Врач-попаданка. Невольная жена генерала-дракона

Глава 3. Невольная жена

Слова Рейнара ещё висели в комнате, когда Алина вдруг остро почувствовала, насколько хрупким оказалось её положение.

Не свобода — её у неё не было с той минуты, как она открыла глаза в чужой спальне.

Не оправдание — до него было далеко.

А именно положение: тонкая, почти невидимая грань между женщиной, которую уже можно тащить в подземелье, и женщиной, к которой пока ещё опасно прикасаться без приказа хозяина дома.

И сейчас эта грань проходила через постель раненого генерала.

Кайден смотрел так, словно хотел спорить и понимал, что не может. Арден — так, будто мысленно переставлял фигуры на доске, где Алина только что из пешки стала чем-то менее удобным и более непредсказуемым. Орвин прятал глаза. А Рейнар, откинувшись на подушки, был бледен, ослаблен, но всё равно держал комнату одним взглядом.

Даже раненый, он оставался человеком, вокруг которого строились чужие решения.

— Это неразумно, — первым нарушил тишину Арден.

Голос у него был мягким, но Алина уже успела понять: мягкость у таких мужчин — не доброта, а дорогая обивка на двери, за которой лежит железо.

— Она под подозрением, — продолжил он, не сводя глаз с Рейнара. — И как минимум половина дома убеждена, что именно её нашли рядом с тобой не случайно.

— Половина дома, — устало сказал Рейнар, — слишком часто думает вместо того, чтобы видеть.

— А ты сейчас видишь недостаточно ясно, — отрезал Арден. — Ты потерял много крови.

Кайден дёрнулся, будто собрался поддержать, но промолчал.

Рейнар медленно повернул голову к дяде. В этом движении уже чувствовалась цена — короткая тень боли прошла по его лицу, и Алина заметила, как напряжённо дрогнули мышцы шеи. Но когда он заговорил, голос всё равно остался ровным:

— Поэтому я и не доверяю дому. Только тому, что можно держать перед собой.

Его взгляд скользнул к Алине.

Не обвиняюще.

Не защищающе.

Просто жёстко и прямо.

Будто он и впрямь предпочитал опасность на расстоянии вытянутой руки опасности, которую не видно.

Арден это понял тоже. На скулах у него проступила едва заметная тень раздражения.

— Тогда хотя бы объясни, — сказал он. — Зачем тебе держать здесь её, если уже сегодня утром весь дворец заговорит, что ты спрятал собственную жену после покушения?

— Не спрятал, — сухо поправил Рейнар. — Оставил при себе.

— Разница не сделает историю менее дурной.

— Зато сделает её полезной.

Теперь уже Алина повернулась к нему резко.

Полезной?

Она успела привыкнуть к мысли, что её тут ненавидят, боятся, подозревают. Но не к тому, что её могут ещё и использовать вслух, у всех на глазах, так спокойно, будто речь идёт о печати на документе или передислокации стражи.

Кайден тоже уловил это слово.

— Рейнар, — сказал он глухо, — не смей.

Впервые за всё время в его голосе прозвучала не только злость. Ещё и предупреждение. Почти просьба.

Рейнар чуть прикрыл глаза.

— Выйдите все, — приказал он.

— Нет, — отрезал Кайден мгновенно.

Алина бы даже удивилась, если бы в комнате не стало так тихо. Слово прозвучало резко, почти грубо, но не как бунт вассала против господина. Скорее как срыв человека, который слишком много лет стоял рядом и слишком часто видел, чем заканчиваются подобные упрямства.

Кайден шагнул ближе к постели.

— Я уже оставил вас наедине один раз, — произнёс он. — И этого более чем достаточно.

— Ты оставил меня наедине с той, кто зашил мне бок и не дала сгореть заживо, — спокойно сказал Рейнар. — Мог бы быть признательнее.

— Мог бы, — сквозь зубы согласился Кайден. — Если бы не видел, как она смотрит, говорит и двигается так, словно её подменили прямо у меня на глазах.

У Алины похолодели пальцы.

