Развод с драконом. Хозяйка заброшенной лечебницы

Я вспомнила предупреждение Касрена.

— Что это за порог?

— Общий для залов. Через него проходили, когда готовили их к работе. Пока не осмотрят, трогать ничего не надо.

— Я не собираюсь. Хотела только понять, безопасно ли нам здесь находиться.

Терисса внимательно посмотрела на меня.

— В жилом крыле можно. Последний проверяющий это подтвердил. На верхнюю веранду пока не ходите, там я сама не уверена в настиле.

Это было первое действительно полезное объяснение, которое я получила о своём новом имуществе.

Мы прошли через кухню в небольшой коридор.

Здесь оказалось четыре комнаты, кладовая и выход во двор. Одну комнату занимала Терисса. В другой хранились снятые занавески, посуда и сложенное бельё. Третья могла бы стать моей, если бы по стене под окном не стекала вода.

Четвёртая была сухой, но почти целиком заставленной сундуками.

— На первую ночь можно освободить лежанку в кладовой, — сказала Терисса. — Я бы давно закрыла это окно, да снаружи планка оторвалась, а изнутри держать и прибивать одной неудобно.

Я поставила покупки на стол.

— У меня есть полотно. До настоящего ремонта оно поможет?

Она проверила край ткани пальцами.

— Если натянуть снаружи и закрепить под верхней планкой, вода пойдёт мимо рамы. Стекла всё равно придётся заказывать.

— Сначала снимем размеры. Сегодня мне уже объяснили, что покупать их на глаз — дорогая привычка.

Терисса одобрительно хмыкнула и отправилась за старой складной подставкой.

Я открыла чемодан, достала простое шерстяное платье и переоделась за дверью. Сняв дорожный наряд, увидела на коже красные следы тесных застёжек. Потёрла их ладонью — и только тут почувствовала, как устала.

Несколько мгновений я сидела на краю сундука, глядя на собственные руки.

Очень хотелось лечь прямо сейчас, даже в сырой комнате, и отложить весь день на завтра.

За стеной Терисса с усилием передвигала подставку.

Я встала.

* * *

К окну мы подошли с разных сторон: Терисса осталась внутри, а я вышла во двор.

До верхней планки можно было дотянуться с подставки. Всё равно работа оказалась неприятнее, чем представлялась. Дождь затекал за ворот, старые гвозди не желали выходить, а полотно норовило свернуться именно в тот момент, когда я отпускала край.

— Сильнее натягивать не надо, — сказала Терисса из комнаты. — К утру дерево поведёт, и всё вырвет.

Я ослабила край.

— Хорошо, что вы это знаете.

— Если бы не знала, давно спала бы с открытым небом над головой.

Мы несколько раз менялись местами. Я испортила один гвоздь, Терисса сердито забрала его и отложила в сторону, словно он лично подвёл нас обеих.

Когда наконец удалось закрепить полотно, вода перестала стекать на подоконник.

Я осталась снаружи ещё на минуту, наблюдая за рамой, и только потом вернулась в дом.

В комнате было сумрачно, но сухой полоски под окном пока хватало, чтобы почувствовать себя почти победительницей.

— До первой настоящей непогоды продержится, — оценила Терисса.

— Разве это не настоящая?

Она посмотрела на меня с таким выражением, что я решила больше не спорить о погоде.

Мы вытерли пол, отодвинули узкую кровать от наружной стены и принесли из соседней комнаты сухой тюфяк. Терисса показала, где хранится целое бельё. Я сперва потянулась за верхней стопкой, но заметила, как она придерживает правый локоть, когда пытается достать наволочку.

— Давайте переложим то, чем вы пользуетесь чаще, на нижнюю полку, — предложила я.

Она сразу выпрямилась.

— Я могу сама снять бельё.

— Конечно. Но тогда каждый раз придётся тянуться. Здесь снизу стоят пустые коробки, им высота безразлична.

Терисса посмотрела на шкаф.

— Простыни лучше оставить справа. Я так привыкла.

— Значит, справа и оставим.

Мы переставили две стопки, а коробки убрали наверх. Она проверила, удобно ли доставать край простыни, и больше к этому разговору не возвращалась.

Я тоже не стала.

Потом пришлось вымести под кроватью, отмыть небольшой стол и разобраться, какая из двух старых кружек не протекает. К середине работы у меня заболела спина, и я села на сундук, пока Терисса разбирала принесённое бельё.

