Плохая мачеха драконьих близнецов

Женщина поняла, что с ней случилось что-то непоправимое, по тишине.

Не по темноте, не по холоду, не по чужому запаху камня, воска и зимнего ветра, а именно по тишине, которая стояла вокруг слишком плотная, слишком выжидающая. В такой тишине люди не спят. В такой тишине ждут, когда кто-то наконец откроет глаза — и решают, радоваться этому или бояться.

Она лежала на высокой постели под тяжёлым покрывалом, расшитым серебряными нитями. Ткань скользила под пальцами гладко и дорого, но от неё не было уюта. Она казалась частью витрины, частью чужой жизни, в которую её положили, как куклу в дорогом платье.

Где-то рядом негромко треснул огонь. Потом скрипнула половица.

— Госпожа снова очнулась, — прошептал женский голос.

Второй голос ответил не сразу. В нём было столько усталой неприязни, что женщина, ещё не успев открыть глаза, уже почувствовала себя виноватой.

— Значит, дом опять не увидит покоя.

Слова ударили сильнее холода.

Она медленно приподняла ресницы.

Сначала всё расплылось: высокий потолок с тёмными балками, серебристые занавеси, длинные окна, за которыми висело белёсое зимнее небо. Потом очертания стали резче, и она увидела спальню — огромную, торжественную и совершенно нежилую. На каминной полке стояли чёрные фигурки крылатых зверей. На стене висел портрет мужчины в военном мундире: тёмные волосы, жёсткий взгляд, прямая линия губ и такие глаза, что даже с портрета они будто требовали ответа.

Она не знала этого мужчины.

Она не знала этой комнаты.

Она не знала рук, лежавших поверх покрывала.

Тонкие пальцы. Белая кожа. На безымянном пальце тяжёлое кольцо с тёмным камнем, внутри которого, казалось, шевелилось крошечное пламя. Ногти ухоженные, чуть заострённые, как у женщины, привыкшей не работать руками, а указывать ими.

Она попыталась сесть, но тело отозвалось чужой слабостью и неприятной тяжестью. Не её тело. Слишком лёгкое, слишком хрупкое, слишком непривычное. Волосы скользнули по плечу длинной холодной волной — светлые, почти белые. Она никогда не была такой.

В горле пересохло. Она хотела спросить, где находится, но вместо привычного голоса прозвучал другой — ниже, мягче, с хрипотцой, словно эта женщина часто кричала или слишком много приказывала.

— Кто вы?

Две служанки у окна вздрогнули.

Одна была совсем молоденькая, с круглым испуганным лицом и руками, вцепившимися в передник. Вторая — старше, сухая, с гладко убранными седыми волосами и взглядом, в котором страх держался на коротком поводке презрения.

Молоденькая побледнела так сильно, что губы у неё стали почти прозрачными.

— Госпожа… — прошептала она.

Старшая чуть склонила голову. Ни тепла, ни участия в этом поклоне не было.

— Я Марта, ваша горничная. А это Нисса. Вы у себя, леди Рейвар.

Леди Рейвар.

Имя не отозвалось ничем. Ни воспоминанием, ни привычкой, ни внутренним откликом. Просто чужие звуки, положенные на неё, как это тяжёлое покрывало.

— У себя? — повторила она медленно.

Седая Марта на мгновение прищурилась. Видимо, решила, что это новая игра госпожи, и игры ей не понравились заранее.

— В северной башне, госпожа. В ваших покоях. В замке Рейвар.

Замок.

Северная башня.

Госпожа.

В голове зашевелились обрывки другого вечера: мокрый асфальт, свет витрин, телефон в руке, спешка, шум большого города. Потом резкий белый блеск — и провал. Она помнила, как хотела шагнуть назад, но не успела. Помнила собственное имя, своё пальто, недопитый кофе на рабочем столе, сообщение, которое так и не отправила. Всё это было настоящим.

А эта спальня — нет.

И всё же холод простыни под ладонями был настоящим. Треск огня был настоящим. Чужие волосы касались щеки по-настоящему. И две женщины у окна смотрели на неё так, будто она была бедствием, которое снова вернулось в дом.

