Ешкин Серафим

Глава 1, в которой я пью кофе и ни о чем не подозреваю

Вообще-то я психолог. Самый обыкновенный. Почти. Имея в активе диплом, удобное кресло (кушетку я так и не завела) и привычку заваривать чай покрепче, когда клиент решается поделиться чем-то особенно душераздирающим, я мало чем отличаюсь от коллег. В моей жизни всё, как у людей: ипотека, четырехлетняя Варя, вечная привычка откладывать покупку краски для волос на «потом».

Только вот есть деталь, о которой я молчу даже в ванной перед зеркалом, тщательно избегая собственного взгляда.

Я привыкла быть «негромким монохромом». Мой рост — метр семьдесят, идеальная высота, чтобы благополучно растворяться в тени, когда не хочется, чтобы тебя разглядывали. Светлые волосы, вечно стянутые в небрежный узел — у меня никогда не находится лишних десяти минут, чтобы договориться с этими непослушными прядями. Лицо овальное, с тонкими скулами, проступающими особенно остро в дни, когда я пропускаю обед из-за плотной записи. Но главное — глаза. Светло-голубые, миндалевидные, цвета предрассветного океана, в котором тонут даже самые отчаянные тайны. Я прячу их за стеклами очков, ибо люди пугаются, стоит мне посмотреть чуть глубже, чем того требует этикет. В этой привычке скрываться, наверное, вся моя суть. Или моё проклятие.

В тот день я пила кофе. Обычный напиток с молоком, налитый в мою любимую кружку — чуть треснувшую с краю, но оттого не ставшую менее дорогой. Варин подарок на день матери. Варе четыре, и она искренне считает, что кружка с единорогом — лучшее, что может случиться с человеком. Единорог — отличный союзник, когда имеешь дело с реальностью, где у каждого встречного есть не только биография, но и «интерфейс» из серых сущностей, вцепившихся в плечи.

Я смотрю на неё и думаю: она права. Четырёхлетние дети, ещё не научившиеся врать и забывать, ближе всех к истине. Они смотрят на мир и видят, как даже самый обыденный предмет обретает душу, стоит лишь в него достаточно сильно поверить. А потом мы вырастаем — и перестаём это замечать.

— Мама, смотри, — говорит Варя, протягивая пластилиновый комок.

— Это зайчик. Он устал.

— Почему он устал?

— Потому что он много бегал, — она смотрит на меня серьёзно, наклонив голову набок. — Он просто хотел найти свой дом.

Я беру зайчика — тёплого от её ладоней, податливого, и правда уставшего на вид.

— Пусть отдохнёт, — говорю я. — У нас есть место.

Варя кивает, возвращаясь к своему пластилиновому творчеству. А я смотрю на неё: на волнистые, светлые с русыми прядями волосы, ниспадающие на плечи; на ясные голубые глаза, смотрящие на мир с такой серьёзностью, будто она уже знает нечто, скрытое от меня; на мягкую, трогательную в своей естественности улыбку. Бледная кожа с нежным румянцем — она у меня светлая, как фарфор. И я чувствую, как внутри разливается что-то тёплое и тихое. Любовь, простая, без условий, без «если». Такая, какой она бывает, пока мы не научились её усложнять.

За окном — летнее марево. Жара, от которой даже воробьи попрятались в кустах, притихнув до лучших времён. Хочется арбуза — большого, холодного, чтобы есть его ложками, сидя на полу перед телевизором. Мечты у психологов, как видите, крайне скромные.

И тут — холод.

Представьте: на улице плюс тридцать, на мне лёгкое платье, Варя в одних трусах бегает по квартире — а у меня по позвоночнику пробегает ледяная струя. Будто кто-то, открыв дверь в морозильник, забыл её закрыть. Морозильник, находящийся в другом измерении.

Я ставлю кружку. Прислушиваюсь.

— Ну и кто там? — спрашиваю я у потолка.

Потолок, верный своей привычке, молчит. Но тяжесть, повисшая в воздухе, не уходит. У Вселенной есть пункт в расписании: «Доставить весть. Травматично, но эффективно». И мой номер, видимо, сегодня выпал в лото судьбы.