— Вы прежде работали в таком месте? — спросила она.

Я подняла голову.

— Почему вы решили?

— Сначала освободили подход к двери. Потом спросили про полы, а не про занавески. И шкаф передвинули без долгого разговора о моей руке.

Я посмотрела на окно, за которым темнел мокрый сад.

О Земле нельзя было рассказать между разговором о простынях и поисками целой кружки. Я сама до сих пор не знала, как объяснить то, что произошло со мной четыре года назад, не превратив свою жизнь в историю, которой никто не поверит.

Но и лгать о своих умениях не хотелось.

— Мне приходилось помогать людям устраивать быт так, чтобы они меньше зависели от чужой помощи, — ответила я. — Здесь всё иначе, особенно залы. С ними я ещё не умею обращаться.

Терисса расправила угол простыни.

— Я умею. Не со всем, что под полами, там нужны мастера, а с обычной работой залов знакома. Двадцать шесть лет здесь провела.

Впервые с нашего знакомства она сказала о лечебнице без раздражения.

Я чуть подалась вперёд.

— Что здесь делали?

Терисса отложила бельё.

— Принимали тех, кого подвели переходы. Человек выходил из них живой, а потом не мог верно шагнуть, удержать равновесие или понять, на каком расстоянии от него вещь. У всех по-разному. В залах пространство можно было подстроить так, чтобы оно не мешало учиться заново.

Я вспомнила широкий подъезд, скамьи вдоль стен и низко расположенные ручки дверей.

Дом начинал складываться в понятное целое.

— И все возвращались к прежней жизни?

— Не все, — ответила Терисса без колебаний. — У кого-то получалось больше, у кого-то меньше. Но человек хотя бы переставал ждать, пока за него всё сделают.

Она провела ладонью по сложенной ткани.

— Здесь раньше с утра голоса были слышны. Некоторые ругались, некоторые смеялись. Один мастер спорил со мной из-за каждой скамьи, потому что считал, будто я неправильно выбираю дерево. Потом прислал две собственные. До сих пор в вестибюле стоят.

Я оглянулась на дверь.

Скамьи и вправду отличались от остальной мебели: простые, крепкие, со слегка расширенными подлокотниками.

— Почему всё закрыли?

Терисса помолчала.

— После аварии. Людей вывели, работу остановили, обещали разобраться и всё проверить. Через год Дорвей купил здание. Потом обещаний стало меньше, а желающих вывезти что-нибудь полезное — больше.

— Вы оставались здесь всё время?

— Мне было куда уйти, — сказала она с неожиданной резкостью. — Не думайте, что я держалась за этот дом только потому, что больше никто не пустил бы на порог.

Я поняла, что спросила неосторожно.

— Я так не думала.

Она посмотрела на меня, будто решая, стоит ли верить.

— Сначала надеялась, что откроют снова. Потом стало жалко оставить всё тем, кто и бельё не отличит от ветоши. Я понемногу шью для соседей, в саду ещё кое-что растёт. До сегодняшнего дня справлялась.

В её голосе не было просьбы.

Тем важнее мне показалось не отделаться сочувствием.

— Я не могу сейчас обещать, что лечебница снова заработает, — сказала я. — Сначала нужно узнать, во что обойдётся проверка и что осталось целым. Но за вашу работу платить буду. Сегодня мы обе приводим дом в порядок, а завтра я запишу расходы и мы договоримся о жалованье.

— Не спешите раздавать деньги, пока не увидели крышу над кладовой.

— Поэтому и не обещаю сумму, которой у меня нет.

Терисса чуть склонила голову.

— Тогда сначала поедим. С крышей на пустой желудок договариваться бесполезно.

На кухне нашлась большая глиняная миска, два ножа и совершенно целый стол. Оказалось, запах хлеба шёл от небольшой буханки, которую Терисса испекла утром. Мой хлеб она завернула и убрала на завтра, зато сыр и яблоки приняла без возражений.

Я сидела у очага, грея ладони, пока она ставила воду.

Никто не спрашивал, почему на мне простое платье. Никто не поправлял, как я держу нож, и не напоминал, что даме следует есть медленнее.

Я уже поднесла хлеб ко рту, когда горло сжалось. Пришлось отложить ломоть и сделать вид, что грею руки над чашкой. Неужели за этим простым ужином я была свободнее, чем когда-либо за столом собственного мужа?