Она сжала пальцы на покрывале.

Не паниковать. Сначала понять. Потом дышать. Потом — хоть что-нибудь сделать.

— Как… меня зовут? — спросила она.

Молодая Нисса всхлипнула и тут же прижала ладонь ко рту, будто за этот звук её могли наказать.

Марта медленно выпрямилась. Взгляд её стал осторожнее, но не мягче.

— Леди Элиана Рейвар.

Элиана.

Чужое имя легло на слух красиво и холодно.

— Полностью, — попросила она, стараясь говорить ровно.

— Элиана Морвен Рейвар, супруга генерала Каэля Рейвара, хозяйка северного крыла, — ответила Марта. После короткой паузы добавила почти сухо: — Мачеха юных господ Риана и Лиры.

Слово «мачеха» прозвучало так, будто его здесь произносили шёпотом и только за закрытыми дверями.

Женщина повернула голову к портрету на стене. Тот самый мужчина в военном мундире. Каэль Рейвар. Генерал. Муж. Она почему-то сразу поняла: если он войдёт сейчас, объяснить ему правду будет невозможно. Кто поверит женщине, которая проснулась в чужом теле и не знает даже собственного имени?

Особенно если эту женщину здесь ненавидят.

— Дети, — сказала она осторожно. — Сколько им?

Нисса посмотрела на Марту, словно спрашивая разрешения отвечать. Старшая служанка еле заметно кивнула.

— Семь зим, госпожа, — прошептала молодая. — Им обоим.

Семь.

В груди неприятно сжалось. Двое семилетних детей в огромном холодном замке. И у них есть мачеха, от которой служанки бледнеют при одном её движении.

— Где они?

Теперь обе женщины напряглись.

Марта шагнула вперёд, быстро, почти резко.

— Юные господа находятся там, где им положено находиться. Не стоит тревожиться. Их не допустили к вашим покоям.

Не допустили.

Сказано было так, словно детей спасали от неё.

Она медленно опустила взгляд на свои руки. На тонком запястье темнела тонкая серебряная цепочка с подвеской в форме крыла. Красивая вещица. Дорогая. Холодная. Всё вокруг было дорогим и холодным: камень, ткань, украшения, манеры, голоса.

— Я хочу воды, — сказала она.

Нисса дёрнулась к столу так поспешно, будто приказ прозвучал как угроза. Стеклянный кувшин дрогнул в её руках, вода плеснула на поднос. Девушка испугалась ещё сильнее.

— Простите, госпожа, простите, я сейчас…

— Ничего страшного, — сказала женщина.

В комнате стало так тихо, будто она произнесла заклинание.

Нисса замерла, не донеся кубок до постели. Марта посмотрела на неё впервые по-настоящему внимательно.

— Что? — спросила женщина, не выдержав.

— Вы… — Нисса сглотнула. — Вы не сердитесь?

— За воду?

Девушка опустила глаза.

— За поднос. За пятно. За то, что я…

Она не договорила, но женщина уже поняла. Не умом — кожей. Здесь боялись не случайно. Прежняя Элиана, чьё лицо теперь отражалось в зеркале напротив, оставила после себя не просто дурную славу. Она оставила привычку вздрагивать.

Женщина приняла кубок. Холодная вода показалась самым настоящим из всего, что с ней случилось. Она пила маленькими глотками, а сама украдкой смотрела на зеркало.

Лицо было красивым. Даже слишком. Тонкие черты, светлая кожа, большие серые глаза, длинные ресницы, волосы цвета зимнего рассвета. Красота без тепла. Или, может быть, это не лицо было холодным, а выражение, к которому оно привыкло.

Она попробовала улыбнуться — и едва не испугалась сама. Улыбка вышла неуверенной, неправильной, будто это лицо давно разучилось быть мягким.

— Дайте мне платье попроще, — попросила она.

Марта не шелохнулась.

— Попроще, госпожа?

— Да. Не это.