Арден не вмешивался. Только переводил взгляд с одного на другого, и именно это было хуже всего: он не тратил сил на спор, он собирал факты.

— Кайден, — тихо сказал Рейнар.

В этом тоне не было ни крика, ни угрозы. Но после него друг генерала застыл.

— Вон.

На этот раз Кайден не спорил сразу. Только посмотрел сначала на Алину, потом на Рейнара. Во взгляде было столько недоверия, злости и чего-то почти личного, что Алине на секунду стало не по себе. Не потому, что он её ненавидел — к этому она уже начала привыкать. А потому, что в этой ненависти слишком ясно слышалось: он боится за Рейнара так, как боятся только очень близкие люди.

Арден поклонился едва заметно.

— Если тебе станет хуже, я буду в соседней гостиной.

— Если мне станет хуже, — отозвался Рейнар, — она скажет об этом раньше вас.

Это был не комплимент. Не защита.

Просто очередной факт, который всем здесь приходилось проглотить.

Они вышли. Орвин — последним, почти боком, как человек, который мечтает исчезнуть из чужой беды до того, как беда вспомнит его имя. Дверь закрылась. Щёлкнул замок или показалось — Алина не поняла.

Они снова остались вдвоём.

Ночь за окном успела стать глубже. Сад за распахнутой створкой тёмным пятном уходил в холодную черноту, и сырой воздух понемногу вытеснял запах крови, свечей и лекарств. В комнате стало легче дышать. Или, может, просто тише.

Алина не шевелилась.

Она устала так, что ноги подрагивали, а в висках звенело. Но садиться без приглашения не стала. И подходить ближе — тоже.

— Полезной? — переспросила она наконец.

Рейнар смотрел на неё пристально, как смотрят на то, что всё ещё не решили — оружие это, ловушка или неожиданная удача.

— Вы слышали.

— Услышала. Но не уверена, что мне понравился смысл.

— А вам обязательно должно нравиться?

— Желательно, если речь идёт о моей шее.

Уголок его губ чуть дрогнул. Почти незаметно. Но после этой ночи Алина уже начала различать у него такие вещи: мимолётную насмешку, вспышку раздражения, тень боли, которые другой человек пропустил бы.

— Ваша шея, — сказал Рейнар, — останется на месте, пока вы мне нужны.

— Удивительно обнадёживающе.

— Не люблю лгать.

Это прозвучало так спокойно, что Алине захотелось или рассмеяться, или запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Она ограничилась тем, что сложила руки на груди — движение вышло чуть резче, чем следовало.

— Хорошо. Тогда и я не стану. Мне совершенно не нравится быть запертой в крыле человека, которого все считают моей жертвой.

— Не все.

— Достаточно многие.

— Это не меняет сути.

— Суть, милорд, в том, что вы только что велели держать меня здесь, будто ценную улику. Или личную игрушку. Я пока не решила, что оскорбительнее.

В золотых глазах что-то мелькнуло. Не гнев. Скорее одобрение опасной формы.

— Не игрушку, — сказал он.

— Какое облегчение.

— Жену.

Слово ударило тише, чем мог бы крик, и куда больнее.

Алина замерла.

О да. Она успела забыть об этом за кровью, иглами, ожоговым жаром и чужой смертью, которая всё никак не наступала. Не переставала понимать — забыть не могла. Но отодвинула. Как отодвигают неотложное, если рядом есть ещё более срочное.

Жену.

Чужое кольцо на пальце вдруг стало тяжелее.

— Вашу жену, — медленно повторила она. — По-моему, весь дворец старательно делает вид, что этого брака не существует.

— Дворец много чего старательно делает, — сухо сказал Рейнар. — Но брак существует.

— Для вас?

— Для закона. Для рода. Для тех, кто только и ждёт повода объявить мой дом слабым. Этого достаточно.

Алина смотрела на него молча.

Вот оно.

Не романтика. Не внезапное доверие. Не прихоть раненого мужчины, которому взбрело держать подозреваемую поближе.

Политика.

Род.

Дом.

Имя.

