.

— Прекрасно справились.

Как раз в эту минуту из комнаты выглянул сонный Кейран. Гарвен увидел его, и сердитое выражение на миг сменилось испугом.

— Мальчишка?! Ты что здесь делаешь?

— Доброе утро. Я спал, — пробормотал Кейран.

— Я вижу, что не танцевал!

Мальчик поспешил спрятаться обратно.

Я встала между Гарвеном и коридором.

— Он пришёл ночью, — сказала я. — Давайте расспрашивать его позже.