Она только сейчас заметила, что на ней было надето ночное платье из тонкой серебристой ткани, расшитое по вороту мелкими камнями. Даже просыпаться здесь полагалось роскошно.

Марта коротко поклонилась.

— В вашем гардеробе нет простых платьев.

— Тогда самое удобное из тех, что есть.

Служанки переглянулись. В этом коротком взгляде было столько недоверия, что ей захотелось сказать: «Я не она». Но кому? Этим двум женщинам? Камину? Портрету мужа?

Она не она. И всё же теперь именно ей придётся отвечать за чужое имя.

Пока Нисса доставала из шкафа платье, женщина осторожно спустила ноги на пол. Камень под ступнями оказался ледяным. На ковре было изображено чёрное крыло, распахнутое от стены до стены. В каждом предмете комнаты повторялся один и тот же знак: крылья, пламя, острые горные вершины.

Драконы.

Она посмотрела на фигурки на камине. Теперь стало ясно: это были не звери, а драконы. Маленькие, чёрные, с вытянутыми шеями и раскрытыми пастями.

— Род Рейвар… драконий? — спросила она.

Марта медленно повернулась.

— Разумеется, госпожа.

Разумеется.

Как будто драконий род, замок и муж-генерал были чем-то настолько обычным, что спрашивать об этом могла только безумная или притворщица.

Женщина заставила себя не задавать следующий десяток вопросов. Не сейчас. Любой лишний вопрос мог выдать её сильнее, чем дрожащие руки. Нужно слушать. Смотреть. Запоминать.

Когда Нисса помогала ей одеться, пальцы девушки всё время дрожали. Платье оказалось тёмно-синим, почти чёрным, с высоким воротом и длинными рукавами. Красивое, строгое, неудобно торжественное. В нём хотелось не жить, а присутствовать на собственном портрете.

— Госпожа желает завтракать здесь? — спросила Марта.

Женщина хотела ответить «где угодно, только не здесь», но остановилась.

Если она останется в спальне, ничего не узнает. Если выйдет, её увидит дом. И дом покажет, что о ней думает.

— Нет. Я спущусь.

Нисса выронила гребень.

Марта закрыла глаза на долю секунды — как человек, которому только что сообщили о приближении бури.

— Госпожа, возможно, сегодня лучше отдохнуть.

— Почему?

— После вчерашнего… происшествия.

Происшествия.

Вот оно.

— Что было вчера? — спросила она спокойно.

Служанки снова переглянулись. На этот раз Марта ответила не сразу. Она поправила рукав своего чёрного платья, будто ей нужно было занять руки.

— Вы поссорились с его светлостью.

Его светлостью. Мужем. Генералом.

— Из-за чего?

— Из-за юных господ.

В комнате снова стало холоднее, хотя огонь в камине горел ровно.

— Что именно произошло?

Марта сжала губы.

— Вы требовали отправить их из замка до весеннего Совета. Его светлость отказал. Вы… были недовольны.

Слово «недовольны» повисло между ними слишком аккуратное, словно под ним спрятали что-то грязное.

— И?

Нисса шагнула назад к шкафу. Марта посмотрела на неё так, что девушка сразу опустила голову.

— И вы сказали, что пока эти дети живут под одной крышей с вами, вы не позволите дому называться вашим.

Женщина медленно вдохнула.

Двое семилетних детей. Родные дети её мужа. Близнецы. И эта Элиана хотела выгнать их из собственного дома.

Теперь страх в глазах служанок стал понятнее. Ненависть — тоже.

— Я сказала это при них? — спросила она.

Марта молчала.

Ответ был хуже слов.

Женщина отвернулась к окну. За стеклом кружил мелкий снег. Внизу, далеко под башней, виднелся внутренний двор: чёрные плиты, каменная чаша фонтана, стража у ворот, крылатые тени на стенах. Замок Рейвар стоял на скале, отрезанный от мира снегом и высотой, будто его построили не для жизни, а для осады.

И где-то в этом замке были двое детей, которые вчера услышали от собственной мачехи, что их здесь быть не должно.

Она закрыла глаза.