Терисса заметила, что я замолчала, но не полезла с расспросами. Только подвинула ко мне тарелку поближе.

Я отрезала хлеб и спросила, где поблизости заказывают стекло.

После ужина мы составили короткий перечень необходимого. Большую часть хотелось сделать немедленно, однако пришлось разделить работы на те, без которых нельзя прожить, и те, без которых пока можно обойтись.

Комната у меня уже была.

Дверь в неё запиралась изнутри, сухое бельё пахло старым шкафом, а на столе помещались свеча, документы и записная книжка.

Я поставила чемодан у кровати и впервые за день поняла, что сегодня не придётся никуда ехать.

* * *

Старый план я нашла, когда искала место для второй свечи в вестибюле.

У стены стоял низкий шкаф с перекошенной дверцей. Сверху лежали деревянные крючки, пустая рамка и стопка выцветших объявлений. Я перенесла их на скамью, чтобы освободить ровную поверхность, и заметила за шкафом край большой застеклённой доски.

Она висела слишком низко: видимо, раньше здесь не ставили мебель.

Под пыльным стеклом проступали тонкие линии.

— Терисса, это можно отодвинуть?

Она выглянула из кухни.

— Если за левый край, дверца отвалится. Беритесь снизу.

Шкаф оказался почти пустым. Мы осторожно сдвинули его, и я протёрла стекло сухим краем тряпки.

За ним находился план первого этажа лечебницы.

Я приблизила свечу, не касаясь стекла огнём.

На рисунке были обозначены главный вход, вестибюль, боковое жилое крыло и длинный внутренний коридор. По обе стороны от него располагались восстановительные залы. В нижнем углу виднелись подпись составителя и круглая печать.

Такого подробного чертежа в переданных мне бумагах не было. К акту приложили только границы участка и общий внешний вид здания.

— Этот план соответствует дому? — спросила я.

— Соответствовал. Его ещё при прежней хозяйке повесили, чтобы посетители не блуждали.

Я провела пальцем по стеклу.

По три зала располагались с каждой стороны коридора: нечётные — слева, чётные — справа. Седьмой занимал дальний конец, поперёк остальных помещений.

— Получается, здесь семь залов?

— Всегда было семь.

Я посмотрела на двойную дверь.

За ней весь вечер сохранялась тишина. Мы не открывали её: для того, чтобы подготовить комнату и закрыть окно, идти туда не требовалось.

Теперь мне захотелось хотя бы увидеть то, что я получила.

— Запрет относится к работе залов или входить туда тоже нельзя?

Терисса подошла к табличке и провела пальцем по нижней строке.

— Пользоваться ими нельзя. Осматривать разрешено, если не трогать напольные знаки и устройство порогов. В жилой части я всё проверяю сама, а там с весны не была. Рабочие Дорвея заперли переход после обмеров, ключ увезли.

Я достала латунный ключ.

— Тогда посмотрим от дверей. Если полы покажутся ненадёжными, дальше не пойдём.

— Возьмите лучше фонарь. Со свечой в большом коридоре ничего не разглядите.

Она принесла из своей комнаты небольшой фонарь и зажгла его от кухонного огня.

Замок на двойной двери поддался не сразу. Мне пришлось придержать створку, чтобы снять нагрузку с перекошенного засова. Когда ключ наконец повернулся, изнутри потянуло холодным воздухом и пылью.

Мы переступили через белый порог, стараясь не задеть металлическую вставку.

Коридор выглядел неожиданно целым.

В нём не было рухнувшего потолка, провалившегося пола или груды мусора, которую я уже успела представить. На стенах сохранились выцветшие узоры. Вдоль одной стояли низкие опоры с гладкими деревянными поручнями.

В дальнем конце виднелось высокое окно.

Терисса остановилась рядом со мной.

— Здесь стало светлее, — сказала она.

Я подняла фонарь.

Первые двери находились почти напротив входа в коридор. На левой сохранилась небольшая пластинка с единицей, на правой — с двойкой.

Мы открывали каждую дверь по очереди, оставаясь у порога.

В первом зале стояли широкие скамьи, а по полу шли дуги из светлого камня. Во втором вдоль стен тянулись деревянные опоры разной высоты. Третий оказался почти пустым, если не считать сложенных в углу полотняных чехлов.

Все помещения выглядели заброшенными, но узнаваемыми. Терисса то и дело называла вещь прежде, чем свет фонаря добирался до неё.