Я психолог. Ёшкин серафим, я должна верить в доказательную медицину, в когнитивно-поведенческую терапию и силу рационального мышления. Проблема в том, что я — проводник. Я вижу структуру реальности: смотрю на человека и понимаю, где у него «дырка» в энергетике, где стоит заплатка, а где сидит кто-то чужой, довольно жмурясь от моих попыток его заметить. Клиентов это лечит, мужа — бесило, но я привыкла. Я думала, это всё, что мне дано: чувствовать людей и иногда — чистить их поля.

Я помню себя в пять лет: я смотрела на прохожих и видела над ними свечение. Разное — у кого серое, у кого жёлтое, у кого чёрное, как смола. Я была уверена, что это видят все. В семь лет спросила у мамы, почему над дядей в автобусе такой грязный дым. Мама велела не выдумывать. Я замолчала и научилась не говорить, но видеть — не перестала.

Но то, что происходило по ночам последнее время, выходило за рамки привычного. Будто кто-то решил обновить мою внутреннюю систему, даже не потрудившись спросить согласия.

— Устала от тебя, — бормочу я, адресуя это пустоте. — Иди к другому, занимайся своими делами.

Но холод лишь наглее устраивается в углу, как незваный гость, решивший требовать чаю до самого рассвета. Я наливаю ещё кофе, пытаясь отогнать дурные мысли, но за спиной, между лопатками, что-то настойчиво вибрирует. Это не нервы. И точно не профессиональная деформация. Крылья? Нелепость какая-то. Но, судя по тому, как дрожит воздух вокруг, — очень даже настоящая нелепость, отчаянно просящаяся наружу.

Пока — лето, жара, единорог на кружке, зелёный зайчик, покоящийся на ладони дочери. И я, всё ещё наивно думающая, что жизнь продолжит течь «как всегда».

Дорогой читатель, поверь, всё будет хорошо. В конце. А между началом и финалом нас ждет тот ещё аттракцион. Я психолог-проводник, в конце концов. Если я не справлюсь, тогда вообще непонятно, у кого из нас есть хоть какой-то шанс.

Глава 2 в которой я заболела

Я заболела.

Температура, подскочившая с такой пугающей внезапностью, будто кто-то грубо щелкнул невидимым тумблером, накрыла меня вечером того же дня. Горло распухло, превратившись в пылающий грецкий орех, ухо стреляло, заставляя видеть перед глазами разноцветные искры, а голос пропал — безвозвратно. Я открывала рот, пытаясь выдавить хоть какой-то звук, но из горла вырывалось лишь сиплое, надрывное шипение, напоминающее свист проколотого воздушного шарика.

Я лежала в кровати, бессмысленно уставившись в люстру: три плафона, один из которых неприятно пожелтел от времени. «Надо бы помыть», — промелькнула мысль, сработавшая как защитный механизм. Психологи называют это смещением: когда внутри всё рушится, мозг судорожно цепляется за пыль, за неглаженные рубашки, за капающий кран. Я называю это «давайте не будем о главном». А главное — ледяная пустота в груди. Я пила чай, но он казался лишь обжигающим кипятком, не способным согреть даже воздух вокруг меня. Казалось, где-то в моих легких поселилась зима, распространяющаяся по квартире с каждой моей попыткой вздохнуть.

Перед тем как уложить Варю, я с трудом, дрожащими пальцами, набрала мужу сообщение. Не имея возможности говорить, я надеялась хотя бы на то, что текст достучится до него быстрее, чем слова.

«Купи, пожалуйста, лекарство. Горло болит, температура высокая. Что угодно, лишь бы стало легче».

Прочитав, он промолчал.

Я ждала. Минуту, две, десять… «Может, он уже едет в аптеку? Может, застрял в пробке?» — я цеплялась за эти мысли, как утопающий за дырявый плот. Мы всегда склонны придумывать оправдания тем, кого любим, даже когда реальность кричит об обратном. Верить — легче, чем признать крах. Ведь без этой иллюзорной надежды жить становится невыносимо страшно.

Варю, едва держась на ногах, я всё же уложила. Тело, превратившееся в кусок раскалённого свинца, слушалось с трудом. Она обняла меня, прижавшись горячей щекой — маленькие дети всегда так делают, словно чувствуя, где болит — и прошептала:

— Мама, поправляйся. Я буду тихо лежать.