Это не её вина. Не её слова. Не её жизнь.

Но открыть глаза и сказать детям: «Извините, я здесь ни при чём, это была другая женщина» — нельзя. Для них лицо будет тем же. Голос — тем же. Имя — тем же. И страх — тоже.

— Я спущусь, — повторила она. — И хочу видеть детей.

— Госпожа… — Марта впервые потеряла свою ровность. — Его светлость запретил тревожить юных господ.

— Я не собираюсь их тревожить.

— Вы вчера тоже так сказали.

Это прозвучало не как дерзость, а как правда, которую служанка больше не смогла удержать.

Женщина повернулась к ней.

— Значит, сегодня я сделаю иначе.

Марта ничего не ответила. Но в её взгляде на мгновение мелькнуло нечто новое — не доверие, нет. До доверия было далеко. Скорее, настороженность человека, который увидел, что привычный нож вдруг не режет.

Коридор за дверью оказался длинным и сумрачным. Стены украшали гобелены с драконами: чёрные крылья над снежными вершинами, золотые глаза в ночи, всадники в серебряных доспехах. От всего этого веяло старой властью и старыми правилами. Она шла медленно, стараясь не показать, как непривычно держаться прямо в чужом теле, в чужом платье, с чужим кольцом на пальце.

За каждым поворотом кто-то замирал.

Слуга с корзиной белья прижался к стене и поклонился так низко, будто хотел исчезнуть. Две девушки у лестницы оборвали разговор на полуслове. Мальчик-паж, несший связку ключей, так испугался, что ключи звякнули о камень, а сам он покраснел до ушей.

Никто не улыбнулся.

Никто не сказал: «С возвращением, госпожа».

Дом не приветствовал хозяйку. Дом пережидал её.

Она замечала мелочи. На перилах лестницы была свежая царапина. В нише у окна стояла разбитая ваза, склеенная грубо, будто её жалко было выбросить, но некому было заменить. У двери в детское крыло висела гирлянда из деревянных звёздочек — старая, пыльная, явно забытая взрослыми, но бережно поправленная маленькими руками.

Детское крыло.

Она остановилась слишком резко.

Марта, шедшая позади, тоже замерла.

— Столовая внизу, госпожа.

— А там?

— Восточный коридор.

— Я спросила не о направлении.

Марта выдержала паузу.

— Покои юных господ.

Женщина посмотрела на дверь. Тяжёлая, тёмная, с резным знаком рода. Но возле ручки кто-то прикрепил маленькую деревянную фигурку дракона с кривыми крыльями. Игрушка была сделана неумело, зато старательно. Один глаз у дракончика вышел больше другого.

Она почти улыбнулась.

— Они сейчас там?

— Не стоит, госпожа.

Голос Марты стал ниже.

Женщина обернулась. Служанка стояла на две ступени выше, прямая, бледная, с пальцами, сцепленными перед собой. И вдруг стало ясно: Марта не просто исполняет приказ генерала. Она заслоняет эту дверь собой. Старшая служанка может ненавидеть госпожу, бояться её, презирать — но детей она защищает.

И это было первым хорошим, что женщина увидела в этом доме.

— Я не войду, — сказала она тихо.

Марта не поверила.

Женщина сделала шаг назад от двери.

— Видите? Не войду.

Из-за тёмной створки не донеслось ни звука. Но ей почему-то показалось: там кто-то слушает. Очень маленький, очень напряжённый, затаившийся так, как умеют затаиваться только дети, привыкшие не попадаться взрослым на глаза.

Она сняла с запястья серебряную цепочку. Подвеска-крыло легла на ладонь холодной змейкой. Вещь была дорогая, но ей не нравилась. Слишком острая. Слишком чужая. Она хотела положить её у двери как знак мира, но вовремя остановилась.

Дети могут решить, что это ловушка.

Тогда она оглянулась и увидела на узком столике возле окна чистый лист плотной бумаги и чернильницу. Видимо, здесь оставляли записки для слуг. Рядом лежало перо.

— Можно? — спросила она у Марты.

Та так удивилась самому вопросу, что не сразу ответила.