— Вон тот поручень всегда скрипел, — говорила она. — Его подтягивали каждую осень. А в четвёртом смотрите под ноги, у двери отколот край плиты.

Отколотый край нашёлся именно там, где она предупредила.

В пятом зале рамы закрывали ставни. В шестом дождь стучал по узкому стеклу над садом, а у стены сохранилась длинная скамья с выгнутой спинкой.

За шестым двери закончились.

Я прошла до высокого окна в конце коридора и остановилась.

За стеклом темнела яблоня. На ветвях держались несколько мелких плодов, и ветер время от времени прижимал к раме мокрые листья.

На плане здесь находился вход в седьмой зал.

Я оглянулась.

Три двери слева. Три справа. Никакого поворота, лестницы или узкого прохода за выступом стены.

— Возможно, к нему попадали через другой зал? — спросила я.

Терисса не ответила сразу.

Она подняла фонарь выше и медленно провела светом по стене возле окна.

— Вход был отсюда.

— А само окно перенесли?

— Здесь не было окна.

Я вернулась в вестибюль, сняла план с двух металлических крючков и принесла его в коридор. Стекло делало доску тяжёлой, поэтому мы поставили её на пол, прислонив к стене.

По чертежу всё совпадало.

Расположение первых шести залов, небольшие ниши для скамей, двери боковых кладовых — всё находилось на своих местах. Только седьмой зал, изображённый в конце, не имел никакого соответствия в доме.

— Его могли разобрать ещё до того, как заперли переход, — предположила я. — Вы бы заметили работы снаружи?

Терисса повернулась ко мне.

— Я здесь жила, госпожа Риоль. Чтобы разобрать дальнюю стену, пришлось бы ходить мимо моей кухни. И я помню этот зал не по рисунку.

Она подошла вплотную к окну.

— У его входа стояла широкая дверь с двумя ручками. Одна выше, другая ниже. Внутри было круглое окно с грушевой веткой на цветном стекле. По вечерам листья отражались на полу.

Её голос сделался тише.

— Я сама закрывала там ставни перед тем, как лечебницу остановили. А прошлой зимой ещё заносила туда чехлы.

Я снова осмотрела кладку.

Можно было заложить дверь и замазать швы. Можно было снять перегородку, объединить комнаты, ошибиться при составлении плана. Однако ни один из этих вариантов не объяснял, почему на месте предполагаемого входа оказалось наружное окно, а сразу за ним — сад.

Мы вернулись в кухню, надели накидки и вышли во двор.

Дождь почти закончился. Терисса держала фонарь, пока я обходила дом со стороны сада и искала выступ, пристройку или хотя бы след старого фундамента.

Ничего похожего не нашлось.

Дальний фасад был ровным. Каменная дорожка проходила вдоль стены без разрыва, яблоня росла так близко, что корни приподняли несколько плит. Кладка вокруг окна потемнела от времени точно так же, как на соседних участках.

Если здесь и стояло ещё одно помещение, снаружи дом не сохранил о нём никакой памяти.

Я не стала трогать фундамент или пытаться проверить стену молотком. Для этого требовался человек, который понимал, как устроены здешние здания изнутри.

Но считать двери я умела.

В вестибюле Терисса поставила фонарь рядом с планом и сняла мокрую накидку.

— Может быть, я чего-то не понимаю в таких постройках, — сказала я. — Пространство иногда бывает больше, чем дом снаружи. Вы говорили, что залы могли меняться. Если их остановили, седьмой мог просто… перестать открываться?

Она медленно покачала головой.

— Когда зал закрывали, дверь оставалась. Можно было не попасть внутрь, но найти её мог любой.

Я посмотрела на тяжёлый латунный ключ в своей руке.

Утром Касрен советовал не трогать главный порог. Тогда это прозвучало как очередное замечание человеку, который непременно всё испортит без его надзора.

Теперь мне хотелось услышать это предупреждение ещё раз и посмотреть, каким будет его лицо, если я спрошу о седьмом зале.

Я разложила рядом акт передачи и старый план. Под пальцами шуршала плотная бумага с ещё свежей печатью магистрата.

Лечебница принадлежала мне вместе со всеми её внутренними пространствами.

На заверенном плане было семь залов. Терисса помнила каждый, и первые шесть мы только что обошли.

Для седьмого в доме больше не существовало даже места.