«Тихо лежать». Моя дочь, обычно не засыпающая без трёх сказок, длинных разговоров о жизни и бесконечных просьб попить воды, сказала «тихо лежать». Священный ритуал, нерушимый, как закон природы, — и она отменила его ради меня. Просто обняла, прижалась и уснула, совершив свой маленький, незаметный подвиг. Я смотрела на её длинные ресницы, на разомлевшее во сне лицо и думала: вот она, чистая любовь. Не требующая ничего взамен. Просто «я рядом».

Я поцеловала её в лоб, поправила одеяло, и тут — поворот ключа в замке. Артём пришёл.

Шаги, прошелестевшие по коридору, были тяжёлыми и уверенными. На кухне послышалось шуршание пакетов, звон посуды. Я почувствовала такое острое, почти физическое облегчение, что едва не расплакалась. Сейчас он зайдёт, принесёт лекарство, коснётся моей руки, скажет: «Ну что же ты, родная, сейчас всё исправим». Он ведь видел сообщение. Он знал, что мне плохо.

Я ждала пять минут. Десять. Полчаса. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это был первый звоночек, прозвучавший с такой громкостью, что его можно было принять за пожарную сирену. Но я, находясь в бреду при температуре под сорок, работала в аварийном режиме, отчаянно отрицая очевидное.

Я встала. Ёшкин серафим, не спрашивайте как. В такие моменты понимаешь: человеческий организм — крайне неэффективная конструкция, если у тебя внутри не хватает заряда батареи, чтобы заставить ноги идти, а волю — не сдохнуть на пороге. Я поползла по коридору, опираясь на стены, хватаясь за косяки, отдыхая на полпути, потому что ноги отказывались держать. Если бы кто-то, спрятавшись за углом, снимал это на видео, я бы точно победила в номинации «Самое жалкое зрелище года».

Доползла до кухни.

Он сидел за столом, уткнувшись в телефон. На экране кто-то смешно падал в бассейн — я слышала звук, похожий на нелепый хлопок.

Я вгляделась в него, надеясь найти хоть след сочувствия, хоть искру тепла, которая всегда пульсирует в поле живого человека. Но над его головой не колыхалось ни единого энергетического лепестка. Пустота. Идеально чистая, стеклянная пустота — самый страшный тип людей. Те, у кого внутри нет даже эха, чтобы откликнуться на чужую боль. Он был абсолютно, пугающе герметичен.

— Ты… купил… лекарства? — прохрипела я, едва шевеля губами.

Он поднял глаза. Спокойно, безразлично. Так смотрят на назойливую муху, мешающую смотреть смешные видео.

— Нет. Не купил.

Отвернулся. И засмеялся.

Я стояла в дверях кухни, в потрёпанной ночной рубашке, горящая, как свеча, и смотрела на человека, смеющегося над роликом, пока его жена едва дышит в двух метрах от него. Пакеты, принесённые им, оказались набиты едой. Для себя. Не для меня.

Я не заплакала. Наверное, потому что внутри стало так больно, что слёзы, не находя места, просто не помещались. Как в комнате, до отказа заставленной мебелью — уже не впихнуть ни стула.

Я развернулась и поползла обратно. В кровать к тишине, наступившей в доме.

Первый урок, преподанный мне жизнью, был усвоен. Это было больно, унизительно и совершенно не похоже на то, о чём писали в книгах по психологии. Но впереди, как я теперь понимала, меня ждала полная программа курса молодого бойца. И, кажется, у меня не было выбора, кроме как стать лучшей ученицей.

Глава 3, в которой я делаю выбор в пользу тишины

Артём существовал рядом, подобно пришельцу с другой планеты, случайно занесённому в нашу орбиту. Он не был злым — он был тотально, пугающе занят собой. Когда я просила о помощи, он лишь рассеянно кивал, не отрываясь от экрана телефона, и забывал о сказанном спустя минуту. Его равнодушие было не осознанной жестокостью, а ледяной стеной: он попросту не допускал мысли, что мои проблемы могут требовать частицы его времени. «Потом, — бросал он, даже не поднимая глаз. — Я занят проектом». В его мире существовали лишь графики и цифры, а я со своей лихорадкой в них совершенно не вписывалась.