Она знала эту логику, хотя никогда не жила среди титулов и гербов. Просто в любой системе, где у людей есть власть, всегда найдётся момент, когда живой человек становится не только собой, но и знаком, флагом, формальностью, рычагом. На скорой таким рычагом могла быть бумага, подпись, отказ от госпитализации. Здесь — жена генерала.

— И если вашу жену повесят за покушение, — тихо сказала она, — это будет выглядеть как?

Он ответил сразу:

— Как признание, что мой дом проглядел заговор у себя под носом. Что враги подобрались ближе, чем должны были. Что жена генерала могла поднять руку на мужа — и никто этого не заметил. Или что её подставили — и это тоже никто не заметил. Любой из вариантов делает меня слабее.

Слабее.

Он произнёс это без горечи, без самолюбивого раздражения. Просто как человек, привыкший оценивать урон трезво.

Алина опустила взгляд на свои пальцы. На чужое кольцо. На тонкое запястье, где кожа всё ещё хранила память о браслетах, которых на ней сейчас не было.

— Значит, вам нужна не я, — сказала она. — Вам нужна жена.

— Сейчас вы и есть она.

Фраза прозвучала страшно именно своей простотой.

Алина медленно подняла глаза.

— Вы так легко это говорите.

— А вы думали, я стану облегчать вам правду?

— Я думала, вы хотя бы уточните, какую именно женщину собираетесь держать рядом: ту, что была до этой ночи, или ту, которую видите сейчас.

На этот раз молчание затянулось дольше.

Рейнар не отвёл взгляда. Боль снова потянула черты его лица, но он даже не пошевелился. И в этом неподвижном, внимательном молчании было столько напряжения, что Алина почти физически почувствовала, как между ними натягивается ещё одна невидимая нить.

— Если бы я считал вас прежней Элирией, — сказал он наконец, — вы бы уже сидели под стражей внизу. Не здесь.

— Какая честь.

— Не честь. Проблема.

— Для кого?

— Для обоих.

Её сердце один раз ударило слишком сильно.

Вот теперь это было честно.

Не доверие.

Не симпатия.

Проблема.

Но уже общая.

Алина медленно подошла к окну, остановилась у распахнутой створки и позволила холодному воздуху коснуться лица. Сад внизу пах мокрой землёй, камнем и чем-то ночным, густым, что здесь, в этом мире, называлось, наверное, иначе, но всё равно оставалось тем же — дыханием тёмной земли перед рассветом.

— Предположим, — сказала она, не оборачиваясь, — я соглашусь сидеть здесь тихо и играть в вашу жену, пока вы не оправитесь. Что потом?

— Потом посмотрим, кто из нас доживёт до этого “потом”.

— Вы невыносимо обнадёживающий человек.

— А вы, как я заметил, всё ещё здесь.

Она обернулась.

— Не по своей воле.

— Разве?

Вопрос был брошен негромко, но попал точно.

Конечно не по своей, хотела сказать Алина.

Конечно, её никто не спрашивал — ни когда она умерла в машине скорой, ни когда проснулась в чужом теле, ни когда оказалась над раненым генералом с руками в крови, ни когда он приказал запереть её в своём крыле.

Но если убрать всё лишнее, останется ещё одна правда.

Она действительно не могла уйти.

Не только потому, что за дверью её, возможно, ждали обвинения и верёвка. И не только потому, что Рейнар всё ещё оставался тяжёлым пациентом. А потому, что именно рядом с ним, в сердце этой беды, у неё был хоть какой-то шанс понять, кто такая Элирия, что случилось в галерее и почему её собственная новая жизнь началась с чьего-то покушения.

— Вы хотите договор, — сказала она.

— Наконец-то.

— Я хочу условия.

— Говорите.

Она подошла ближе. Не вплотную — настолько, чтобы видеть его лицо без полумрака, но не чувствовать кожей тепло его тела. Теперь, когда опасный жар немного отступил, он выглядел не мягче, а только яснее. Резче. Сильнее. И как-то особенно несправедливо красиво для человека, который привык превращать даже слабость в инструмент.

— Во-первых, — сказала Алина, — меня не тащат на допрос посреди ночи и не бросают в подвал “до выяснения”.