— Это принадлежит вам, госпожа.

Женщина взяла перо. Пальцы слушались плохо, почерк выходил чужим — красивым, резким, с вытянутыми буквами. Она написала всего несколько слов, стараясь, чтобы они не звучали как приказ.

«Я не войду. Я не буду кричать. Простите меня за вчерашнее».

Она перечитала записку и почувствовала, как в груди поднимается глухое отчаяние. Разве можно исправить страх одной бумажкой? Конечно, нет. Но иногда единственное, что можно сделать в первый день, — не повторить прежнюю жестокость.

Она положила записку на пол у двери и отступила.

Марта смотрела на бумагу так, будто там было написано не извинение, а заговор против всего привычного порядка.

— Идёмте, — сказала женщина.

Столовая встретила её ещё большей торжественностью. Длинный стол мог вместить человек тридцать, но был накрыт только на одну персону. Серебро, фарфор, хрусталь, белые салфетки, тяжёлые подсвечники, строгие портреты на стенах. Слишком много места для одного человека. Слишком много холода для завтрака.

Еда стояла перед ней красивая и почти нетронутая: горячий хлеб, масло, ягоды в тонкой чаше, запечённые яблоки, сыр, тонкие ломти мяса, чайник с ароматным паром. Она вдруг поняла, что голодна, но есть под взглядами четырёх слуг оказалось трудно.

Все ждали.

Не того, что она выберет. Того, к чему придерётся.

Она взяла хлеб, намазала маслом сама, хотя Нисса уже метнулась было ей помочь. Слуги переглянулись.

— Где завтракают дети? — спросила она.

Марта, стоявшая у стены, ответила:

— В малой комнате восточного крыла.

— Не здесь?

— Его светлость распорядился разделить трапезы.

После вчерашнего. Или задолго до него?

— А раньше они ели здесь?

Марта посмотрела на стол. На дальнем конце, почти незаметно, стояли два маленьких стула. Их отодвинули к стене. На спинке одного была вырезана буква «Р», на другом — «Л».

Риан и Лира.

— Когда-то, — сказала Марта.

Женщина медленно положила хлеб на тарелку. Всё внутри стало тяжёлым.

Она не знала этих детей. Не видела их лиц. Не слышала их голосов. Но два отодвинутых стула сказали о прежней Элиане больше, чем любые сплетни.

— Верните стулья к столу, — произнесла она.

Нисса вздрогнула. Марта застыла.

— Госпожа?

— Не сейчас. Не для того, чтобы они пришли. Просто верните.

— Его светлость…

— Я не прошу привести детей без его разрешения. Я прошу поставить их стулья туда, где им место.

В комнате повисло напряжение. Где-то за окнами пронёсся ветер, и огонь в камине дрогнул. Один из слуг, высокий парень с тёмными волосами, посмотрел на Марту. Та долго молчала, потом едва заметно кивнула.

Стулья вернули.

Маленькие деревянные спинки с буквами оказались рядом с огромным столом трогательно нелепыми. Женщина смотрела на них и почему-то чувствовала, что совершила нечто важное, хотя на самом деле всего лишь передвинула мебель.

Но, может быть, в этом доме даже мебель давно стала частью войны.

После завтрака она попросила показать ей замок. Марта явно считала это плохой мыслью, но спорить не стала. Нисса шла следом, прижимая к груди небольшую шаль на случай, если госпожа передумает, замёрзнет, рассердится или прикажет что-то невозможное.

Замок Рейвар оказался огромным. Каменные галереи, внутренние лестницы, залы с гербами, зимний сад под стеклянной крышей, закрытая библиотека, оружейная, куда Марту явно не тянуло заходить, и северная галерея, где портреты предков смотрели так надменно, будто даже смерть не отменила их права судить живых.

Она шла и задавала вопросы осторожно, не слишком много сразу. Где кухня? Сколько слуг? Кто ведёт хозяйственные книги? Где учатся дети? Кто занимается их распорядком? Почему в детском крыле так тихо?

На последнем вопросе Марта снова стала непроницаемой.