Я больше не просила. Гордость, очнувшись от долгой спячки, заняла оборону. Странная штука эта гордость: она приходит, когда всё внутри уже выжжено дотла, и с пафосом объявляет: «Теперь я буду тебя защищать». Спасибо, дорогая, но где ты была, когда я, разбитая, ползла по коридору, моля о глотке элементарного участия?

Варя лечила меня по-своему. Приносила книжки, гладила по волосам, шепча: «Мама, ты просто устала, сейчас я тебя подлечу». Она расставляла вокруг кровати свои игрушечные баночки и кубики, старательно копируя мои же движения, когда я провожу сеансы. Она не понимала, что со мной, но чувствовала: мама «нецветная» и грустная. Она не была мудрецом, она была просто напуганным ребенком, пытающимся вернуть привычный мир, играя в «доктора». Я глотала этот «лечебный воздух» и улыбалась. Не потому, что верила в игрушки, а потому, что её попытка защитить меня была единственным якорем, удерживающим от окончательного срыва.

На третий день температура, наконец, отступила, оставив после себя лишь звенящую пустоту в голове. Физическая слабость никуда не делась — ноги всё ещё дрожали, а в глазах темнело от каждого резкого движения, — но холодное осознание предательства оказалось действеннее любых антибиотиков. Адреналин, вспыхнувший в крови при мысли о том, что ждать помощи больше не от кого, буквально вытолкнул меня из постели.

На четвёртые сутки я поднялась, потому что оставаться в этой кровати, пропитанной запахом собственной беспомощности, стало невыносимо. Я долго стояла под ледяными струями душа, пытаясь смыть остатки лихорадки. Посмотрела на себя в зеркало, ожидая увидеть нечто катастрофическое. Оттуда смотрела женщина — похудевшая, бледная, с тенями под глазами, будто её переехал каток. Но глаза… глаза были живыми. В них больше не было той наивной слепоты, что долгие годы застилала мой взгляд.

— Ну что, — сказала я своему отражению, не мигая. — Давай жить дальше.

Мой день рождения пришёлся на середину июля. Жара стояла невыносимая. Варя, сидя на полу, украшала комнату бумажными гирляндами. Она вешала их криво, на разной высоте, с трудом дотягиваясь до стены, но в этом было столько старания, что у меня перехватило дыхание. Я смотрела на неё и думала: «Хотя бы один человек в этом доме любит меня. По-настоящему. Без условий и театральных жестов».

Раздался звонок в дверь. Он пришёл с букетом роз. Огромным, перевязанным широкой лентой. Красиво. Дорого. Я смотрела на них и чувствовала не радость, а подступающий холод. Букет казался не подарком, а горьким упрёком. Ведь ещё вчера я умоляла его: «Артём, в машине надо поменять масло, мотор ревёт, я боюсь встать на трассе», — но тогда он не услышал. А сегодня он принёс розы, словно они могли заменить мою безопасность.

— С днём рождения, — сказал он, протягивая цветы с той улыбкой, которую обычно приберегал для демонстрации «идеальной семьи» перед друзьями. — Спасибо.

Я взяла букет. Розы пахли приторно-сладко, почти тошнотворно — так пахнут цветы на похоронах, когда их слишком много, чтобы скрыть пустоту.

— А масло? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Какое масло?

— В машине. Я же говорила вчера. Это критично.

— А-а, — он махнул рукой, даже не глядя на меня. — Потом. Сегодня твой день рождения, не начинай портить праздник.

Я стояла с розами в руках, чувствуя их вес, и вдруг всё встало на свои места. Он выбрал цветы, потому что это красиво. Потому что их видят все, их можно сфотографировать для соцсетей, ими можно купить мою лояльность здесь и сейчас. Масло — это невидимая, тихая забота. Масло — это «я помню, что тебе нужна безопасность». А цветы — это «я хочу, чтобы ты была благодарной, не требуя от меня лишних движений».

— Поставь их в воду, — бросил он, уходя к своему ноутбуку.