— Это и без того уже не случится.

— Во-вторых, мне не мешают следить за вашим состоянием.

— Пока вы действительно следите, а не ищете удобный момент добить — не мешают.

— Какое трогательное доверие.

— Экономьте язвительность. Вам она ещё пригодится.

— В-третьих, — продолжила Алина, будто не слышала, — если кто-то снова попытается вас убить, вы не скрываете от меня то, что может быть важным. Ни письма. Ни странные визиты. Ни старые семейные тайны, о которых все предпочитают молчать.

— Это уже не одно условие.

— Значит, считайте пакетом.

Он смотрел на неё несколько секунд, потом очень медленно кивнул.

— Принимается. Теперь мои.

Алина внутренне собралась.

— Первое. Вы останетесь в этом крыле и не попытаетесь бежать, даже если решите, что нашли удобную лестницу, окно или достаточно глупого слугу.

— Впечатляюще низкое мнение обо мне.

— Я предпочитаю не ошибаться в опасных людях.

Он сказал это без издёвки.

Опасных.

Интересно, он тоже уже отнёс её к таким?

— Второе, — продолжил Рейнар. — На людях вы останетесь Элирией. Ни провалов в памяти, ни странных признаний, ни внезапной честности.

— Вам так важно, чтобы все продолжали считать меня вашей прежней женой?

— Мне важно, чтобы они не начали задавать вопросы, на которые у нас нет ответов.

У нас.

Слово прозвучало мимоходом. Но Алина всё равно его услышала.

— И третье?

— Вы не солжёте мне в том, что касается этой ночи.

— Я и так не знаю всего.

— Тогда не лгите тем, что знаете.

Она хотела ответить резко, но не смогла.

Потому что именно это условие оказалось самым трудным. Не побег. Не игра в чужую роль. Не чужое имя.

А честность перед человеком, который и без слов чувствовал: перед ним не та женщина, на которой он женился.

Алина отвела взгляд первой.

— Хорошо.

— Хорошо? — переспросил он тихо.

— Да. — Она заставила себя посмотреть на него снова. — Но у меня тоже есть ещё одно условие.

— Смело.

— Когда вы снова полезете вставать с постели, делать это будете только после моего разрешения.

Тишина продержалась одно мгновение.

Потом у него всё-таки дрогнули губы — на этот раз явственнее.

— А вы уверены, что не командуете моей армией?

— Пока нет.

— Жаль.

Это прозвучало так неожиданно сухо и живо, что она почти не сдержала ответную усмешку. Почти.

И именно в эту секунду на её запястье вспыхнула боль.

Резкая. Не режущая — обжигающая.

Алина вздрогнула и инстинктивно схватилась за руку.

Под кожей, чуть выше кисти, проступал свет.

Сначала тонкий, как нить под снегом.

Потом — ярче.

Она отдёрнула рукав и увидела браслет.

Не тот, что можно было снять или расстегнуть. Золотистый узкий обод, словно выросший прямо из света на коже. Тонкий рисунок шёл вокруг запястья, переплетаясь в крошечные знаки, которых она не знала, но почему-то сразу почувствовала в них что-то древнее и безжалостно точное.

Рейнар сел слишком резко.

На этот раз боль всё же пробила его лицо, но он будто не заметил.

На его собственной левой руке, там, где раньше Алина не видела ничего, вспыхнул точно такой же свет.

Несколько ударов сердца они молча смотрели друг на друга.

Потом он сказал очень тихо:

— Нет.

Это было первое слово за всю ночь, в котором прозвучало не просто напряжение, а настоящий, холодный гнев.

— Что это? — спросила Алина.

— Поздно, — отрезал он.

— Что значит поздно?

Он опустил взгляд на браслет, и золотой свет отразился в его глазах так, что на миг стало ясно: этот мужчина знает о случившемся куда больше, чем хотел бы признать.

— Наш брак, — сказал он, — был скреплён клятвой рода.

Алина не шевельнулась.

— И?

— И клятва спит, пока союз формален. Она просыпается только в одном случае.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.