— Юные господа не любят шум.

Или их приучили не шуметь.

В зимнем саду она задержалась дольше. Под стеклянным куполом росли тёмные вечнозелёные деревья с серебристыми листьями. Между кадками стояла скамья, а рядом — маленькая деревянная лошадка с отломанным ухом. Не дворцовая игрушка, не дорогая вещь из лакированного дерева, а простая, затёртая, любимая.

Женщина наклонилась, подняла лошадку.

— Чья?

Нисса тихо ответила:

— Господина Риана.

— Почему она здесь?

Девушка покосилась на Марту, но на этот раз ответила сама:

— Он иногда приходит сюда, когда думает, что взрослых нет. Здесь тепло.

Тепло. В огромном замке только зимний сад казался ребёнку местом, где можно согреться.

Она провела пальцем по отломанному уху игрушки.

— Её можно починить?

Нисса открыла рот, потом закрыла. Марта ответила вместо неё:

— Можно приказать мастеру сделать новую.

— Я спросила не о новой.

Старшая служанка медленно посмотрела на неё. Во взгляде снова мелькнуло то самое — осторожное недоверие, за которым пряталась надежда, тут же придушенная здравым смыслом.

— Можно, — сказала она наконец. — Если юный господин позволит взять её в мастерскую.

— Тогда не трогайте. Пусть лежит здесь.

Женщина положила лошадку обратно на скамью, ровно так, как она лежала раньше. В чужом мире, чужом замке и чужом теле это было первое правило, которое она установила для себя сама: не хватать руками то, что для ребёнка может быть единственным безопасным.

Когда они вышли из зимнего сада, в дальнем конце коридора мелькнула тень.

Маленькая.

Она повернулась слишком быстро — и увидела только край серого рукава, исчезнувший за поворотом.

Нисса побледнела.

— Госпожа, прошу вас…

— Кто это был?

Ответа не понадобилось. Сердце уже знало.

Один из близнецов.

Она сделала шаг вперёд, но остановилась. Вспомнила записку у двери. «Я не войду. Я не буду кричать». Если сейчас побежит следом, нарушит обещание в первый же час.

Она осталась на месте.

— Не надо его звать, — сказала она.

Марта, кажется, впервые за всё утро не сразу нашла, что ответить.

— Вы уверены?

— Да.

Из-за поворота донёсся слабый шорох. Там кто-то был. Слушал. Ждал, начнётся ли привычное.

Женщина подняла голос ровно настолько, чтобы её могли услышать, но не испугаться.

— Лошадка в зимнем саду на месте. Я её не трогала.

Тишина.

Потом очень тихо, почти неслышно, что-то скрипнуло. Может, маленькая подошва по камню. Может, дыхание.

Она не стала ждать ответа и пошла дальше.

К полудню замок перестал казаться просто декорацией к чужому кошмару. Он стал домом, в котором слишком долго никто не чувствовал себя дома. Слуги работали бесшумно, как тени. Двери в детское крыло закрывались мягко, но слишком быстро. В женских покоях стояли дорогие безделушки, но не было ни одной вещи, которую хотелось бы взять в руки. В кабинете хозяйки, куда её провела Марта, нашлись стопки нераспечатанных писем, счётные книги, печати и коробка с приглашениями, перевязанными чёрной лентой.

— Это всё моё? — спросила женщина.

— Ваше, госпожа.

— Я занималась хозяйством?

Марта чуть склонила голову.

— Вы распоряжались.

Разница была очевидной.

Женщина открыла верхнюю книгу. Цифры, имена, поставки, плата за работу, расходы на ткани, свечи, вино, украшения. Некоторые строки были зачёркнуты резкими штрихами. Напротив детских расходов стояли пометки прежней Элианы: «лишнее», «отказать», «без надобности».

Она закрыла книгу.

Внутри поднималась злость — не яркая, крикливая, а тяжёлая и холодная. Чужая женщина, исчезнувшая из этого тела, успела сделать много. Слишком много. И теперь все эти зачёркнутые строки смотрели на новую Элиану как приговор.