Я стояла посреди кухни, чувствуя себя так, будто меня погладили по голове и дали конфетку вместо ужина. Конфетка была сладкой, но ужин, которого я ждала — элементарного уважения к моей просьбе, — был мне нужнее. Я смотрела на эти розы, и они казались фальшивыми декорациями в театре, где давно уже не показывают ничего настоящего.

Варя подошла, понюхала розы и нахмурилась:

— Они не пахнут радостью, мама. У тебя глаза опять как будто плачут, хотя ты улыбаешься.

— Нет, что ты, зайка, — я натянула привычную улыбку, которая уже начала колоть изнутри. Варя не была провидцем — она была лишь четырехлеткой, чья детская интуиция стала её единственной защитой от холода в нашем доме. Она видела эту фальшь острее, чем кто-либо другой. — Я просто устала.

— Хочешь, я нарисую тебе цветы? — спросила она. — Такие, какие ты любишь?

— Да, — выдохнула я. — Нарисуй.

Она нарисовала ромашки — кривые, разноцветные, с огромными стеблями, тянущимися к такому же кривому солнцу. «Это тебе, мама, потому что я тебя люблю».

Я повесила рисунок на холодильник. Думая о Варе, о её кривом зайчике, о рисунках, я чувствовала острый укол вины. Как психолог, я понимала: такое пронзительное внимание к моему состоянию — не признак «особой мудрости» ребёнка. Это тревожный симптом. Она была вынуждена повзрослеть раньше срока, чтобы просто выжить в этом эмоциональном вакууме. Я видела в её глазах не дар, а отражение собственного эгоизма, заставившего маленького человека стать терапевтом для своих родителей.

На следующий день я, не говоря ни слова, сама загнала машину в сервис. Парни-механики смотрели на меня с сочувствием: «Сами, девушка? А муж где?». Я лишь пожала плечами. Когда я ехала обратно, в машине играло радио, солнце заливало лобовое стекло, и я осознала: я справилась. Я села, поехала и сделала. Земля не разверзлась. Мир не рухнул. Наоборот, впервые за долгое время он стал понятнее.

Цветы, оставленные без внимания, завяли через три дня. Они поникли, лепестки опали на подоконник, превратившись в пыль. А рисунок Вари остался.

Артём вечером прошёл мимо холодильника, даже не взглянув на ромашки. Он не заметил ни засохших роз, ни новых рисунков, ни того, что я больше не жду от него ни звонков, ни помощи. Он видел только то, что хотел видеть.

И тогда я поняла: я больше не буду пытаться достучаться до человека, который смотрит сквозь меня. Мой выбор был сделан. Не громко, не с криками и битьём посуды, а тихо — внутри, в тот момент, когда я выбросила завядшие розы и оставила рисунок. Это был первый шаг к свободе, о которой я ещё боялась даже мечтать.

Глава 4, в которой время превращается в дёготь

Артём ушёл в конце августа.

Тот день был пропитан предчувствием осени: воздух стал суше, а солнце — длиннее и печальнее. Он собирал вещи неспешно, с какой-то пугающей, почти хирургической аккуратностью, словно готовился не к распаду семьи, а к заурядной командировке в другой регион. Я стояла в дверном проёме прихожей, наблюдая, как он методично укладывает кроссовки в пакет, и чувствовала, как внутри меня что-то немеет. Четыре года брака, общие счета, бессонные ночи над кроваткой Вари, купленные на распродажах шторы — всё это сейчас сжималось до размеров двух пакетов из супермаркета и одной потрёпанной спортивной сумки.

— Не злись на меня, — бросил он, даже не обернувшись.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок — сухой, окончательный звук, отрезавший прошлое от настоящего. В квартире воцарилась тишина. Это была не та уютная тишина, когда все спят, а та, что возникает в помещении, откуда вынесли всю мебель: гулкая, пустая, звенящая пустота, в которой каждое моё движение казалось неуместным.

Варя была у моей мамы — я отвезла её в гости ещё утром, словно предчувствуя крах. Я осталась одна. Впервые за годы тишина была не даром, а пыткой. Она была такой плотной и громкой, что я, не выдержав, сползла на пол в прихожей и застыла, охваченная параличом. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Я не знаю, как жить дальше».

Первые два дня я не вставала с дивана. Время превратилось в дёготь — тягучее, вязкое, лишённое всякого смысла. Я смотрела в потолок до тех пор, пока не начала различать каждую микротрещину в побелке. Они складывались в замысловатые карты, в линии жизни, которые кто-то — высший или случайный — начертал прямо над моей головой.

На третий день позвонила мама.

— Как ты? — спросила она, и в её голосе дрогнуло что-то, чего я раньше никогда не слышала — настоящий страх за своего ребёнка.

— Нормально, — ответила я. Мой голос звучал чуждо, словно запись на старой кассете, случайно попавшая в эфир.

— Я приеду.

— Не надо, мам. Пожалуйста.

— Я приеду, — повторила она так, что я поняла: спорить — значит тратить последние крохи сил.

Она приехала с домашним супом, пахнущим детством и безопасностью. И с Варей. Дочь влетела в квартиру, как маленький ураган, с разбегу врезалась в меня и обхватила ноги, прижавшись горячей щекой к моим коленям:

— Мама, я соскучилась! Я тебя люблю!

И в этот момент бетонная плита, сжимавшая мою грудь, треснула. Маленькие руки, тёплые и живые, обнимали меня так крепко, словно пытались удержать от падения в бездну. Она смотрела снизу вверх — ясные, чистые глаза, в которых не было ни капли жалости. Только любовь. Чистая, не требующая объяснений и доказательств.

Я наклонилась, зарылась лицом в её волосы и заплакала. Не по Артёму. А по той простой истине, которую поняла только сейчас: всё, что мне нужно для спасения, уже здесь. Мама, стоявшая в дверях, тихо поставила кастрюлю на плиту.

— Солнце, я завтра заеду, — сказала она и ушла, оставив нас в тишине, которую уже не нужно было заполнять ложью.

На четвёртый день я пошла в душ. Стоя под струями воды, я впервые за эти дни почувствовала своё тело. А потом пошла на кухню. Сварила кофе, села за стол. И вдруг замерла с ложкой в руке.

Я поняла, что не знаю, сколько сахара класть. Сахар в кофе всегда клал Артём. Он делал это почти механически, с той уверенностью, которая меня когда-то подкупала: «Тебе две, как ты любишь». Я привыкла доверять ему даже такие мелочи, не задумываясь о собственных предпочтениях. А теперь, оставшись одна, я стояла над кружкой и не могла вспомнить: одна или две?

Вот так, оказывается, выглядит настоящий разрыв. Без драмы, без битья посуды, как в дешёвом кино. Ты просто просыпаешься утром, стоишь на кухне в полной тишине и понимаешь, что не помнишь сколько сахара класть в кофе. Ты настолько привыкла быть «частью», что забыла, как быть «целым».

Я зачерпнула ложку, помедлила и высыпала её в кофе. Сделала глоток. Слишком горько. А потом взяла сахарницу снова. В этот раз я положила ровно столько, сколько захотела сама.

Это был мой первый кофе за последние четыре года, вкус которого выбрала я.

Позвонила подруга.

— Приезжай, — сказала она.

— Не надо ничего говорить. Просто приезжай.

Я сидела у неё на кухне, глядя в окно. Мы молчали около часа. Она не пыталась «лечить» меня советами — она просто была рядом, согревая пространство своим присутствием.

— Ты не умрёшь, — сказала она наконец, глядя в свою кружку. — Тебе кажется, что это конец света, но это просто боль. Она пришла, погостит и уйдёт. Главное — не застревай в ней. Чувствуй, плачь, бейся головой об стену, если надо. Но не строй в этой боли дом.

Когда я уже стояла в дверях, собираясь уходить, она добавила:

— Когда мир рушится, ты — остаёшься. Не он. Ты.

Я шла домой, повторяя эти слова как мантру: «Я остаюсь. Я остаюсь».

Дома я отпустила няню. Варя уже спала, разметавшись по кровати. Я поправила ей одеяло, поцеловала в лоб. Она, что-то пробормотав во сне, перевернулась на другой бок. Живая. Тёплая. Моя.

Ночью я сидела на кухне, наедине с собой, и думала: странно. Варя спит, мама уехала, квартира затихла, а я всё ещё здесь. Я не развалилась на части, просто сижу и дышу. И это уже победа.